Глава 21

Рукопись Вэй Ина, исписанная его царапающим почерком и украшенная слишком большим количеством пятен, чтобы о них было прилично упоминать, ждет его на краю стола. Ему сложно завершить чтение этой книги, но система, которую Вэй Ин предлагает на этих страницах, будет неоценима в ближайшие годы, скорее всего она станет стандартом для усмирения трупов, который крайне необходим в эти неспокойные времена.

Он вставляет закладку с пионом между плотными страницами, не в силах удержаться, глядя еще раз на символы, так быстро написанные в плохо выровненном столбце, слова сливаются друг с другом. Здесь тоже есть рисунки. Цветок пиона и три страницы назад - очаровательное изображение Юаня в детстве.

Он не может показать это Юаню. Он не сможет ответить на вопросы, которые обязательно возникнут у ребенка. Не без нарушения слова, которое он дал брату. Однажды он сможет все рассказать. Когда Юань подрастет и вместе они будут просматривать эту книгу, он укажет на крохотное изображение ребенка.

Отложив кисть, он закрывает книгу, запечатывая размышления Вэй Ина до сегодняшнего вечера. Он не дал им повода отрицать слова Вэй Ина, когда заклинатели решили использовать то, что создал Вэй Ин. Если они не чувствовали себя виноватыми за то, что потребовали его смерти, самое меньшее, что они могли сделать, - это уважать его работу.

Красивая картина Юаня мазками черного и серого цвета с удивительной детализацией изображает окружающую местность.

"Хорошо нарисовано".

По мере того как полдень приближается к вечеру, они переключаются со слов на музыку. Ванцзи садится на траву рядом с Юанем, гуцинь его сына уверенно совмещается с его собственным. Его сын сидит в идеальной позе, ожидая сигнала к началу и названия мелодии, которую они сыграют сегодня вечером.

Звук гуциня успокаивает. А-Юань думает об этом, когда птицы кружат над деревьями.

Песня, которую он играл, должна была имитировать течение реки, отлив и непрерывность звука. Когда он делает паузу, мирная тишина возвращается сюда, на поляну, под тень древнего дерева, цветы танцуют под пение птиц вдали.

Струны вибрируют под его пальцами, они звенят по поляне, а вода в ответ поднимается вверх по течению.

Золотые глаза, острые, как у ястреба, повернулись, чтобы посмотреть, как мир откликнулся на гармонию и силу внутренней энергии Юаня.

Ванцзи бесстрастно сидел в идеальной позе перед большим гуцинем, его собственная элегантная рука остановилась, его мозолистые пальцы парили над струнами. «Давай сильнее. Левая рука», - произнес он нараспев, склонив голову и наблюдая.

Предполагалось, что это будет «крыло птицы, поднимающейся в воздух», но добиться этого оказалось труднее, чем ожидал ребенок. Его баланс улучшался, его скорость и качество нот, которые он мог играть, приносили ему гордость отца. Несравненное сокровище.

Каждый раз, когда он играет, он надеется увидеть легкий кивок одобрения и редкие слова «Молодец» каждый раз, когда он завершает игру. Его охватывает желание добиться большего и боязнь разочаровать человека, который воспитывал его и всегда защищал.

Не останавливаясь, он снова играет аккорд, сосредотачиваясь на прекрасно написанной старинной партитуре на низкой подставке перед ним. Отец выбрал песню, написанную почти столетие назад, под названием «Плач цветов пиона». «Это бессвязная мелодия, - подумал он, когда отец играл ее раньше, - но она прекрасна». Напоминает не о красоте пиона, как закладка отца, а о медитации или размышлении.

В тишине послышался тихий рокот отца. «Слишком короткая пауза. Подними руку над струнами».

Золотые глаза жадно наблюдали за его игрой, демонстрируя правильную паузу на струнах, прежде чем он начал новый аккорд, позволяя звуку вибрировать в воздухе.

Гуцинь был первым, что он мог вспомнить, кроме лица своего отца. Это было одно из его самых ранних воспоминаний, когда он видел, как отец играет посреди цзинши, пока он рисовал или упражнялся в своих первых боевых навыках.

