Глава 27. Где любовь, там и напасть - Часть четвертая

 – Любовь – дело, хоть как ни крути толка все больше божественного, а все же богам в своей неидеальности мало подвластное: чем больше в тех порядка, тем меньше понятна гармония противоречий. Ни с одним другим чувством любовь не сравнима, а между тем едва ли не каждое, что имя на сей день имеет, в себя вбирает. Недалека страсть от ненависти, томление от тоски, а наслажденье мгновением каждым от страха потери, что перед собственной смертью страха порою сильнее... А впрочем, не столь это важно. Ведь разлуки преддверье во сто крат те мгновения делает краше. За один только взгляд, за единое слово, улыбку не жалеешь и с жизнью расстаться. Не понять тех заветов богам малодушным, потому как чем дальше от Яви, тем меньше живой в них души. Неимущая сущность вечно имущую жрет, да во век пустоту не заполнит. Никогда не поймет, не услышит тех песен, что сердце поет, тот кто плоти и чувства лишен...

Голос сидящей у самого края берега молодой и неимоверно прекрасной в своем холодном спокойствии женщины мерно лился вдаль подобно черным, что сама ночь, водам реки. Холодное даже в это время года течение полнилось никак не желающим раствориться в нем мерцанием звезд, темные, что воронье перо, волосы украшали ничуть не уступавшие сейчас в яркости небесным огням золотистые цветки калужниц[1]. Стекая сверкающим потоком по молочно-бледным плечам девы, вдоль тонкой талии и уходя вместе с изящными ногами под воду, локоны ее, кажется, что и сами становились водой, в какой-то момент позволяя образу красавицы и вовсе слиться в глазах смотрящего с бесконечным сиянием обнимающей Явь ночи.

[1] Калужница – небольшой род многолетних травянистых растений семейства Лютиковые, обитающих во влажных или заболоченных местах.

Последнее, впрочем, ни капли не тревожило ни саму женщину, несмотря на то, что замысловатая речь была ее обращена все больше к самой себе и простиравшимся вдаль просторам, продолжавшую размеренно говорить что-то, несомненно наполненное нескончаемым смыслом, ни сосредоточенно вплетавших в ее волосы все новые и новые бутоны ребятишек, коим тайна эта, по всей видимости, была доступна в наименьшей из возможных мер.

Пускай речь матери и была полна невыраженного напрямую сожаления и невысказанного в силу стойкости и сдержанности ее нрава недовольства, необходимость придать ее находящимся в сверх меры привлекательном беспорядке локонам чуть более опрятный вид беспокоила детей в степени куда большей, нежели рассуждения о пока что не слишком-то волновавшей их неискушенные умы любви.

Так, мальчик лет десяти, в чьих огненных, словно сама заря, кудрях местами виднелись уже где-то собранные им мелкие травинки и едва заметно отблескивающая пыльца значительно поредевших за вечер речных цветов, прикусив кончик розового язычка и ловко перебирая мелкими пальчиками, то и дело норовившими тем не менее потерять очередную прядь, усердно плел на голове женщины одному ему известный вид косы, тогда как стоящая подле девчушка лишь немногим уступающим в холодном спокойствии глазам матери взглядом со знанием дела оценивала каждый из пока еще умудрившихся уцелеть бутонов, стремясь обнаружить среди их числа тот, что как и его уже прошедшие отбор собратья, мог бы оказаться достоин воспетой во множестве кочевавших меж селениями песен красоты все так же безмятежно глядящей в ночное небо дочери Морены.

Краса ее и впрямь была чиста как воды озер, однако сил, пускай и не слабой, богини, имевшей в своем подчинении все то, чего только касалась пелена, зовущаяся ночью, и покуда простиралась по миру водная гладь, все же оказалось недостаточно для того, чтобы подобно куда менее одаренным и на порядок более смертным женщинам удержать рядом с собою отца собственных чад, пускай бы и мигом дольше отведенного им самим Родом, а глядишь, и кем более могучим, раз уж вершил он божественный путь, казавшегося ничем иным как жестокой насмешкой времени.

Раз поддавшись велению сердца, аль самой своей сущности, обреченной тянуться к иному, ее дополнявшему, образовав союз, что прежде и вовсе мечтою одною казался, готовы были преодолеть они любые преграды, претерпеть лишения, одной лишь божественной силе подвластные.

Ведь что было, в сущности, лето людское для тех, кто десятки людских поколений в последний их путь проводил, не сменив ни единой черты лица ясного.

Однако же пыткою были мгновения. Каждая мелкая, словно речная песчинка, крупица бесконечного времени остротой своей медленно резала сердце живое. Словно вспышка мелькала в сознании ночь, отведенная счастью. Ощущался проклятьем дарующий жизнь всему миру рассвет.

Неполные сутки. Считанные часы. Мгновения, пролетавшие со скоростью, неподвластной ни одной небесной колеснице.

