Глава 5

Один из плюсов наличия немного знаменитых родителей заключается в том, что иногда я точно знаю, где они будут и когда. Проходя через вестибюль их галереи в центре города, я улыбаюсь одному из охранников и благодарю свои подростковые навыки флирта, которые я использовала много лет назад, чтобы привлечь его на свою сторону. А то, что я дочь художников, означает, что мне не нужно иметь билет или бронь. Мне просто нужно пройти мимо Энид.
Галерея находится в коричневом доме в Верхнем Ист-Сайде, а это значит, что у меня не так много места, чтобы спрятаться от их стервы-ассистентки, которая, несомненно, выпроводит меня, если увидит. Через два шага после входа в галерею на первом этаже я замечаю свою мать на противоположной стороне. Она кажется худее, чем я помню. Почти скелетной. Ее редеющие рыжие волосы уложены широкими локонами, которые лежат на ее костлявых плечах. Она держит в руках бокал вина и обращается к группе людей, собравшихся вокруг одной из ее самых старых картин.
— Конечно, в те времена стиль не позволял самоанализа. Все должно было быть выражено в меру, — говорит она своим изысканным тоном, от которого у меня напрягается позвоночник.
Между мной и моей матерью стоит стена. Не в буквальном смысле, конечно. Настоящую стену я могла бы перелезть. Но эта стена непреодолима. Я не знаю, где она хранит свои эмоции, потому что для меня они недоступны. Вместо того чтобы проявлять ко мне любовь, сочувствие или сострадание, моя мать оценивает меня, находя во мне каждый недостаток или место для улучшения. Когда-то она превозносила меня как свое величайшее произведение искусства, но когда я выросла и перестала быть просто красивой вещью, на которую можно смотреть, я стала больше походить на беспорядок, оставшийся от того произведения искусства, которое она создавала. Засохшая краска под ногтями. Пятна акварели на столе. Вонь акриловых химикатов. Я никогда не была тем шедевром, на который она рассчитывала. И когда ее взгляд падает на мое лицо в другом конце галереи, это очевидно, и это похоже на удар в живот.
— Извините, — вежливо говорит она своим друзьям или поклонникам. Затем, сжав губы в плотную линию, она спешит ко мне. — Что ты здесь делаешь?
У меня жжет горло, поэтому я прочищаю его.
— Ты не отвечаешь на мои звонки.
— Так ты звонишь, потому что хочешь поговорить со мной, или потому что тебе нужны деньги?
Ее голос такой низкий, что я могу разобрать слова только по движению ее губ.
— Нет, я звоню не только из-за денег, — отвечаю я, отводя взгляд, пока говорю.
Она скрещивает руки.
— Тогда в чем дело, Ира?
В этот момент из соседней комнаты доносится сердитый стук каблуков по твердому дереву, и ко мне приближается Энид.
— Что ты здесь делаешь? — кричит она шепотом.
— Разговариваю с матерью. Я не знала, что это преступление, — возражаю я, вскидывая руки вверх.
— Ну, после того дерьма, которое ты устроила в прошлый раз, когда была здесь, Ира, технически это преступление. Тебе вручили запретительный ордер.
У меня отпадает челюсть, и я чувствую, как глаза остальных людей в галерее устремляются на нас.
— Запретительный ордер?
Моя мама вздыхает.
— На галереи, — говорит она, придавая Энид серьезное выражение. — Тебе действительно не стоит сюда возвращаться, Ира.
— Это было больше года назад. Я изменилась.
Энид скрещивает руки.
— Действительно, как ты изменилась?
Избегая вопроса, я оглядываю здание.
— Где папа?
— Он в студии, — отвечает мама.
Я издаю пораженный вздох. Если кто и способен вызвать у меня жалость, так это он.
— Может, мы просто... поговорим? Где-нибудь? Где угодно. Наедине. — говорю я матери, не удосужившись взглянуть в сторону Энид.
Ее дыхание тяжелое, а выражение лица холодное.
— Пойдем, — говорит она без малейшей теплоты.
