Глава 10

У меня болят ноги, а кружева этого дурацкого платья натерли мне кожу под мышкой. Когда все, кроме Анны и еще нескольких гостей, ушли, я поднялась в свою комнату. Моя спальня большая, вторая по величине комната в доме, как сказала Анна. В ней есть ванная комната, огромный шкаф и собственный небольшой балкон с видом на сад. Все в комнате винтажное и богато украшенное, за исключением нескольких случайных современных вещей, таких как телевизор с плоским экраном, установленный над комодом, и беспроводное зарядное устройство на тумбочке. Когда я роняю телефон на зарядное устройство, мои руки так устают, что он приземляется не туда и падает на пол в пространство между столом и кроватью. С измученным вздохом я опускаюсь на колени и достаю лежащий на полу телефон. В тот момент, когда мои пальцы нащупывают устройство, мой взгляд останавливается на чем-то странном. Это черный кожаный ремешок, пристегнутый к столбу.
— Что за...?
Мои пальцы касаются ремешка, проводя по истертому краю, где он явно был разрезан. Я быстро встаю и осматриваю остальные столбы кровати, но у них нет такого же кожаного ремешка. Нахмурив брови, я пытаюсь представить, кто из детей Андрияненко мог остаться в этой комнате с ее извращенными черными ремнями. Внутренне я смеюсь над мыслью о том, что у маленькой мисс строптивой Анны могут быть дикие наклонности. Сорвав с себя платье и бросив его в кучу на полу, я иду в ванную и набираю обжигающе горячую ванну с большой ложечкой соли для ванн с запахом розы. Опустив тело в ванну, я облегченно вздыхаю. Все не так уж плохо. Я могу это сделать.
Технически, все, что мне нужно сделать в течение года, - это прожить каждый день и каким-то образом умудриться не дать Лизе Андрияненко переспать с кем-нибудь еще. Теперь, зная, что она никогда не выходит из дома, мне стало немного легче. В моем контракте нигде не сказано, что я также должна помочь изменить жизнь этого человека. Не от меня зависит, исцелится ли она от потери родителей или преодолеет страх перед выходом из дома. Я не духовный целитель. Или психотерапевт. Или чудотворец. Моя задача проста. Остаться женой Лизы на год и получить за это десять миллионов баксов. Чего я напрягаюсь?
— Сильви.
Голос Анны доносится из-за двери моей спальни.
— Я в ванной. Не входи, — отвечаю я ленивым монотонным голосом.
— Мы уже уходим. Мы уложили Лизу спать. Она... много выпила сегодня. Я загляну завтра, чтобы проверить, как дела.
— Спокойной ночи, — ворчу я в ответ.
Она колеблется.
— Спокойной ночи.
Ее каблуки щелкают по полу, когда она удаляется от моей двери. Через несколько минут я слышу, как вдалеке закрывается входная дверь.
Затем в доме становится тихо. Так тихо. Это жуткая тишина, от которой мне становится не по себе. Как тишина перед криком или взрывом бомбы. Я не могу ее выносить. Это звук того, что я остаюсь с ней наедине. Даже если она спит в своей комнате в конце коридора. Эта тишина означает, что все ушли. Между нами нет буфера. Взяв телефон с тумбочки рядом с ванной, я открываю приложение «Музыка» и включаю что-нибудь мелодичное и бодрое. Через несколько минут я понимаю, что это не соответствует моменту, и нахожу что-то более медленное и расслабляющее. Подобрав идеальный плейлист, я кладу телефон на стойку и позволяю звукам отражаться от стен огромной ванной комнаты. Я погружаюсь в ванну и пытаюсь просто раствориться в расслаблении. Я бы хотела отключить свои мысли, но не могу. Я все время возвращаюсь к событиям дня. Свадьба. Ощущение огромной руки Лизы в моей. Фальшивая улыбка, которую она надела для фотографий. Как она смотрела мне в глаза, когда мы произносили клятву. Запах дыма на её одежде, когда она подошла ко мне так близко. Пока что она для меня не более чем набор моментов. Большинство из них резкие и неприятные. Неужели так будет продолжаться весь год? Смогу ли я когда-нибудь по-настоящему узнать и понять её? Стану ли я любить её Нет. Мне никто никогда не нравился, никогда. Однажды мне понравилась Марго, и посмотрите, чем это закончилось. С Лизой мне лучше не пытаться. Держать её на расстоянии. Не нырять слишком глубоко. Не смотреть слишком близко. Я не знаю, сколько времени прошло, пока я сидела в горячей воде, позволяя своему разуму тихо дрейфовать в своих мыслях. Прошло, наверное, шесть песен, когда я услышала грохот в коридоре.
