Глава 22

Вечерний солнечный свет ласкает пол цзинши, собираясь вокруг маленьких босых ног, балансирующих на столике.

Только шелест ткани и скрип веток деревьев за окном, раскачивающихся на ветру, нарушал успокаивающую тишину. Небо начало угрожать дождем, грозовые тучи надвигались на горизонт. «Скорее всего, за ночь пойдет дождь», - подумал Сычжуй, глядя в окно слева от него.

Сычжуй хранил молчание и слегка переместил ноги, чтобы снять напряжение после столь долгого сидения в одной позе. Золотые глаза оторвались от подола его мантии и взглянули вверх, немедленно останавливая его ноги. Он извиняюще кивнул головой и чуть не упал со столика.

Длинные пальцы, мозолистые от гуциня, нежно обхватили его талию и одну ногу, не давая ему упасть. Взгляд, который он получил, был слегка неодобрительным, и Сычжуй покраснел. «Извини, отец». Он попытался сказать это тихо, но слова, кажется, эхом разносятся в тишине вокруг них, нарушая покой комнаты.

Его румянец усиливается, и Лань Ванцзи смотрит на него с весельем и мягким предостережением, он грациозно становится на колени перед столом, держа в руке длинную мерную палку.

"Не падай," - мягко напоминает он своему сыну, побуждая его отойти подальше.

Сейчас он был одним из лучших учеников в классе в боевых искусствах, по крайней мере для своего возраста, и удивил многих старших соучеников, проявив при этом природный талант к шисан ши. Несмотря на все эти достижения, которые многие неохотно считали подходящими для сына Хань Гуан-Цзюня, его равновесие и гибкость были намного лучше, чем у детей его возраста... но он никогда не стоял на таком столике, и все время норовил упасть.

Широкий стол был очищен от всех предметов; за исключением единственного свитка, горшка с чернилами и самой старой каллиграфической кисти его отца. Дерево под его ногами блестело от недавно нанесенного воска, а запах сандалового ладана наполнял воздух.

Каждый год, в один и тот же день, почти как в годовщину, отец подводил его к приготовленному столу, чтобы поправить размеры его мантии.

Он помнил, как стоял здесь маленьким ребенком, одна из рук отца поддерживала его, тщательно измеряя рост. Теперь он улыбнулся, вспоминая об этом.

В те дни, когда отец так легко поднимал его на блестящий стол, этот краткий момент в воздухе был таким захватывающим, прежде чем ему велели стоять на месте, пока отец поправлял его детскую одежду. К шести годам он сам забирался на стол, шатаясь на месте, и стараясь наклониться поближе к краю столика, где стоял на коленях отец, его маленькие руки пытались разгладить ткань, припасенную для примерки.

Каждое значение должно быть тщательно записано на свиток в углу стола. Его нынешний рост и поправки по длине, необходимые для изготовления мантии в этом году. Такой безобидный и простой свиток будет затем отправлен швеям, которые производят новый комплект одежды для каждого члена клана Гусу Лань, от Лань Цижэня до его отца.

Он сомневался, что им требуются такие строгие инструкции, и в десять лет почувствовал себя смущенным всем процессом. Большинство мальчиков в его классе были одеты в мантии, требующие корректировки, вплоть до того момента, когда Старейшина объявил, что обычно в начале лета им пора примерить новый комплект. Это было сочтено разумным. Не было особого смысла постоянно регулировать рукава и подол с учетом небольших изменений роста, поэтому поправляли только ботинки, когда приходило время. Тем летом каждому ребенку был предоставлен новый комплект, идентичный по размеру и рисунку, с сапогами, рассчитанными на дальнейший рост.

Для его отца это было неприемлемо.

Иногда он задается вопросом, ждал бы Сянь-геге лета или ему тоже не понравился бы вид его рукавов, поднимающихся до запястья.

Сычжуй не спрашивает у отца, хотя и хочет.

Ему нравится думать, что Сянь-геге не будет возражать. По крайней мере, возможно, не так сильно, как отец.