Я следую за мамой по лестнице галереи туда, где, как я знаю, находится офис. Когда мы поднимаемся на второй этаж, я замечаю выставленную в центре работу, от которой мое сердце подлетает к горлу. Это акриловый портрет на холсте, который, очевидно, был разорван в клочья, прежде чем его сшили обратно. Ореховые глаза на картине преследуют меня, и я делаю паузу, чтобы посмотреть на нее. На глаза наворачиваются слезы, и мама замечает, что я стою, застыв на месте.
— Мы сделали лучшее из плохой ситуации, — тихо пробормотала она, прежде чем позвать меня в кабинет.
Я быстро смаргиваю слезы, прежде чем они успевают появиться. Затем я следую за ней в кабинет. Она закрывает за мной дверь и идет через всю комнату к своему столу.
— Говори. Что ты хочешь мне сказать?
Все вокруг словно застряло. Как будто я все еще стою перед этой картиной, все еще рву ее в клочья, все еще слышу, как она говорит мне, как я разочаровываю, все еще читаю надпись, все еще плачу на заднем сиденье полицейской машины. Я пришла сюда, чтобы попросить денег. План состоял в том, чтобы умолять и взывать к её несуществующей заботливой стороне, но даже я знала, что это бесполезно. Так какого черта я здесь делаю? Почему я вообще беспокоюсь? В ожидании она смотрит на меня с суровым выражением лица.
— Ира..., — раздраженно бормочет она.
Я поднимаю взгляд с пола и смотрю ей в глаза.
— Я женюсь, — объявляю я.
Ее брови взлетают вверх, и она на мгновение выглядит удивленной.
— Давно пора, — отвечает она, ее тон немного смягчается.
— Это не Аарон, — говорю я, с горечью произнося его имя.
— Тогда кто же? — спрашивает она, нахмурив брови.
Я сглатываю нервы. Я пока ни на что не решаюсь. Я просто рассказываю маме. Это вряд ли считается.
— Её зовут Елизавета. Она живет в Шотландии.
Мама смеется, и это звучит так покровительственно, что я сжимаюсь.
— Вообще-то она очень богата. Живет в поместье.
Она улыбается, как будто все это шутка.
— А как ты познакомилась с этой... Елизаветой?
— Когда я была там в прошлом месяце, — отвечаю я. — Мы просто... столкнулись и поддерживали связь. Её сестра как раз была здесь в гостях, и мы все устроили. Я скоро уеду.
Она снова смеется.
— Ты едешь в Шотландию? А как же Аарон?
— Он уже несколько месяцев трахает Марго.
Она задыхается от вульгарности моих слов, но я получаю некоторое удовольствие от того, что шокирую ее.
— Елизавета любит меня.
Боже, даже произнося эти слова вслух, я чувствую себя идиоткой, хотя я единственной в комнате, кто знает, что это ложь.
— Когда свадьба? — спрашивает она, и я уже не могу понять, воспринимает она меня всерьез или нет.
— Вообще-то, я не уверена. Но я скоро поеду, поэтому просто хотела сообщить тебе... — Я поднимаю лицо, встречаясь с ней взглядом. — Мне ничего от тебя не нужно. Больше нет.
Из-за тяжести взгляда между нами становится трудно дышать. Я все жду, что она отпустит эту обиду, но она не отпускает. Выражение ее лица остается напряженным и настороженным.
— Хорошо, — холодно отвечает она.
Мне приходится бороться с желанием заплакать.
— Разве ты не собираешься... пожелать мне всего хорошего или хотя бы прийти на свадьбу?
Мой глупый, слабый голос ломается.
Она смещается и закатывает глаза.
— Нет, потому что я ни на секунду не верю, что ты действительно женишься на какой-то богачке в Шотландии. Серьезно, Ира.
Мой взгляд темнеет.
— Так и есть.
Ее насмешка драматична и обидна.
— Это как раз то, что ты делаешь, Ира. Как только тебе не хватает внимания, ты приходишь сюда с какой-то сложной схемой или драматической историей. Это все так по-детски.
— Я буквально никогда не пользовалась твоим вниманием, — возражаю я, не в силах сдержать эмоций в своем голосе. Мое зрение расплывается, а на ресницах скапливается влага.