Несчастные любовники, повстречавшиеся на берегу Великой Ра [2] и взиравшие друг на друга с противных друг другу и лишь раз в год сходящихся в одной точке концов мира, не могли просить о большем.

[2] Река Ра – название реки Волги у античных авторов первых веков н. э. (Клавдий Птолемей и Аммиан Марцеллин).

Просить было некого. Да и не о чем в общем.

И незачем.

– Змей, что во мраке ночном таится, только и ждет, что момента всю Явь изничтожить, – раз за разом, словно заученную и набившую оскомину неприятную слуху песнь старого и давно не следящего за быстротечностью смены мотивов бахаря[3], повторял все более, кажется, что и сам себе бог огненный, Симаргл[4], по истечению ночи отстраняя от своего лица нежные что дуновение весеннего ветра руки законной своей, но безмерно печальной в своем статусе дражайшей супруги, отводя в сторону яркие, что в погожий день летнее небо голубые глаза, на грани рассвета не смевшие встретиться взглядом с грозою родных, но готовых разлиться потоком дождя очей.

[3] Бахарь — рассказчик, сказыватель басен, историй, сказок в древней Руси. Чаще всего это были слепые старцы.

[4] Симаргл (Семаргл) – славянский Бог Огня, один из стихийных Богов, живущих в мире Яви. Славяне считали Семаргла Богом, оберегающим посевы. По поверьям, именно Бог Огня сжигает последний снег на полях, после чего славяне начинают обрабатывать землю. Семаргл – один из Богов-воинов, защитников Яви. Его огненный меч помогает побороть всякое зло.

– О Змее том байки лишь ходят, – улыбалась в ответ ему самая прекрасная и меж тем самая несчастная из богинь, привычно сдерживая не подобающие ни по статусу ей, ни по настроению положенных последним мгновениям близости слезы. – На моей памяти рассвет уж поболее сердцу родного пожрал. А Змея все нет как нет.

Разговор был все больше обычаем добрым. Каждый знал уготованный путь и светился из лета в лета теплый взгляд милых глаз.

Но не одной лишь разлукою сердце терзалось. Едва примирились они, хотя бы и внешне, с одною напастью, уготовано было судьбою им новое горе: дети, плод их любви, что на свет появившись из матери чрева и, подобно иным божествам поколения от изначального дальнего, едва уродившись, оказались предметом толк, до сих пор не имевших средь родичей места.

– Как не может исток полнить тысячу рек, так не может и сила, нам Родом оставленная, в равной степени между богами делиться. Вера людская, Великое Древо, само мироздание – все есть баланс неизменный, и покуда прибудет в одном...

Взгляд Даждьбога был каждому ясен.

– Да одно лишь названье, что боги, четвертый весь этот порядок, – подхватили те веяния старшие. – Пятый и вовсе, глядишь, что от смертных отличен не будет.

– Между тем продолжаем мы с ними родниться, – язвительно подмечали другие.

– И кто знает, сколько исток тот протянет, покуда на деле и вовсе не счесть, не сыскать этих рек, – заключали вполголоса третьи.

А впрочем, все было одно.

С замиранием сердца ждали напасти все те, кто силой с потомством решил поделиться, покуда наказа прямого от старших не вышло. Между тем он иным уж вопросом решенным казался.

Ни одни, ни другие, о последствиях вслух не обмолвились. Однако же каждый о них представление четко имел.

– Берегитесь Сирин-птицы [5] песен, – наставляла дочь с сыном Купальница [6] в редкие ночи до самых лучей, прорывавших мрака покров, им одним отданные, покуда не растворялся образ ее мутной утренней дымкой, что ткани одежд ее собственных, белой и легкой.

[5] Сирин — в славянской мифологии и легендах райская птица грусти и печали.

[6] Купальница – богиня, олицетворяющая тихие, спокойные воды, прекрасную звездную ночь и бурную любовную страсть.

– Не радость – погибель несет за собой Алконост [7], – вторил словам ее муж с кудрями, что всполох костра, да улыбкой незменно отеческой, в детях своих лишь имея надежду любимый да призрачный образ сыскать.

[7] Алконост — в русских и византийских средневековых легендах райская птица-дева бога солнца Хорса, приносящая счастье.

Впрочем, и на то ему выдавалась возможность нечастая.

– Отчего же тогда ее радости птицей-то кличут? – со свойственным детям, желающим докопаться до всевозможных истин мироздания, вызовом, но вместе с тем немного растеряно в одно из таких свиданий поинтересовался у отца мальчик, немедленно получив от сестры неприятный тычок под ребро – дескать, виднее родителям, недаром богами зовутся.

Славный отец их тем временем, лишь едва понизив тон, да слегка убавив в изгибе губ, отвечал уже не раз говоренное им прежде: – Нет хозяев у Ирия [8] птиц, да все ж не из Прави те сотканы. В Нави, дети мои, нет ни капли добра, кроме матушки вашей и ночи, ей сотканной. Ночь – покой, а вот тьма – есть лишь пустошь. Нет и не будет счастия там, где всяк, подобно хозяину мест этих, пуст. Пуст он внутри, пусто и там, куда сделает шаг.

