предательство

Я резко просыпаюсь от какого-то непонятного шума в моей просторной и достаточно тёмной комнате. Открыв слипшиеся от сонок глаза, я лицезрею следующую картину: моя мама собирает вещи в большую сумку. Стоп, что она делает?

— Мам, ты чего? — удивленно спрашиваю я, переходя из удобного лежачего положения в сидячее, от чего я неожиданно ощущаю резкую и ноющую боль в спине. — Мы переезжаем в новую квартиру?

— Нет, милая, мы не планировали переезд, — спокойно отвечает женщина, будто бы ничего и не происходит. — Я просто собираю твои вещи, тут же все очевидно.

— Куда, блять? — в неудоумении задаю вопрос я. Мои глаза округляются от шока. Я впадаю в лёгкий ступор, пытаясь объяснить ситуацию самой себе в голове. — Ты меня из дома выгнать хочешь? Так я сама уйду, нет проблем. Ты только скажи.

— В психиатрическую больницу, там тебе точно помогут, выбьют всю дурь из бошки, — также спокойно отвечает мне мать, закидывая очередную вещь в сумку. — Ты тоже вставай и помогай мне, я не обязана горбатиться тут.

— Да с чем мне помогут? Я нормальная, я не псих. У меня все хорошо в жизни, — раздраженно и сарказмом произношу я, издавая тихую насмешку, чтобы та не услышала. — Ну, говори быстрее, мне самой интересно, что же у меня, счастливой девочки, плохо идёт в жизни.

— С селфхармом твоим. Привлечением внимания, если быть проще, — твердит женщина, не показывая ни одной эмоции на бледном лице, покрытым морщинами от грядущего окончания молодости. Или это я её так довела, что у неё появилась седина в 40 лет? В этом ещё предстоит разобраться.

— Это не привлечение внимания, понятно тебе? Я такой стала из-за тебя, ты виновата в этом, я ненавижу тебя. Я адекватная, не надо меня никуда сдавать, мне не требуется лечение, — в грубой форме отвечаю я и замечаю силуэт какого-то мужчины, появившегося в неизвестный период времени. — А ты еще кто такой?

— Я — глав.врач психиатрической больницы, в которую тебя уже оформили. Меня зовут Серафим Владимирович, — объясняет мужчина, по-доброму улыбаясь. Но мне это не кажется хорошим знаком. Уж что-то в нем есть такое.. Мутное, я бы сказала.

— Понятно.., — не успеваю договорить я, как вдруг меня кто-то перебивает, на что я кидаю свой гневный взгляд, полный обидой. С детства я ненавижу то, что все меня всегда перебивали и не давали возможности договорить свою мысль. А о понятии своего мнения я узнала далеко не в детстве.

— Серафим, я собрала ее вещи, можно ехать, — бормочет мать, и с ее глаз начинают течь слезы, останавливаясь на морщинках, а затем скатываясь дальше. — Держите сумку.
Опять давит на жалость, аж бесит. Всегда хочет сделать так, чтобы я чувствовала себе виноватой абсолютно в любой ситуации, даже там, где меня и не было.

— А чего ты ревешь? Сама же сдаешь меня в дурку. Не надо тут драму устраивать, — дерзко произношу я, показательно закатывая серые глаза и уводя их за границы век. — Перестань, аж тошно становится.

— Лика, помолчи, не видишь, что твоей матери плохо, — затыкает меня мужчина, опираясь на белую стену руками. — Пожалуйста. Ты нагнетаешь обстановку.

— Вы мне никто, чтобы что-то говорить и тем более затыкать мне рот. Да и мне плевать на нее, — резко заявляю я, от чего из уст матери издают я более громкие всхлипы, сопровождающиеся обильными слезами. Уже даже лужица на полу.
Меня абсолютно не волнуют эмоции мамы, как и мои её.

— Попрошу тебя так не выражаться, — делает мне замечание темноволосый. Да кто он такой, чтобы что-то говорить в мою сторону? — Алина Викторовна, не переживайте, мы ее вылечим, — успокаивает мою мать Серафим, приобнимая её одной рукой за плечи

— Да от чего меня лечить? Я нормальная, понимаете? — влезаю в разговор я. — У меня руки и ноги есть, голова тоже на месте.

— Хорошо. Пока, доченька, я люблю тебя. Я буду приезжать к тебе на выходных, — она раскаивается передо мной, но при этом игнорирует мою реплику, оставляя её висеть в воздухе без ответа. — Все будет хорошо.