Я вскакиваю, открываю глаза, сажусь прямо и смотрю на дверь в ванную. Я оставила ее открытой, но я почти уверена, что заперла дверь в спальню. Разве не так? Что, если Лиза ворвется? Что, если она думает, что теперь, когда я её жена, она может просто ворваться и взять все, что захочет?
Сердце заколотилось в груди, когда я прислушалась к другому звуку. Вдалеке слышна вереница проклятий, невнятных и нечленораздельных. Затем еще один громкий стук, похожий на звук падающей мебели. Звуки становятся все более отдаленными, что является хорошим знаком. Когда некоторое время ничего не слышно, я снова погружаюсь в ванну и пытаюсь расслабиться. Может быть, она упал с лестницы и разбила себе голову. Если она истечет кровью, получу ли я свои деньги?
Или сяду в тюрьму за убийство?
Да, определенно последнее. Не может быть, чтобы они не заподозрили меня в её убийстве, если на кону десять миллионов.
— Черт, — шепчу я про себя. Я очень, очень не хочу туда спускаться. Но если она серьезно пострадает, это может обернуться против меня.
— Тупая шотландская засранка, — бормочу я про себя, сердито вылезая из ванны, и вода с шумом падает на пол. Схватив полотенце, я оборачиваю его вокруг себя и быстро вытираюсь насухо, а затем снимаю с крючка пушистый белый халат. Только затянув пояс халата на талии, я открываю дверь своей спальни - она была не заперта. Круглый стеклянный столик на площадке второго этажа залит водой, а большая богато украшенная ваза опрокинута и треснула посередине. По столу и полу разбросаны свежесрезанные красные розы. Я поднимаю одну из них и ставлю на поверхность, а затем оглядываюсь в поисках Лизы. Если мне удастся хотя бы получить подтверждение того, что она жива и не истекает кровью, я смогу вернуться в постель и на этот раз запереть дверь.
— Лиза, — зову я ровным, невеселым тоном.
Она не отвечает. Я на цыпочках спускаюсь по лестнице. Достигнув передней части дома, я сначала поворачиваюсь к гостиной в поисках её там, думая, что она может захотеть посмотреть телевизор здесь. Но там пусто. На полу у бара стоит непочатая бутылка виски, а одно из зеленых кресел с мягкой обивкой опрокинуто на бок. Наверное, это и был тот звук, который я слышала. Когда я захожу на кухню, то останавливаюсь и в шоке смотрю на нее. Похоже, что по помещению пронесся торнадо. Разбитое стекло на полу. Виски пролито на стойку. А когда я прохожу дальше, то различаю на полу красные капли, ведущие в столовую. У неё кровь.
— Черт, — шепчу я.
Повернув за угол в столовую, я вскрикиваю, когда вижу Лизу, скорчившуюся на полу, прислонившуюся спиной к стене и вытянувшую перед собой ноги. На ней только обтягивающие черные трусы-боксеры. Её длинные волосы свисают вперед, закрывая лицо. Мой взгляд останавливается на мускулах её плеч и на груди. Прислонившись к стене с полупустым стаканом виски в руке, она выглядит потерявшей сознание. Стоя в халате, я смотрю на неё сверху вниз уже больше минуты. Когда я вижу движение в её груди и плечах, я вздыхаю с облегчением. Кровь по-прежнему не видна. Она не наступила на битое стекло. Продвигаясь вперед, я приподнимаю её волосы, чтобы проверить, нет ли крови из раны на голове. К счастью, это не так. Подняв её левую руку, я впервые вижу золотое кольцо на безымянном пальце. При виде её на меня словно выливают ведро ледяной воды.
Я надела это кольцо. Она моя жена.
На моей руке теперь такое же.
