Глава 2. Город после огня

После пожара люди шептались — тихо, приглушённо, словно боялись потревожить ещё тёплые угли. Кто-то говорил, что во всём виноваты хозяева; несколько мужчин пытались поднять шум, но я быстро пресёк волнения.

Бобби, как всегда, стоял рядом — плечом к плечу, с кружкой кофе в руке; просто молча смотрел по сторонам и следил, чтобы никто не нарушал границ.

— Всё встаёт на свои места, — сказал он, сделав глоток. — Отец гордился бы тобой.

Я кивнул. Пальцы непроизвольно сжались в кулак:

— Да. Скоро всё будет как прежде.

Хотя для меня — нет. Как прежде уже не будет. Я всё ещё держал её след и, пока жив, не отпущу.

К полудню с леса потянуло хвоей, но над площадью сильнее чувствовались запах свежего бетона и кофе. У обочины остановился фургон с логотипом городской пекарни, ребята выгружали коробки с булочками и упаковки одноразовых стаканов, кто-то уже расставлял термосы с чаем на складных столах. Бастиан в тёмной куртке с эмблемой «Blake Group» коротко кивал прорабу, следя, чтобы все были в касках, и, не выдержав, сам подхватил лом, помогая поднять перекошенную балку. Он не любил стоять в стороне — проще было включиться в работу, и тогда шум стройки переставал раздражать.

— Мистер Блейк... — позади дрогнул тонкий голос.

Девочка лет семи стояла у кучки кирпича, в рукавицах, явно великих на два размера. Она протянула мне что-то белое — аккуратно сложенную бумажную розу. Она пахла теплом кухни.

— Это чтобы город был красивым. Как раньше, — сказала она и виновато улыбнулась.

Я принял розу осторожно, стараясь не смять тонкие лепестки. Тонкий край слегка царапнул палец, и я вспомнил, как мать когда-то говорила: не рвите цветы, лучше смотрите, как они живут. Я поставил розу на подоконник нового окна мастерской на площади — не в особняке, а здесь, в нашем городе. Солнечный блик скользнул по белым лепесткам, будто отметив их.

К вечеру шёл мягкий снег. Сквозь него голоса становились тише, и город будто закрывал глаза, позволяя нам доделать последние штрихи.

Я задержал взгляд на обновлённой площади и сказал негромко — не рабочим, городу:

— Мы успеем. Всё, что огонь забрал, мы вернём.

На миг показалось, что шум вокруг стал ровнее: молотки били уже не вразнобой, кто-то смеялся, кто-то вполголоса говорил о завтрашнем дне. Город после огня понемногу успокаивался, находя своё новое дыхание. А я учился не подгонять ни людей, ни себя, сдерживая привычное нетерпение в крови.

Стоя у машины, я думал: «Смотри, Марс. Город стоит. Я удержал его. Ни огонь, ни твоё безумие его не стерли».

Мы спорили недолго. Городского кладбища для него не было — не потому, что Марс этого не заслужил, а потому, что он был из наших. Волчья тризна — огонь и ночь. Так мы прощаемся с теми, кто шёл рядом и выбрал небо вместо земли.

Мы дошли до хижины, что упрямо держалась на чёрных, обугленных брёвнах, словно на костях.
Я смотрел на неё и знал: это место стало символом предательства. Марс однажды выбрал месть вместо семьи и был готов уничтожить всё ради своей больной идеи. Сегодня мы сожжём не только эти стены, но и его имя.

Наблюдая за огнём, я помнил и другое. Это пламя было для того, кто чуть не уничтожил нас: сжёг город, вырезал молодых, предал брата. Он почти вырвал сердце у семьи, перепутав горе с виной. Он сам стал пеплом ещё до того, как мы принесли его в лес.

Братья стояли молча — Натаниэль, Килан, Бастиан. Не хватало только одного. «Я найду его», — подумал я.

А вслух сказал — больше для них, чем для себя:

— Он был нашим дядей, врагом и предателем рода. Он найдёт покой в огне, а ветер заберёт его прах, но мы останемся жить. Волки.

Этого достаточно, чтобы дойти до конца — и никогда больше не позволять чужому пеплу решать за нас, кто мы.