Глава 7

— Здесь будет полный штат сотрудников... как только мы их заменим, — говорит Анна, наливая горячую воду в мою чашку. Я поднимаю нитку с чайного пакетика и несколько раз макаю его в воду, пока она продолжает.
Мне до сих пор странно, что она так активно участвует в жизни своей сестры. Ей тридцать семь. Почему она вообще здесь? Мои родители практически списали меня со счетов, как только мне исполнилось восемнадцать. Вытолкнули меня прямо из гнезда, и я никогда не ожидала, что они приложат столько усилий, чтобы заставить меня наладить свою жизнь. Единственное, что они сделали, - это позвонили своему бухгалтеру и попросили прекратить выплату моего пособия. Уверена, для этого потребовался телефонный звонок. Так приятно думать, что они нашли время, чтобы сделать это для меня.
— Что за персонал? — спрашиваю я, доставая сахар.
— У тебя будет повар, кто-то для уборки и водитель, если тебе нужно будет куда-то ехать.
— Серьезно? — спрашиваю я с недоуменным выражением лица. — То есть здесь все время будут люди?
— Не все время, — отвечает она. — Они работают по обычному графику и не живут здесь. Но если они вам понадобятся, их можно будет найти. В одном из домов на территории живет садовник.
— А я не могу... сама доехать?
Я вижу, как щелкают уголки ее челюсти, когда она сжимает зубы.
— Ты можешь поехать куда захочешь. Я не держу тебя здесь, но для твоей безопасности мы бы предпочли, чтобы ты воспользовалась услугами водителя.
Моя рука замирает на полпути. Я не идиотка. Я знаю, что она имеет в виду под моей безопасностью, и это значит, что за мной будут следить. Куда бы я ни решила пойти, все будут знать об этом. Напоминание о том, что я стану чьей-то женой, независимо от того, насколько это фальшиво, заставляет меня содрогаться от страха. Я буду чьей-то собственностью. То есть не в буквальном смысле. Но вдруг возникает ощущение, что я живу по каким-то архаичным правилам. Я нахожусь в гребаном поместье, которое обслуживается так, будто это аббатство Даунтон, и мне приходится жить с настоящим шофером, словно я какая-то принцесса. Это похоже на тюремные решетки из золота. Десять миллионов долларов, Ира, напоминаю я себе. В течение года я могу делать все, что угодно. Один год настоящей роскоши, а потом я буду жить всю жизнь.
— Кто узнает, что сделка ненастоящая? Персонал? — спрашиваю я, размышляя, действительно ли мне нужно постоянно продавать всем этот брак.
Анна кладет руку на стол передо мной и наклоняется вперед.
— Нет. Никто не должен знать о схеме. Единственные, кто знает, - это я, мои братья и сестры и наша тетя. Это все. Общественность, персонал и особенно наша расширенная семья должны верить, что это реально. Я с усилием сглотнула. Еще минуту назад я думала, что брак - это просто контракт, который мы должны соблюдать какое-то время, но теперь мне придется на протяжении очень долгого времени убеждать людей в том, что я люблю Елизавету Андрияненко. Кажется, я откусила больше, чем могла прожевать. Говоря о дьяволе, она громко топочет по лестнице и входит в гостиную, где мы с Анной расположились вокруг маленького столика, каждый со своей чашкой чая перед собой.
— Присоединяйся к нам за чаем, — говорит она сестре.
Она выглядит свежее. Её волосы еще немного влажные на кончиках, и она одета в чистую одежду. На ней темные джинсы, коричневые ботинки и белая трикотажная кофта.
Она пытается произвести на меня впечатление своими рельефными плечами в этом обтягивающем наряде? Она как будто выпендривается, и это грубо и отвратительно. Лиза - шовинист, а я ненавижу шовинистов. Не обращая на неё внимания, я сосредоточиваюсь на своем чае и подношу его к губам, чтобы сделать глоток.
— Нет, спасибо, — отвечает она, пересекая комнату и направляясь к бару у стены. Она наливает себе что-то, а я наблюдаю за реакцией её сестры. В ее стоическом, мужественном выражении лица проглядывает нечто, больше похожее на сердечную боль. Просто едва заметное вздрагивание от боли. Лиза лениво опускается на диван с бокалом в руке.