Отец часто играл с мрачным выражением лица, уходя в себя, даже когда звук наполнял воздух. Он помнил, как садился еще ближе и смотрел, как эти длинные пальцы исполняют Ти и Тяо, очарованный звуком и одинаково очарованный тем, как играл отец.

Он помнил, как сидел на коленях отца, терпеливо слушая объяснения струн и нот, что означают обозначения на странице перед ними. Он чувствовал себя в безопасности, зная, что отец никогда не позволит ему упасть, и был так взволнован длинными струнами. Нежная рука отца направляет его мизинцы в позу Тяо и его тихо хвалят, когда он правильно копирует.

Уроки музыки были безусловно его любимыми. Отец позволил ему сесть поближе, и только годы спустя он понял, что другим родителям и в голову не приходило так учить своих сыновей. Исследуя, наслаждаясь звучанием аккордов, которые он впервые научился играть, он никогда не задумывался, что этот инструмент был чем-то большим, чем просто гуцинь отца.

Ванцзи был известен тем, что использовал его в битве «Низвержения Солнца», использовал, как оружие, с большим успехом, и гуцинь был символом совершенствования его отца. Более того, это был единственный способ, которым его отец часто выражал свои эмоции. Когда отец играл, это было похоже, будто прислушиваешься к его душе: красота звука была превосходна и чиста.

Иногда отец пел тихим, но успокаивающим голосом, обучая мальчика пользоваться голосом, и он старался подражать отцу, к великой радости дяди.

"Отец и сын", - он бы сказал. - «У тебя все хорошо, А-Юань».

Он думает, что дяде Сиченю тоже нравится слушать отца, смотреть, как он играет на Ванцзи, и наблюдать, как он с таким усердием преподает А-Юаню.

Его отец говорит короткими предложениями, используя слова, которые не всегда легко связать со смыслом, но в манере отца есть бесконечная доброта, любовь и терпение. Через гуцинь он учится понимать окружающий мир. Также, как отец.

Отцовская тишина никогда не бывает тишиной. Он узнает это еще в трехлетнем возрасте. Когда он боялся, отец всегда мягко вел его, позволяя ему обрести храбрость и уверенность, без словесных нападок, свидетелем которых он был с Цзинъи.

Когда отец упрекает его, всегда есть причина, и ее внезапности всегда было достаточно, чтобы успокоить его. Отец мгновенно понимает, когда что-то не так, позволяя ему находить ответы самостоятельно, но всегда готов выслушать, если у него проблемы.

Нет, тишина - это не тишина. Отец говорит жестами и действиями, его глаза часто говорят больше, чем его слова.

Когда отец играет с дядей Сиченем, мир замирает и движется вокруг них. Это сила и меланхолия, ноты флейты, поднимающиеся в воздухе, сопровождаются низким гудением струн.

Это фонарь, выпущенный в небо, обещание прошлого и яркость сегодняшнего дня, записанные в аккордах, которые начинаются сяо и продолжаются эхом гуциня.

Он думает, что всегда будет смотреть на эту игру, широко распахнув глаза.

Через воду по мостику проходят Старейшина и Старший ученик, немногим моложе. Он вежливо приветствует их, сжимая ладони вместе и низко кланяясь им. Золотые глаза смотрят сначала на него, а затем коротко кивают паре, проходящей мимо, внимание отца возвращается к мелодии, с которой борется Юань.

Ответ старейшин холодно-вежливый, но Юань привык к тому, как они судят его отца и его, несмотря на то, что они разные. Ни один другой отец в Гусу не стал бы покупать маленький столик, чтобы проводить время со своим сыном при полуденном солнечном свете. Только его отец сделал это.

Он думает о других детях, которые время от времени видятся со своими родителями, об урывках времени или тихих посиделках за обеденными столами. Ему интересно, какой была бы жизнь, если бы отец никогда не хотел проводить с ним время. Отец только по названию. Никогда бы не было чаепитий из маленьких изящных чашечек и более простых игр в вэйци, изучения гуциня или совместного чтения книг.

Действия других важны, а жизнь драгоценна. Это два правила. Отец помнит о правилах и протоколах поведения, тщательно обучая его, чтобы он мог легко перемещаться в мире Гусу. Но когда дело доходит до Юаня, его здоровья, безопасности и благополучия, отец ставит его выше клана.

