поверь

Лика:
Все то время, что я находилась в палате совершенно одна, я успела разложить вещи и продолжила заниматься своим любимым делом — тупо ходить по комнате, летая в своих мыслях. Это моё любимое. Размышления о жизни и все такое — оно умиритворяет все живое внутри меня.
Но их прервал один очень интересный человек. Я догадываюсь, так как количество вариантов не превышает двух — либо Серафим Владимирович, либо Глеб.

— Лика, я тебе принес расписание дня, — спешно произносит парень, заходя в палату. На его лице загадочная улыбка — он такой всегда или это что-то означает? Я буду везде искать подвох, так как не очень хочется попасть в какую-то ловушку. Он протягивает руку вперёд и отдаёт мне листок. — Держи.

— Ага, дай посмотрю, — приказным тоном говорю я, и Глеб покорно отдает мне листок, на что я самодовольно улыбаюсь. Мне кажется, что он готов был меня ударить за такой тон, но Викторов, вроде бы, лоялен в этом плане.

           Расписание на день:
1. Подъем, 08:00-08:15
2. Зарядка, 08:15-08:45
3. Завтрак, 08:45-09:15
4. Свободное время, 09:15-10:15
5. Психолог, 10:20-11:30
6. Выдача таблеток, 11:40-11:50
7. Прогулка по территории, 11:55-12:55
8. Обед, 13:00-13:30
9. Свободное время 13:35-16:00.
10. Полдник, 16:05-16:35
11. Сбор всех пациентов в общей комнате, чтобы вы познакомились, 16:40-17:40
12. Ужин 17:45-18:15
13. Выдача таблеток 18:20-18:30
14. Свободное время для всех водных процедур 18:40-20:30
15. Подготовка к отбою, 20:40-21:00
16. Отбой, 21:30.

— Какого хера подъем в 8 утра? Какая выдача таблеток? Какой нахуй психолог? Какой отбой в 9 вечера? Я где нахожусь вообще? В психушке или в лагере для малышей? — возмущаюсь я, активно выражая через слова все свое недовольство, не стесняясь ничего, но затем мой тон немного смегчается. — Может, ну его?

— Твоё мнение — пустые слова, — грубо цедит сквозь зубы Глеб, резко  вырывая у меня листок из рук. — Не возмущался здесь, иначе будет хуже, сама понимаешь.

— Хорошо. Ноль возмущений, — с сарказмом и натянутой до ушей улыбкой во все 32 зуба произношу я. — Так достаточно? Вроде бы моё лицо не выражает никаких эмоций, не так ли?

— Раз ты хочешь по-плохому, будет по-плохому. Ты мне уже за первый день надоела. Хватит выебываться. Я могу вколоть тебе препарат, чтобы ты стала овощем на несколько дней, хочешь? Я думаю, что не очень. Поэтому веди себя нормально, ты не в том месте, чтобы показывать свой характер, — сквозь зубы процеживает кудрявый, испепеляя меня своим гневным, полным ярости взглядом.

— Я поняла, Глеб Остапович, — опять же с явным сарказмом говорю я, но Викторов не замечает этого. Какой же он глупый и невнимательный.

— Я уже говорил, что можно на «ты», — с таким же каменным лицом парень встает с края кровати и подходит к двери. — Повторюсь, сегодня ты никуда не ходишь, так как время уже 6 вечера. У тебя хватит времени выполнить только три последних пункта. Я скоро вернусь и все проверю, ясно? — последние слова прозвучали немного угрожающе, и Глеб закрывает дверь.

— Вот блять, я попала сюда из-за своей тупорылой мамаши, которая думает, что я вскроюсь. А у меня такого даже в планах не было. Я нормальная, — крутится в мыслях у Цветковой.

Конечно, в глубине души я понимаю, что мама переживает за меня. Но с другой стороны она сама довела меня до такого.
Я не хочу находится в этой психушке. Мне уже тут не нравится. Стены белые, от которых я схожу с ума.

Мысли Глеба:
Эта девчонка уже показывает свой характер. Я пытаюсь с ней по-доброму, а она не хочет.
Я все прекрасно понимаю, что ей некомфортно здесь, но это не дом.
Я очень хочу ей помочь. Очень.

Лика:
Я опять же просто сидела на твердой кровати под тонким одеалом, под которым не то что врагу спать не пожелаешь, даже какому-то серийному убийце, хотят тут стоит задуматься. Без телефона и наушников очень скучно, нечего делать от слова совсем.
Пока у меня было время, я решаю быстренько переодеться в более удобную одежду — широкие штаны и мягкая толстовка идеально подойдут. Сняв темно-синие джинсы и тёмную зипку, я остаюсь в нижнем белье.
Когда я начала надевать на себя кофту, кто-то без стука зашел в палату, и я спешно попыталась чем-то прикрыть все свои прелести, дабы вошедший человек ничего не увидел.