— Итак, когда свадьба? — спрашивает она. — Мне нужно знать, когда планировать мальчишник.
Я делаю ошибку, бросая взгляд в её сторону, и она быстро подмигивает мне, отчего моя кровь закипает, и я снова отворачиваюсь. Побуждение говорить о делах заставляет Анну сесть повыше и выглядеть гораздо более в своей тарелке, чем минуту назад.
— Мальчишника не будет, Елизавета. И я думаю, будет лучше, если мы проведем частную церемонию в церкви...
— Никакой церкви, — рявкнула она, прерывая ее.
— Елизавета... — взмолилась она.
— Я же сказала тебе. Свадьба должна быть здесь, или я не буду ее делать.
Анна сдавленно вздохнула.
— Хорошо. Мы сыграем свадьбу здесь, а на следующей неделе сделаем официальное объявление для общественности. Это будет самым простым и эффективным решением.
— Что значит официальное объявление? — спросила я, крепче сжимая чашку с чаем.
— Семья делает заявления для общественности через газету, а в последнее время - в социальных сетях и через наш семейный сайт. В следующем месяце вы оба должны посетить какое-нибудь мероприятие в городе, чтобы люди увидели вас вместе. Я замечаю, как Лиза гримасничает. А пока я слишком отвлечена обещанием объявления. Мысль о том, что все, кого я знаю, увидят это, особенно мои родители, заставляет меня замирать от волнения.
— Подожди, — говорю я, осознав нечто, от чего у меня по коже бегут мурашки. — Ты сказала, что персонал должен будет поверить, что мы действительно поженились. Значит ли это, что я должна спать в её комнате...
— О, нет, — отвечает Анна, прерывая меня.
— О, да, — говорит Лиза в то же время. Она улыбается хитрой улыбкой, красивой и манящей, как у дьявола. С такой улыбкой она могла бы заманивать женщин на смерть.
— Нет, — снова говорит Анна, косясь на сестру. — В этом соглашении нет никаких физических требований.
Я замечаю, как краснеют ее щеки и сжимаются кулаки.
— Если только ты сама не захочешь, — добавляет Лиза, подмигивая.
— Не захочу, — язвительно отвечаю я.
— Конечно, на публике, — добавляет Анна, — вы должны быть убедительны как пара.
Я вздыхаю и скрежещу зубами при этой мысли. Я могу это сделать. На несколько часов я смогу хотя бы притвориться, что она не полная свиномордая засранка.
— Ты можешь с этим справиться. Не так ли, дорогая?
Я смотрю на Лизу, гадая, читает ли она мои мысли.
— Разве это так сложно? — отвечаю я с принужденной улыбкой.
Каждый раз, когда мы с Лизой разговариваем друг с другом, я замечаю, что Анна чувствует себя все более неловко. Она явно понимает, насколько плохо мы с ней ладим и что это может быть ужасной идеей, о чем я, между прочим, пыталась ее предупредить.
— Елизавета, почему бы тебе не взять Иру на небольшую прогулку по саду? Потратьте немного времени, чтобы узнать друг друга получше. Вы двое можете обсудить свои личные условия, а я просто подожду здесь, просмотрю кое-какие бумаги. Я обращаю внимание на Лизу, сидящую на диване, и замечаю, как скептически горят её глаза. Я вдруг вспоминаю, как в тот день, когда я вломилась в дом, она твердила, что я шпионка её сестры. Что, по её мнению, она собирается делать, пока находится здесь? Ведь она уже влезла в её оргию. Что еще она может скрывать?
— По-моему, это потрясающая идея, — говорит она, вставая с дивана. В её тоне сквозит сарказм. — Пойдем, дорогая.