— О, не будь такой незрелой. Просто повзрослей.
Когда я качаю головой, падает слеза.
— Я женюсь, мама. Это правда. Я переезжаю в Шотландию, и меня не будет.
Не впечатлившись, она просто пожимает плечами.
— Хорошо, Ира. Если это то, во что ты хочешь, чтобы я поверила, то я поверю. Желаю удачи.
— И это все? — бормочу я.
— Что еще ты хочешь от меня услышать после всего, что ты сделала?
Вздрогнув, я вытираю слезы.
— Это все. Пока, мама.
Не обнявшись и не пожав руки, я поворачиваюсь и выбегаю из ее кабинета. На главном этаже я прохожу мимо Энид, которая разговаривает с той же группой, что и моя мать.
— Пока, жирная дрянь, — кричу я ей вслед, с удовольствием слыша, как она задыхается от ужаса, когда я выбегаю через парадную дверь.
Задыхаясь от бодрящего ночного воздуха, я натягиваю на себя кардиган и заставляю себя дышать. С каждым вдохом, наполненным болью, я чувствую, как прорывается плотина, и на глаза наворачиваются слезы. К тому времени как я дохожу до 57-й улицы и Парка, я плачу уже всерьез. Все болит от этого общения с матерью, но больше всего задевает то, что она мне не поверила. Почему эта часть как будто поглощает меня целиком? Ей все равно, останусь я или уйду. Ее не волнует, что я никогда не чувствовала себя любимой ею. Ей вообще наплевать на меня, но тот факт, что она мне не поверила... от этого у меня перехватывает дыхание, дрожат губы и текут слезы. Что ж, я покажу ей. Я не лгала. Я выйду замуж за того шотландца, перееду в Шотландию, и обо мне будут заботиться до конца моих дней. Она мне больше не нужна. Как только я возвращаюсь в свою квартиру, по моему лицу текут слезы. Я роюсь в ящике стола в поисках карточки, которую я там оставила. На мгновение я впадаю в панику, думая, что могла выбросить ее. Но сердце колотится в груди, когда я замечаю имя на глянцевой лесно-зеленой карточке - Анна Андрияненко. Нервно сглотнув, я достаю телефон и набираю международный номер. Затем я проверяю время и понимаю, что сейчас уже раннее утро. Может быть, даже слишком рано, чтобы она проснулась. Но после двух звонков она ворчливо отвечает.
— Алло?
— Анна, — говорю я, чувствуя тревогу и беспокойство. — Это Ирина Лазутчикова.
— Здравствуйте, мисс Лазутчикова, — отвечает она в своей спокойной и собранной манере. — Вы обдумали мое предложение?
Я сделаю это. Я действительно, блядь, делаю это.
— Да, — уверенно говорю я. — Я сделаю это. Я... женюсь на вашей сестре.
— Очень хорошо, — отвечает она с писком возбуждения в голосе. — Я подготовлю контракт и отправлю его сегодня же. Мы можем вызвать бригаду, которая перевезет ваши вещи на склад, и оплата будет покрыта. Мы сможем отказаться от обычного периода ожидания и быстро оформить Свидетельство о браке. Вы будете готовы уехать, скажем, через... неделю? Мое сердце колотится так сильно, что кажется, я могу потерять сознание. Я оглядываю свою квартиру и смотрю на различные вещи, которые я собрала за эти годы. Это все просто вещи, которые больше не имеют для меня никакого значения. Нет друзей, с которыми можно попрощаться. Нет семьи, которая могла бы меня проводить. Чем скорее я уеду отсюда, тем лучше.
— Да. Следующая неделя - идеальный вариант, — отвечаю я.
— Замечательно. Я очень рада, и знаю, что Елизавета тоже будет рада.
От упоминания её имени у меня кровь стынет в жилах. Я снова увижу её. Я женюсь на ней.
— Спасибо, — бормочу я.
— Тогда увидимся на следующей неделе, — говорит она.
— До следующей недели, — отвечаю я.
Когда телефонная линия обрывается, я опускаюсь на диван и смотрю в пустоту. Что, черт возьми, я только что сделала?