— Мам, ты сейчас серьезно? Ты хочешь сдать меня в дурку. Да я после такого поступка тебя никогда в жизни не прощу. Ты — предатель, и не надо ко мне приезжать, — кричу я и начинаю навзрыд реветь. Не знаю, почему я проявляю эмоции. Обычно, я так не делаю. Всем все равно на мои чувства. И это неоднократно было доказано поступками.

Я медленно подхожу к небольшому шкафу с одеждой и достаю первую кофту, попавшую мне в руки, и таким же методом беру джинсы. Стягиваю домашнюю одежду со своего тела и переодеваю на уличную. Застегиваю ширинку и выхожу в коридор, где и стояла моя любимая маменька.
Меня резко и грубо хватают за тонкую кожу правой руки, больно щипая её, как будто бы нарочно, и выводят из квартиры.
На улице уже светло, но все также уныло и грустно выглядит двор. Дкти не играют, птицы не поют, создавая симфонию, которая приятна для ушей. Даже стареньких бабулек на лавочках нет — все куда-то подевались.

Меня буквально насильно затаскивают в черную машину, и со мной рядом садится глав.врач этой больницы, придерживая мои руки рядом со своими. Меня также продолжали держать, хотя я уже перестала буянить. Я предпочла сидеть в телефоне и слушать спокойную музыку.
Как же хочется разодрать каждому руки до бордовой крови и сбежать отсюда, куда глаза мои глядят. Мне становится мерзко даже от одного прикосновения к коже.

— А вот телефончик и наушнички у тебя нам придется изъять, — бархатным, таким ласковым и нежным голосочком предупреждает Серафим, вглядываясь в моё лицо, а предметом обожания у него стали мои глаза, хотя я их не считаю чем-то до безумия привлекательным.

— Ага, ещё чего, — опять же с показательной дерзостью отвечаю я, отводя от мобильного взгляд и моментально переводя его на мужчину. — Ну, а куда? Как я без наушников и телефона? Вы сами себе представляете жизнь девочки-подростка без гаджетов?

— Вполне нормально можно прожить и без них, а ты как? — спрашивает голубоглазый и начинает тянуться к моим наушникам. Были сопротивления, но, увы, у него это получилось, и он забрал у меня и телефон, и наушники, оставив меня ни с чем. — Сейчас проверим, сколько ты выдержишь.

— Э, куда? — возмущаюсь я, делая попытки вернуть себе свои личные вещи. — Я ни сколько не протяну, давайте заканчивать этот бред.

— Куда надо, — сухо отвечает парень и замолкает, но в ту же секунду он открывает свой вонючий рот. — Это не бред, к слову. Нужно же знать, как ты будешь тоскавать по телефону в больнице, где его забирают на совсем.

Я игнорирую его и проваливаюсь в сладкий сон. В дороге предстоит провести чуть больше, чем час.
Не помню, что было в машине, но в царстве Морфея я провела часа два, возможно даже три.
Я просыпаюсь от громкого стука в дверь. Аж в ушах эхом раздалось.

— Лика, мне нужно тебя познакомить с твоим куратором. Глеб, проходи, — произносит Серафим Владимирович.
Заходит молодой парнишка лет двадцати, кудрявый, весь в татуировках. Это что, зек?

— Окей, знакомьте, — не поднимая взгляда, отрезаю я, присаживаясь на край больничной койки. — Ну? Я долго буду ждать?

— И так, твой куратор, то есть врач — Викторов Глеб Остапович. Глеб, это Лика Цветкова — твоя пациентка, — мужчина кратко рассказывает, что к чему и хлопает моего врача по плечу.

— Понял, Серафим, ты можешь идти, мы познакомимся поближе, — говорит Глеб и глав.врач уходит, оставляя нас наедине. Тишина кажется мне все более тревожной и пугающей. Атмосфера напряжённая, доводящая до тремора рук.

— Ну что, рассказывай, почему ты попала сюда? — мгновенно спрашивает Викторов, садясь на край моей кровати и подвигаясь ко мне на катастрофически близкое для меня расстояние. У них в базе заложено, что спрашивать нужно? Он как робот.

— Ничего я не буду вам говорить, — категорично отказываюсь от откровений со своей стороны я, складывая руки в закрытую позицию — на уровень груди. — Я не вижу в этом никакого смысла, даже малейшего.