— Оу, извини, я не знал, что ты в таком виде, — прозвучал грубый и прокуренный голос Викторова, заходящего в палату. — Я не хотел, клянусь.
Он ведёт себя довольно странно, мнение о нем не складывается.

— Глеб, тебя стучаться учили или нет? А если бы я тут вообще голая была? — выражаю свое недовольство криком я, на что парень лишь усмехается. Он что, извращенец? — Отвернись, я сказала!

— Ну а как ты хотела? Вдруг ты тут резаться надумаешь? Ну, или вообще вскроешься? — с той же грязной и пошлой ухмылкой произносит кудрявый, облокачиваясь на подоконник. — Одевайся давай.

— У меня нет лезвий, их забрали, вообще-то, — нагло вру я, натягивая штаны на болезненно тонкую талию, затягивая шнурки туже, чтобы вещь просто-напросто не спала с меня

— А, ну отлично, — улыбается парень и отходит от подоконника, садясь на мою кровать и рассматривая меня. Он как-то загадочно отводит от меня взгляд и пристально смотрит на другой объект. Меня даже это действие начинает раздражать.

— Че ты пялишься? — бурчу я, надевая кофту поверх бюстгальтера. — Да перестань! Я же сказала, что мне некомфортно, что ты пристал ко мне?

— Смотрю на твои руки, — не скрывая правды, отвечает Глеб. Позже он задаёт такой же вопрос, которой спрашивают абсолютно все, замечая следы на моих руках, — Зачем ты причиняешь себе вред?

— Можно я потом тебе расскажу? Только не сейчас, — умоляю я, ведь очень не хочу говорить про селфхарм именно сейчас. Для меня это больная тема, и он, как психиатр, должен это понимать.

— Ладно, потом расскажешь, — соглашается парень, переводя свой взгляд обратно, на моё лицо. Он думает, что я ему расскажу? Размечтался, я так быстро не расколюсь. — А ты добровольно сюда попала?

— Нет, конечно. Меня мать сюда сдала, — тихо отвечаю я, уводя взгляд с парня. Не хочу смотреть на его противную морду.

— Оу, сочувствую, — произносит Глеб, поглаживая меня по спине. — Надеюсь, что ты скоро привыкнешь к новому месту, это тебе поможет.

— Тебе же похуй должно быть, разве нет? Я для тебя просто деньги, — с тоской в голосе говорю я, обиженно кидая свой мимолетный взгляд. — Тебя не волную ни я, ни моё состояние, и я в этом уверена.

— Лик, ты для меня не просто деньги. Я хочу тебе помочь, а ты сопротивляешься, — смотря в мои глаза, уверяет Викторов, кладя мои руки в свои. — Поверь мне.

— Глеб, я верю тебе, но мне не нужно помогать, со мной все хорошо, — яро утверждаю я, вытаскивая свои кисти рук. — Я сейчас говорю максимально серьёзно.

— Милая, селфхарм — не норма. Это, конечно, не моя забота промывать тебе мозги, а психолога, но все же. Посмотри, что ты сделала со своим телом, — произносит парень, указывая взглядом на мои руки. — Именно с этим я и хочу тебе помочь. Пойми уже это, а, — от его ласковых прозвищ становится теплее на душе, но это очень странно. Я не люблю, когда так делают, слишком мерзко мне от этой телячей нежности.

— Я не могу без этого, — искренне признаюсь я, отодвигаясь от парня. — Это — единственный способ решения моих проблем.

— Лик, а нужно, — утверждает Глеб и встает с кровати, — Время уже 20:30, поэтому иди мыться и спать, — напоминает парень и выходит из комнаты.
На самом деле, он прав. Просто я не хочу это признавать.

Я понимаю, что он хочет мне помочь, но я не могу, это зависимость.
Встав с кровати, я беру полотенце, гель для душа, сменное нижнее белье и пижаму и направляюсь в санузел.
Я снимаю с себя всю одежду и прохожу в душевую кабину. Горячие капли воды обжигают мою бледную и тонкую кожу, что доставляет лишь одно удовольствие, ничего другого я не ощущаю.
Я выхожу из узкого пространства, надеваю нижнее белье и пижаму. Затем я иду обратно в комнату и ложусь в узкую, такую неудобную кровать.
Я очень долго не могу уснуть, меня мучает лишь один кошмар, который повторяется на протяжении месяца — суицид. Мой суицид. Все в деталях.
Суицидальные наклонности меня преследуют давно, я даже пыталась покончить с собой, но не решалась надавить на вены слишком сильно.
Я не могу уснуть еще до часов трех ночи, но вскоре проваливаюсь в крепкий сон, из которого так не хочется выходить.