Когда я переворачиваю её руку, чтобы осмотреть ладонь, я нахожу источник крови. Через всю руку проходит длинный чистый порез. Кровь свободно просачивается из раны, скапливаясь на полу. Моя первая мысль... Может ли кто-то истечь кровью из раны на руке? В конце концов, кровь свернется и не даст ему умереть, верно? Но даже с таким количеством алкоголя в организме? Разве он не разжижает кровь? Может быть, если я просто приподниму её? Я могу взять стул с обеденного стола и положить её руку на него, чтобы остановить кровотечение. Это её проблема. Три дня назад меня бы здесь не было, чтобы помочь ей. Я могла бы спать наверху, в своей комнате, так что я не виновата, если ничего не делаю. Она решила выпить слишком много. Она решила быть неуклюжей, безрассудной идиоткой. Вздохнув, я встаю. Схватив стул, я встаю рядом с ней и поднимаю её руку так, чтобы она была подперта. Кровь все еще капает из раны, но уже не так интенсивно. Она в порядке. Повернувшись на пятках, я на цыпочках выхожу из столовой и возвращаюсь к лестнице, озираясь в поисках крови или разбитого стекла. Моя совесть чиста. Я помогла ей, и, будем честны, ей повезло, что я так поступила после того, как она со мной обошлась. Понятно, что Лиза хочет побыть одна. А быть одной и ни на кого не полагаться - значит рисковать тем, что рядом не окажется никого, кто мог бы помочь ей, когда она в этом нуждается. Это на её совести. Она явно не хочет, чтобы я была здесь, так что я притворюсь, что меня здесь нет. Если она истечет кровью на полу в столовой, то, наверное, ей не стоило быть такой затворницей и нетерпимой к людям. Я преодолеваю почти половину лестницы, прежде чем останавливаюсь и сжимаю перила в руке. Если утром я проснусь и обнаружу, что она мертва, то мне придется разбираться с целой кучей проблем. Не говоря уже о том, что я сомневаюсь, что увижу хоть десять центов из этих денег. Быть женатой на ней один день - не то же самое, что быть женатой на ней один год. Меня не волнует Елизавета Андрияненко. Не волнует. Но меня волнует то, что я не попаду в тюрьму и не потеряю десять миллионов долларов. Поэтому я кручусь на лестнице и иду в ванную. Порывшись в шкафу, я нахожу то, что мне нужно, - марлю, бинты и крем с антибиотиком. Запихнув их в карманы халата, я беру мочалку и запускаю ее под теплую воду в раковине. Отнеся их туда, где Лиза лежит точно так же, как я её оставила, я отодвигаю стул и опускаюсь на пол рядом с ней. Положив её большую руку себе на колени, я чувствую волну облегчения, когда замечаю, что кровотечение почти прекратилось. Влажной мочалкой я вытираю кровь, насколько это возможно. Она уже присохла к её коже. Её рука тяжело лежит у меня на коленях, и я нежно поглаживаю каждый палец, распрямляя их и наблюдая, как они выгибаются в расслабленном положении. Когда рана очищена, я достаю из кармана марлю и начинаю плотно обматывать ею её ладонь. Когда она будет закрыта, я использую бинты, чтобы удержать ее на месте. Я проверяю свою работу, сжимая её руку, чтобы проверить, не пойдет ли кровь, и она шевелится.
— Уф..., — простонала она. Её голова откидывается назад, и она смотрит на меня полузакрытыми глазами.
— Не ты.
— Я помогаю тебе, — отвечаю я.
— Пошла ты.
Её слова выходят хриплыми и невнятными. Когда я заканчиваю вытирать её руку, я чувствую её пьяный взгляд на своем лице и думаю, видит ли она боль в моих глазах от её жестоких слов. Я не пытаюсь с ней спорить. Я могла бы назвать её грубиянкой, идиоткой или ленивой пьяницей, но не делаю этого. Может быть, если я не буду отвечать на её оскорбления, она хоть на мгновение поймет, как ранят её слова. В следующий раз, когда я смотрю на неё, её глаза закрыты, а дыхание стало громким, как во сне. Я сглатываю жгучую обиду.