— Можно на «ты». Просто Глеб. Почему ты не хочешь рассказывать? Мне важно знать, я так-то твой врач, — с лёгкой ноткой грубости в перемешку с грустью произносит Викторов. — Тебе не обязательно рассказывать все в мельчайших подробностях, можно в общих чертах, чтобы я вник.

— Ладно, так уж и быть, — вдыхаю я, нервно потрясывая плечами, то-ли от холода, то-ли от тревоги. — Я — Лика Цветкова, мне семнадцать лет, попала сюда из-за самоповреждений. Меня родная мать насильно сдала, — тихо продолжаю я, садясь на другой край кровати, от него подальше. На слове «самоповреждения» меня передергнуло ещё больше. Это слово, словно триггер.

— Я понял тебя, поговорим позже. Сегодня ты можешь отдыхать, так как у тебя день приезда. Я приду попозже, чтобы дать тебе расписание, — Глеб пожимает плечами и встаёт с кровати, от чего та издаёт неприятный, ужасный звук скрипучей кровати. — По тебе видно, что разговаривать ты не желаешь. Я не буду давить на тебя.

— Хорошо, — устало проносится из моих уст. — Вы правы..
Он уже начинает читать меня, будто бы я открытая книга. Это заставляет напрячься.

Глеб спешно покидает палату, а я остаюсь в полном одиночестве. Решаю осмотреться. Мне же нужно понимать, где я буду находиться.
Я сижу в белой комнате, в ней стоит одна кровать, над которой располагается подоконник и окно с решетками. Все, как в фильмах. Также в моей палате был санузел. Такой же маленький, как и сама комнатка.

— Скудненько здесь, конечно. Но надеюсь, что я привыкну к такому местечку, — бурчу я, осматривая помещение. Провожу пальцем по поверхностям, ощущая пыль на своих пальцах. — Ещё и грязно.

Глеб:
Странная девчонка. Мне очень хочется ей помочь, но, видимо, она этого не хочет. Ей явно нужна чья-то помощь, поддержка, которую ей не дали в прошлом, в далёком детстве.
Все документы о прибывших сюда хранятся в кабинете психолога, чтобы та понимала что и к чему. Нужно бы зайти к ней и прочитать всю информацию о моей новой пациентке.

Повернув в сторону кабинета психолога, я стучу в дверь, ожидая ответа. Судя по всему, она занята и не слышит меня.

— Маш, можно? — спрашиваю я, вытаскивая лишь одну голову, чтобы девушка меня увидела.

— Да, Глеб, заходи. Что-то нужно? — Маша всегда говорит четко и по делу — её работа, как Швейцарские часы. — У меня просто времени не так уж и много, все расписано, мам понимаешь.

— Нужно, — начинаю я, садясь на стул напротив стола и закидывая одну ногу на другую. — У меня появилась подопечная — Лика Цветкова. Можешь дать посмотреть ее личное дело, мне надо узнать, почему она попала сюда, а то молчит, как партизанка.

— Сейчас поищу и отдам, — отвечает Маша и отправляется на поиск нужных мне документов, подходя к большому шкафу. —  Вот они, держи. Только аккуратно, мне за них голову оторвут, если с ними что-то будет не так или их вовсе не будет.

— Спасибо, Машуль, выручила. Можно я здесь быстренько посмотрю? — я указываю в сторону диванчика, складывая руки так, будто бы ребёнок просит у мамы куклу.

— Хорошо, только быстро, потому что у меня скоро сеанс, — предупреждает Боброва, перерывая очередную стопку важных бумажек.

Я беру кучу документов в руки и выдергиваю оттуда нужное дело, в котором содержится следующая информация, которая написана уж до боли кратко, что играет не очень хоршую роль в моей ситуации:
Лика Цветкова, 17 лет. В психиатрическую больницу сдала мать, потому что та пыталась совершить самоубийство. Девушка долгое время страдает от панических атак и селфхарма, начиная с 14 лет.
Характер (вкратце): бывают приливы агрессии и дерзости, ну а так она милая и добрая девушка, но очень редко показывает это. Очень боится резких движений.

На этом информация закончилась. Ну и ладно, мне этого хватит. Буду изучать её дальше, чтобы понять, что же привело её к такой, не побоюсь этого слова, суровой жизни.

— Пока, Маш, еще увидимся, — чуть с грустинкой произношу я и выхожу из кабинета, не дождавшись прощания девушки. Слишком уж я тороплюсь по своим важным делам.

— Про шоколадку не забудь, — в след кричит она, но я уже ничего не слышал, так как отбежал слишком далеко. — Вот засранец.