За обеденным столом он следит за тем, что А-Юань ест, когда его сын говорит, он внимательно слушает, он часто предпочитает проводить с ним время здесь, на поляне, с кроликами и даже на тренировочных полях.

Ни один другой отец не стал бы так поступать.

Он слышал их разговор. Сплетничать запрещено, но это не останавливает разговоры, которые он подслушивает, не намереваясь подслушивать. Дядя Сичень беспокоится за отца, он ясно видит это в нежных глазах дяди, в той обнадеживающей манере, которую он использует, когда их навещает. Он разговаривает со своим дядей Циженем, резкие слова и холодная гневная манера поведения которого заставляют мальчика замолчать всякий раз, когда они встречаются.

Он слышит, как другие говорят о том, как отца наказывали, когда он был маленьким, и слышит так много рассказов о его храбрости, его безупречном этикете и безупречных манерах. Они шепчутся о его падении и втором шансе, о том, как его чуть не сослали из Облачных Глубин.

Они также шепчутся о его происхождении. Позже, когда он станет намного старше, он вспомнит об этом и задастся вопросом, что же помешало их словам стать жестокими? Странное пренебрежительное замечание, которое отец никогда не слышал, было небольшой платой за счастье, которое он получил. Сложнее было преодолеть установленные ими барьеры, снисходительное отношение и высокие ожидания, он боялся, что потерпит неудачу.

Когда он иногда смотрит на своего отца, на его спокойные золотые глаза и его большие руки, демонстрирующие слова с такой совершенной каллиграфией, А-Юань часто задается вопросом, почему Ханьгуан Цзюнь выбрал его в качестве сына. В другие моменты он думает только, что Лань Ванцзи - его отец, и это единственное, что имеет значение.

Дядя Сичень осторожно объяснил ему, что отец любил его первого родителя, и когда он умер, отец стал его единственным родителем в память о том человеке. Он задается вопросом, был ли этим человеком Сянь-геге. Он хочет, чтобы это было так. Он не знает почему, но когда он думает о Сянь-геге, он всегда борется с грустью и бесконечным любопытством.

Он долго размышляет о Сянь-геге, он не совсем уверен, его ли это первый отец или его старший брат, но истории, которые отец рассказывает о нем, случайные предложения, которыми в конечном итоге можно заполнить целую книгу, строя слово за словом, создают определенную картинку. Сянь-геге. Ему нравится описание этого человека, отца или старшего брата, который был храбрым и смелым, умным и сильный, с серыми глазами и играл на флейте.

Сянь-геге умер, и когда его не стало, Лань Ванцзи усыновил его. Это было единственное, что он знал наверняка. В глубине души он знает, что любит Сянь-геге, и он знает, что отец, несмотря на то, что никогда не произносил этих слов, любит его как собственного сына.

Его отец всегда доволен, когда он каким-либо образом чтит Сянь-геге, иногда удивляется, но каждый раз он торжественно и быстро соглашается. Сянь-геге - семья, и он хочет почтить его память, даже если не может его вспомнить.

Лань Ай говорит ему, что он должен быть благодарным за дом, что был подарен ему отцом. Что он должен стать заклинателем, который станет благословением для семьи Лань, иначе он посрамит фамилию.

Некоторые называют его сиротой, и говорят, что Ханьгуан Цзюнь сжалился над ним, но вначале он слышал и другие слова, которых не понимал. Большинство не осмеливались говорить этого перед отцом, не осмеливались спрашивать о его «матери» или о том, почему А-Юань каждую неделю молился за другого отца у алтаря.

В конце концов, ему было все равно. Отец обещал, что он всегда будет видеть в нем сына. Это все, что имело значение. Сянь-геге был бы горд, если бы знал об этом.

"Твоя игра стала лучше".

Он не может сдержать улыбку, слыша эти слова, и его руки останавливаются на струнах, когда последний аккорд оседает в воздухе.

Сянь-геге будет гордиться им.

"Могу я снова сыграть для Сянь-геге?"

Перевод фанфика по "Магистр дьявольского культа"

С добром,

emerald_dust)

Есть группа в Телеграмм, буду писать там о выходе новых глав перевода и о хороших фанфиках/переводах/ориджиналах) https://t.me/masterfanf