Однако проницательные золотые глаза всегда замечают, как только манжеты его рукавов или подол его верхней одежды хоть немного укорачиваются. Глаза отца были чем-то вроде мифа и легенды, они ничего не упускали. Он не удивился бы, если бы отец действительно мог видеть на много миль так же, как Лань Ань, основатель клана, о котором мальчик узнал из рассказов.

Длинные пальцы хватали его за рукава, внезапно и коротко осматривали золотые глаза, бывало отец неодобрительно смотрел на сапоги Сычжуя, когда он приходил в цзинши, за несколько недель до этого особенного дня. Что еще хуже, было несколько случаев, когда ему, как сыну отца, была предоставлена ​​привилегия подать чай двум нефритам в тени белого дерева. Дяде Сиченю достаточно было взглянуть на него один раз, чтобы небрежно заметить: «Сычжуй, ты теперь так быстро растешь».

Отец оставался бесстрастным, но Сычжуй видел эти золотые глаза, которые наскоро определяли длину его мантии, и заявлял, прежде чем Сычжуй мог придумать подходящий ответ: «Его мантии необходимо поправить».

Дядя Сичень просто улыбался, и мальчик, покраснев от смущения, продолжал ритуал, удостоверяясь, что правильно следил за каждым шагом.

У него не хватило смелости спросить других о своем возрасте, детская интуиция подсказывала ему, что это то, что знает только отец. Но, возможно, это к лучшему. Он не может представить себе родителей своих товарищей-учеников, которые пишут три куна на свитке и планируют одежду за три месяца до лета.

Халаты прибудут примерно за неделю до его дня рождения, так как швеи в это время были не слишком заняты. В рамках их традиции он складывал свои недавно выстиранные старые одежды, которые в их первозданном состоянии передавались другому, младшему ученику. Он одевался в свою новую мантию, игнорируя бормотание соучеников, и шел к цзинши до начала занятий.

Отец ждал и критически пробегал глазами по мантии. В одном памятном случае он заявил, что они плохо подходят, и попросил Сычжуя надеть его старые еще на один день, пока он сверял одежду со своими записями. После этого по традиции отец одобрительно кивал и жестом предлагал Сичжую сесть с ним за завтраком.

Он был единственным в классе с новыми ботинками и новой накидкой, что не устраивало его товарищей-учеников. Или же старейшин. Даже Лань Цижэня. Некоторые родители назвали его избалованным, предположив, что он был слишком тщеславным или гордым, но с идеей ожидания лета его отец не согласился.

Дядя Сичень объяснил, что это был один из способов, которыми отец проявил свою заботу и любовь, когда он нашел Сычжуя с ушибленной щекой после драки, которой он пытался избежать. Остальные мальчики были наказаны, и Сычжуй переписывал правила в Библиотеке, а отец сидел рядом, в течение почти месяца после этого инцидента.

Это стоило того. Если это было важно для отца, то это стоило насмешек и замечаний даже со стороны Цзинь И.

"Вверх," - голос отца прерывает его мысли, и он автоматически поднимает руки, широко их разводя. Отец уже некоторое время стоял на коленях перед столом, измеряя расстояние от подола до поверхности полированного дерева старинной мерной палкой. Процедура, которая могла длиться несколько минут, поскольку каждая часть его подола сравнивалась с длиной его ноги, от колена до стола. В конце концов отец удовлетворенно кивнул.

"Мгм."

Когда он встает, отец возвышается над столом и берет мерную палку так, чтобы она лежала от его среднего пальца до того места, где она едва касалась его груди. Он снова кивает и проверяет другую руку, проверяя длинными пальцами лацкан его верхней одежды.

"Вниз."

Когда он опускает руки, отец отворачивается и добавляет к свитку еще три числа.

Отец пишет добросовестно, красивыми иероглифами, не имеющими аналогов, как думает мальчик. Сычжуя с ранних лет учили копировать этот стиль, поэтому он всегда старается передать информацию лаконично, с четкой линией мысли. Он применяет один и тот же лаконичный стиль к каждому заданию, но здесь отец отмечает различия при всей важности официального послания. Каждая страница хранится в стопке одинаковых свитков, по одному на каждый год в одном и том же отделении под полом цзинши.

