Глава 13. Беглецы
Моник
Мы мчались в ночь, а дождь бил в лицо — холодно, слепо, настойчиво. Я вцепилась в Шейна сильнее, тепло его спины держало лучше мотора. Он молчал. Не ругался, не спрашивал, не дышал громко — держал всё внутри, как всегда.
Когда трасса качнулась влево, он свернул под мост. Байк мягко встал в тени бетонных арок. Только рык двигателя ещё жил в воздухе.
Шейн снял шлем. Капли стекали по скулам. Мокрые волосы прилипли ко лбу. Глаза — потемнели, сдержанные. Он смотрел не на меня — мимо. Как будто пытался спрятать всё, что в нём кипело.
— Ты подошла к нему слишком близко, — прозвучало тихо, почти спокойно, но каждая буква легла тяжёлым грузом.
Я спрыгнула с байка, ноги всё ещё дрожали.
— Он был ранен, — выдохнула я.
Он только коротко кивнул — будто ставил точку.
— Знаю.
Тишина. По металлу сверху гулко простукивали капли — мерный, нервный ритм.
Он провёл ладонью по лицу — как будто стирая раздражение. Он никогда не показывал эмоции — прятал их глубоко. И сейчас делал то же самое.
— Я не буду спрашивать «почему», — сказал он уже спокойнее. — Ты знаешь.
Я опустила глаза.
— Шейн...
— Всё нормально, — перебил он. — Просто... в следующий раз... не рискуй так.
Мотор окончательно остывал, потрескивая. Он шагнул ближе. Осторожно. Словно боялся меня задеть.
— Нам надо ехать, — бросил он. — Пока есть время.
Я кивнула.
Он подал мне шлем, не глядя в глаза — будто если посмотрит, всё, о чём молчит, прорвётся. На его лице скользнула тень волка, но он сразу сжал челюсть, выровнял дыхание и снова стал собой.
Я обхватила его руками, когда он тронулся. Его плечи едва заметно расслабились, но напряжение в теле осталось.
Дождь снова хлестнул по визору. Дорога впереди растворялась в мокром сумраке; вместо однообразных огней трассы — редкие вспышки фар встречных машин и отблески на лужах.
Шейн молчал, но я чувствовала: внутри него — буря. Он просто держал её взаперти.
А дальше — только дорога и всё, от чего мы бежали.
Ветер бил по шлему, в ушах стоял ровный гул двигателя. Трасса тянулась навстречу, и где-то впереди уже мерцали огни Монреаля.
Он слегка повернул голову, перекрикивая шум:
— Знаешь, Мон... иногда я думаю: может, всё могло быть по-другому. Мы, город, нормальная жизнь... без беготни.
Его голос дрогнул не от страха — от надежды.
Я молчала. Держалась крепче за него, но внутри — пустота. Слова не отзывались.
Шейн на секунду отпустил руль правой рукой, нашёл мои пальцы и сжал их:
— Ты хоть раз подумала, что у нас может получиться? — спросил он почти в шёпот, как будто боялся собственного вопроса.
Я не выдернула руку — но и не ответила. Лишь смотрела вперёд, туда, где в темноте шевелились очертания города.
Между нами ревел мотор, и это было громче, чем его слова.
Дождь дробился о фонари. Тепло его ладони не спасало от ветра. Я уткнулась в его куртку, чтобы не оглянуться.
Он сжал пальцы сильнее, потом отпустил. Сделал вид, что сосредоточился на дороге.
А я всё так же молчала.
Он стал тем, на кого можно опереться.
Но любить его так, как он меня... я не смогу.
И рано или поздно мне придётся это сказать.
В какой-то момент дорога стала меняться — от гладкого полотна к шершавому, от редких огней к цепочке домов, прижавшихся друг к другу. Шейн сбавил скорость. Я почувствовала, как дрожь в его руках стала сильнее, чем вибрация мотора.
— Ещё немного, — бросил он, будто уговаривал не меня, а себя.
Я подняла голову. Ветер стих, сменившись ровным шорохом дождя по крышам. Мы въезжали в тихий квартал, где мокрые деревья склонялись над тротуарами, и казалось, что здесь никто никогда не кричал, не стрелял и не бежал.
Шейн остановил байк у заброшенного кирпичного здания. Выключил мотор. Тишина оглушала.
— Здесь? — прошептала я.
— На эту ночь, — ответил он, слезая с байка. — Завтра — снимем номер.
Он помог мне спрыгнуть, но его пальцы задержались на моей талии на долю секунды дольше, чем нужно. Я сделала шаг назад. Это движение было почти незаметным — но он заметил.
В его глазах что-то мелькнуло. Боль, которую он не хотел показывать. Он опустил взгляд, будто пряча эту искру от меня.
Мы вошли внутрь. Пахло сыростью, старыми досками, забытыми комнатами. Потолок местами осыпался, стены были исписаны чужими именами и метками. Но здесь было сухо, и двери закрывались.
Шейн поставил рюкзак, проверил окна, как всегда — быстро, отработанно.
— Здесь безопасно, — сказал он, но в голосе не было уверенности. — На пару часов.
Я кивнула, снимая мокрую куртку. Пол холодил босые ступни. Дождь за окном отбивал монотонный, почти гипнотичный ритм.
Шейн сел на старый ящик, провёл ладонью по лицу. Плечи его дрожали — то ли от холода, то ли от того, что он наконец позволил себе выдохнуть.
— Моник... — он поднял глаза, и я почувствовала, как он собирается с духом. В его голосе скользнуло то, что он и не пытался скрыть. — Ты понимаешь... я всё это делаю не ради себя. Не ради бегства.
Он искал слова, которых боялся.
— Я знаю, — тихо сказала я.
Он замолчал. Сжал пальцы в кулак так, что побелели костяшки.
— Иногда мне кажется, что если бы ты... посмотрела на меня иначе... — он запнулся. — Я бы смог вытащить нас. Из этого круговорота.
Я сделала шаг к нему.
— Шейн... — но остановилась, чувствуя, как горло сжимается. — Я благодарна тебе. За всё. Но...
Он поднялся. Стоял почти вплотную, его взгляд скользнул по моему лицу, на секунду задержавшись на губах. Казалось, он даже не дышал.
— Нет. Не продолжай, — попросил он тихо. — Хотя... я и так знаю, что услышу.
Тишина между нами стала тяжёлой. Он первым отвернулся к окну, пряча взгляд. Мне на секунду показалось, что по его лицу скользнула тень обиды — или, может, это всего лишь игра полумрака.
— Тебе нужно поспать, — сказал он. — Завтра снова в дорогу.
Я облокотилась о стену. Шейн сел рядом, опершись спиной о холодный кирпич. Он не спал — я чувствовала это: его дыхание было неровным, взгляд — где-то в темноте.
И только когда я закрыла глаза, между гулом дождя и тишиной комнаты услышала:
— Я всё равно буду рядом. Даже если ты выберешь не меня. Моя роза.
Эти слова обожгли сильнее, чем любое «нет», которое мне всё равно придётся ему сказать.
Я притворилась, что сплю. Потому что если бы посмотрела на него — он бы понял.