Перевязав ей руку, я иду на кухню и нахожу несколько полотенец, чтобы убрать капли крови на полу. Завтра уборщикам придется потрудиться получше, но я могу хотя бы вытереть ее сейчас, пока она еще влажная и не впиталасьв паркет. Мне требуется время, чтобы вытереть беспорядок вокруг того места, где она все еще спит. Закончив с этим, я убираю пятна, которые она накапала, выходя с кухни. Убирая осколки разбитого стекла на полу, я нахожу виновника. Нижняя половина стакана все еще цела на полу, а вокруг верхней - кольцо крови. Должно быть, она держала его в руках, когда тот разбился. Найдя веник, я тщательно подметаю кухню и выбрасываю все в мусорное ведро. В шкафу есть бутылка антибактериального спрея, так что я могу воспользоваться им, пока буду этим заниматься. В следующее мгновение я уже мою весь пол, двигая шваброй вокруг спящей Лизы. Я даже не знаю, сколько сейчас времени, когда я закончила уборку. Лиза снова зашевелилась. Я слышу её стон, пока поднимаю упавшее кресло в гостиной. Когда я бросаюсь посмотреть, что с ней, то едва не сталкиваюсь с её огромной голой грудью. Мои руки взлетают вверх, ладони прижимаются к его груди. Она хмуро смотрит на меня, покачиваясь на ногах.
— Двигайся, — пробормотала она низким рыком.
— Попробуй попросить у меня прощения, — отвечаю я с готовностью.
— Отвали.
Она пытается оттолкнуть меня и, спотыкаясь, пройти мимо, но быстро теряет равновесие и врезается в стену, ударяясь о нее с громким стуком. Её лицо искажается от боли, когда она тянется к своему плечу. Я недовольно вздохнула.
— Позволь мне помочь тебе, пока ты не покончила с собой.
— Не трогай меня, — отвечает она, делая еще один шатающийся шаг вперед.
Я поднимаю руки в знак капитуляции, и гнев закипает в моей крови.
— Ладно! — кричу я. — Тогда позаботься о себе, Лиза. В следующий раз отруби себе всю руку к чертовой матери. Мне все равно.
— О чем ты кричишь? —  простонала она.
— Просто о том, какая ты королевская засранка.
Я скрещиваю руки на груди. Она останавливается в своем барахтающемся отступлении и снова поворачивается ко мне.
— Я засранка? А что насчет тебя? Ты не хочешь мне помочь. Ты просто хочешь получить свои драгоценные деньги, потому что ты маленькая эгоистичная сучка.
— Я только что перевязала тебе руку, дура! Ты должна благодарить меня!
— Если бы не ты, я бы даже не была такой пьяной. Но после того, как я поняла, что женилась на такой гнусной суке, я не могла дождаться, чтобы как следует напиться. Я стиснула зубы и раздула ноздри, глядя на неё. Впервые с тех пор, как я приехала сюда, я начинаю сомневаться, действительно ли я смогу это сделать. Смогу ли я прожить следующий год с этой невыносимой свиньей? Как я смогу продержаться столько времени, не убив её?
— Иди спать, Лиза, — холодно бормочу я.
Она качается на месте, злобно глядя на меня, и на мгновение, клянусь, я вижу на её лице разочарование. Как будто она хотела, чтобы я возразила. Но вместо этого я сдалась. Я позволила ей назвать меня гнусной сукой, не называя её в ответ невежественным троллем.
— Я слишком устала от уборки всего этого гребаного бардака, чтобы спорить с тобой прямо сейчас, поэтому, пожалуйста, просто иди спать и оставь меня в покое, — говорю я в тихой капитуляции.
Её лицо напрягается в разочаровании.
— С радостью.
Она едва успевает доковылять до лестницы, и когда я представляю, как она кувыркается по ней и чуть не ломает себе шею, я спешу за ней. Не говоря ни слова, я обхватываю ее за плечи и тяну вверх по лестнице. Я чувствую на своем лице её полный горечи взгляд, пока помогаю ей, но не оборачиваюсь. Я не хочу, чтобы между нами был хоть один момент близости. Ни капли доброты или сострадания. Ни намека на влечение. Когда мы поднимаемся по лестнице, я отпускаю Лизу и наблюдаю за тем, как она, спотыкаясь, идет к своей комнате, захлопывая дверь, как только она оказывается внутри. Оставшись одна, я делаю глубокий вдох и даю волю своему изнеможению. Сегодня был самый длинный день в моей жизни. Один минус. Осталось триста шестьдесят четыре.