Отец уделяет особое внимание каждому свитку, как будто он бесценен, и Сычжуй не понимает почему, но это вызывает теплое чувство, скручивающееся в его груди.

"Ты вырос на три цуня," - объявляет отец, грохот его голоса нарушает тишину, снова обрушившуюся на главную комнату цзинши.

Три цуня. Это было много. Он хотел быть таким же высоким и сильным, как его отец, поэтому возбужденно кивнул. Приятно наконец-то расти, как все мальчики его возраста. Дядя, учитель Цижэнь, отец... все они были такими высокими и изящными. От всех совершенствующихся клана Лань ожидалось, что они будут исключительными, но отец был величайшим практикующим всех времен, и это было очень-очень важно для Сычжуя, он хотел быть таким же, как отец.

"Спасибо, отец," - Голос Сычжуя радостный и яркий, он кланяется в почтительной благодарности. Когда он смотрит вверх, отец просто кивает.

Он всегда благодарит отца не только за одежду, хотя он всегда благодарен за все, что отец для него делает, но он также благодарит его за заботу. За то, что он любит его. За то, что выбрал и продолжает считать его своим сыном.

Где-то, думает он, Сянь-геге им улыбается.

Лань Ванцзи наблюдает, как его сын покидает цзинши, проходя под тенью магнолии, его мантии развеваются на ветру.

«Три цуня», - думает он с нежной гордостью.

Когда Сычжуй скрывается из виду, он берет свиток со своего стола и готовит его для отправки швеям.

Поскольку отец был неопытным, многие, включая дядю, сомневались, что он сумеет вырастить этого застенчивого малыша. Они ожидали, что А-Юань будет маленьким и не скоро вырастет. То, что этот красивый маленький мальчик, который смеялся, как Вэй Ин, и сидел у него на коленях так внимательно слушая, когда он пытался рассказать ему историю, так вырос, его радовало. Сын Вэй Ина. Его сын.

Он отказался потерять ребенка, который довольно сидел, свернувшись в объятиях Вэй Ина, поэтому вместо того, чтобы заставлять А-Юаня стать похожим на себя, стать холодным и отстраненным, он решил сделать так, чтобы на его сына нельзя было смотреть свысока. Первые годы становления А-Юаня под его опекой принесли ему его собственные заслуги, несмотря на последующие усилия большинства учителей. Он был умным и по сравнению с другими детьми более продвинутым в учебе. Он был спортивным и сильным, искусным в сисан ши и во всех четырех искусствах.

Он был учеником, его клан должен с гордостью называть его своим, и в темные ночи, когда прошлое таилось в тени, он признавался себе, что Лань Юань был бы выучен совершенно иначе в клане Цишань Вэнь. Его умный ум предсказывал его конец в молодом возрасте или начало подготовки к высокому чину с пламенем вокруг рукавов и воротника.

Возможно... Если бы Вэй Ин пережил осаду... возможно, Юань тоже носил бы красное и черное в этом возрасте. Один ученик в армии из одного человека. Нет. Вэй Ин не научил бы Юаня демоническому совершенствованию. Да, научил бы его всему, но не темных искусств.

Он пытается представить Сычжуя в красном и черном. Когда они смеялись, они выглядели так же. Один старше с серыми глазами, другой малыш с синими глазами. Вэй Ин был бы так горд.

Чей это ребенок?

Мой.

Его вздох наполняет воздух, когда он собирает пропавшие со стола предметы, расставляя кисти и свитки, которые ему нужно было просмотреть. Однако он не сидит за своим столом. Его беспокойный дух заставляет его двигаться обратно к окну, к виду магнолии и гор за ним, грозовых облаков, а затем вниз к его собственной нетронутой белой одежде.

Однако Ванцзи знал, что независимо от того, насколько умен или опытен его сын, его клан будет искать что угодно, чтобы судить.