Закатив глаза, я встаю с кресла и смотрю на неё, ожидая, что она поведет меня за собой. С несчастным видом она идет к большим французским дверям, ведущим в сад за домом. Я никогда не видела эту часть, когда мы приезжали сюда больше месяца назад. К тому же тогда шел дождь, и я пропустила великолепный вид. Поместье Андрияненко расположено посреди обширной сельской местности. Сад за домом обширный и в основном плоский, а затем она ведет к большому водоему с холмами и деревьями вдали. Для девушки, выросшей на Манхэттене, это место кажется эпическим и подавляющим. В городе мир казался намного меньше. Мы могли видеть только здание перед собой. Даже в высотных квартирах и на крышах казалось, что мой обзор ограничивается окраиной города. Тем не менее, виды в Нью-Йорке не сравнить с видами здесь. От этого я чувствую себя еще меньше. Один ничтожный человек в грандиозной схеме вещей. Не значительная и бесполезная
— Пойдем, — с рычанием говорит Лиза, спускаясь по лестнице в ухоженный сад внизу. — Дождя сегодня не будет, так что лучше использовать его по максимуму, пока он не начался. Я цинично рассмеялась.
— И что же именно будет наилучшим использованием?
Она направляет на меня дугообразную бровь.
— Мы же должны узнать друг друга получше, помнишь?
— Хорошо, так что бы ты хотела узнать? — спрашиваю я.
Она останавливается и смотрит на меня сверху вниз.
— Какого хрена ты согласилась на это? Ты, должно быть, действительно не в себе.
Я насмехаюсь.
— С чего бы тебе соглашаться на это? Твоя сестра сказала мне, что ты считаешь меня грубой и злой.
— О, так и есть, дорогая, — говорит она с усмешкой.
— Тогда почему я? Почему ты согласилась жениться на мне, если так сильно меня ненавидишь?
Она делает шаг ко мне, тесня меня к серой каменной стене. Её высокая фигура загораживает солнце от моих глаз, отбрасывая на неё тень.
— Потому что, как только закончится год, я больше не хочу иметь жену. Как только моя семья увидит, что я изменилась, они оставят меня в покое, и я смогу оставаться в своем доме, не вмешиваясь в мои дела. Так что я лучше женюсь на такой эгоистичной, грубой, уродливой, самодовольной корове, как ты, и мне никогда не придется беспокоиться о том, что я могу задеть твои чувства или сделать тебя счастливой. Мы разойдемся в разные стороны и проживем следующие двенадцать месяцев, не видя друг друга часто. Договорились? Моя кровь еще никогда не была такой горячей.
— Договорились, — пробормотала я сквозь стиснутые зубы.
Когда она отворачивается, чтобы продолжить нашу прогулку по двору, я добавляю:
— Ты ведь понимаешь, что не сможешь продолжать трахать персонал, если мы поженимся?
Она хмыкает, откидывая голову назад с забавной ухмылкой, когда снова поворачивается ко мне.
— Я буду трахаться с кем захочу, а ты будешь держать рот на замке, иначе мы оба рискуем потерять то, что нам обещано.
— О, значит, ты можешь развлекаться, а я нет? — возразила я, шагнув к ней. Мне плевать, что она почти вдвое больше меня и что она может согнуть меня пополам одной рукой. Я отказываюсь позволять этой огромной грубиянке манипулировать мной или добиваться своего, пока я застряла с просьбой подвезти меня и за мной будут следить как за ребенком в течение следующего года.
— И что ты собираешься с этим делать, дорогая?
— Перестань меня так называть, — прошипела я.
— Я буду называть тебя так, как захочу.
Я делаю еще один шаг к ней.
— Ты должен знать обо мне одну вещь, — говорю я, сильно толкая её в грудь. — Я упряма, и я не отступаю в драке. И мне чертовски нужны эти деньги, так что если ты думаешь, что я рискну проиграть, потому что ты хочешь намочить свои пальцы, то ты ошибаешься. Я могу превратить твою жизнь в ад, если ты попытаешься шантажировать меня, чтобы я молчала.
— Ты действительно маленькая коварная сучка, не так ли? — отвечает она, но оскорбление даже не задевает.
— Да, я такая, — говорю я с гордостью. — И ты права. В течение следующего года мы будем жить вместе, а потом легко разделимся и заберем то, что нам причитается. Я не буду портить тебе жизнь, если ты не будешь портить ее мне.
— Это угроза, девчонка?
Я зыркнула на неё.
— Конечно... грубиянка.
Обойдя её, я продолжаю идти по гравийной дорожке, ожидая момента, когда она, наконец, двинется с места и начнет двигаться за мной. Я не чувствую себя плохо от того, что все это - просто её семья, выманившая её из дома. Если она хочет быть грубой и некультурной грубиянкой, то я ничуть не расстроюсь.