Брат тоже. Он знал, что Ванцзи решил усыновить Юаня как сына Вэй Усяня. Брат внимательно наблюдал за Юанем, заботясь и защищая, но в его нежном взгляде был намек на осуждение, которое Ванцзи было трудно принять.

Вэй Ин не воспринял бы это хорошо.

После того, как его время в уединении официально закончилось, он был полон решимости представить своего сына клану Гусу Лань не как ученика, принятого в клан, а официально признать его как Ланя. Как своего сына и законного наследника.

Это была тяжелая битва, и она выиграна не только благодаря замечательным достижениям сына, но и благодаря тому общественному имиджу, который отец и сын представили миру. Сычжуй ничего об этом не знал. Отец тщательно проинструктировал своего сына, чтобы он всегда выглядел безупречно, а укоренившаяся привычка означала, что Сычжуй всегда был готов к осуждению.

"Они верят только тому, что видят," - сказал как-то Вэй Ин. Его слова звучали в голове всякий раз, когда он брал Юаня к старейшинам или на семейные собрания.

Он кивнул себе, наблюдая, как кролики играют в тени. Вэй Ин почувствовал бы такое облегчение, что Юань растет. Это было проблемой на протяжении многих лет, недоедание и стресс оставляли его далеко позади своих сверстников.

Ванцзи обдумывал это несколько дней, когда Юаню было всего пять лет и не было никаких признаков роста. Как и во всех своих решениях относительно их сына, он думал о Вэй Ине, борясь с болью, вспоминая старые дни. Когда им было пятнадцать, а дни были беззаботными и наполненными смехом Вэй Ина.

Вэй Ин рассказывал ему истории своего детства во время их пребывания в библиотечном павильоне, и за эти годы он слышал другие истории, дополняющие картину. Вэй Ин в детстве был слишком худым и истощенным, и посмотрите, насколько он силен!

«Должно быть разница в том, что решил для себя Вэй Ин», - подумал он. Итак, он проигнорировал всех, кто лез к нему с советами. Старейшин, своего дядю, целителей и своего собственного брата. Все их мудрые слова были отброшены в пользу Вэй Ина.

Он вспомнил, как Вэй Ин часто упоминал бобы и корни лотоса. Последний было трудно найти здесь, в Гусу, но он старался его найти, чтобы Сычжуй ел семена почти с каждым приемом пищи в течение добрых четырех лет.

Вэй Ин начал свои тренировки в молодом возрасте, сначала изучив сисан ши, как и Юань, но Ванцзи знал, что Вэй Ин помогала Цзян Яньли с трудными задачами, таскала для него воду и большую часть своего свободного времени мальчик занимался плаванием, но позже воду уже таскал сам Вэй Ин. Итак, он направил своего маленького сына в мелкий бассейн и научил его, как ни один отец в Гусу, плавать и призвал его совершенствовать свои навыки.

Постепенно его сын набрался мускулов и вырос. Вместо того, чтобы быть слишком худым ребенком после войны, как недоброжелательно предположил дядя, он стал походить на других детей в классе. В возрасте семи лет, как и Цзян Яньли до него, Лань Ванцзи протянул своему сыну легкое ведро с водой. Он усердно носил его без жалоб в течение нескольких недель.

По мере того, как он становился сильнее, благодаря стойке на руках и постоянной практике, отец увеличивал количество воды и поощрял его подниматься по крутым ступеням Гусу в одно и то же время, каждый день.

Его сыну через несколько недель должно было исполниться десять лет, теперь он был здоров и силен. Он был не очень высок и, возможно, никогда не станет очень высоким, но он был прилежным, умным, опытным и, как Вэй Ин, невероятно добрым.

Вернись, Вэй Ин.

Перевод фанфика по "Магистр дьявольского культа"

Хэппи-энд таки будет в этой истории, я жду-недождусь, когда лапушка появится!

emerald_dust)

Есть группа в Телеграмм, буду писать там о выходе новых глав перевода и о хороших фанфиках/переводах/ориджиналах) https://t.me/masterfanf