[8] Ирий — рай, небесное царство богов, куда отправляются души умерших предков, которых или хоронили в земле, или сжигали на погребальных кострах.

– Разве ему самому не грустно? – продолжал выспрашивать мальчик. – В пустоте ведь заняться-то нечем. Неужели совсем ничегошеньки нет вкруг него?

Симаргл снисходительно, как умеют только привыкшие поучать чада мужи, усмехнулся в огненно-рыжую бороду: – О другой пустоте я толкую, Купало. Не о видимой – храмы полны его темные. Вот только души, что молитвы ему возносят, одного лишь отмщения жаждут. Сами себе они вред тем наносят, пока не останется лишь пустота в их нутре. Все, что есть доброго, Змей тот пожрет, да и тело с собою прихватит в уплату.

– Разве не от того они к нему путь держат, что в иных храмах желаемого не сыскать?

Голос, в отличие от устроившегося на коленях отца брата, сидевшей поодаль девчушки был спокоен и размерен в каждом слове, каплями срывавшемся с ее губ, подобно утренней росе, скатывающейся по зеленым стеблям травы. Ее темные, пусть и пока еще детские, глаза были не по-детски задумчивы, а оторванный от лежащего на коленях венка взгляд их тверд.

– Отмщения ищут обиженные. Неужто другим божествам их настолько не жалко, что и на порог их с молитвой такою не пустят?

Сколь бы многое не повидал Симаргл за бесчисленные лета жизни, однако и собственным чадам время от времени удавалось его удивить.

Подумать только – разглядеть в Чернобоге [9] заступника! Экая мысль!

[9] Чернобог – божество древних славян, олицетворение всех злоключений и бед, злой бог, приносящий несчастье. С ним, властителем подземного мира, связаны такие понятия, как «черная душа», «черный день».

Сдержавши, однако, порыв дать волю беспрестанно пылающему в душе огню, мужчина с необыкновенной для такого великана аккуратностью и теплотой, согревающей, кажется, саму душу, коснулся рукой плеча продолжавшей с укором взирать на него дочери.

– Малы вы пока, и молюсь я великому Роду, чтоб и впредь не узнали всей тьмы, что за Пологом в Нави таится. Нет там ни лучика света, кроме матушки вашей ясного взора да лика, красой своей слепящего. Нет там и справедливости, о которой ты, Кострома, толкуешь. Что справедливо, а что нет, одной лишь Макоши ведомо, да нитями ее сплетено задолго до того, как наяву случится, а уж у притчи и на коне не уйти [10]. Впрочем, мудра Мать-сыра земля, после ненастья всегда солнышко кажет [11] – коли случилось какое несчастие, так только дальнейшее благоденствие оно предвещает, никак тут иначе. Нет нужды за правду бороться – она в самой жизни сути, Навь же собой манит тех, кто в сути да в собственном роке сомненье нашел, злобу в душе затаив аль обиду, что сердце крапивою жжет. Тьмою одной Навь ведь полнится, тьма ее силы питает да весы на сторону клонит. Не стоит ждать ничего хорошего, от бога, что мира равновесие попирает, тем паче не стоит искать в нем защиты иль правды.

[10] У притчи на коне не уйти – пословица о неизбежности предначертанного.

[11] После ненастья солнышко – пословица, за плохим всегда следует хорошее.

– Но разве судьба для него не Макошью сплетена? – задумчиво отозвалась девчушка.

Симаргл замолчал.

Разговор изначально был глупой затеей. Пусть и были богов те наследием, дела Прави детей не касались.

В Правь им славную, по новому старших велению, не было более хода.

Множество слез пролила в лето то ночи царица Купальница, но непреклонен был Высший Совет. Не позволено было отныне ни единому богу, что к третьему ряду имел принадлежность, ход новым богам задавать, да силы баланс тем тревожить.

– Не может упомнить уж в Яви народ, кто и за что здесь в ответе, – насмешливо молвил Даждьбог, тем самым конец положив прочим прениям. – Оттого и вера слаба.

В глазах его не было смеха.

Посему, в мир вступив, словно люди, крохами малыми, и подобно им же живою плотью владея, оказались наследники дальние силы божественной, что все ж уродиться успели, вмиг не у дел. На попечение самим себе да Яви-сестрице отданные.

Отреклась от них Правь, не желала и Навь с ними дел вести ныне. Не знал ни один из несчастных родителей, не знали и выше них боги стоящие, чего ожидать да к чему приготовиться стоит Великого Древа побегам покинутым: тронут ли лик морщины, ждет ли их поступь услышать Калинов мост аль подобно сородичам станут они неизменны, но к Яви на веки привязаны и все же одни...

Одна участь другой-то не лучше.

Оттого, мягко коснувшись пальцами заплетенных в причудливую косу мягких, что лебяжий пух, да темных, что сыра земля, волос девчушки, Симаргл, оставив едва зародившийся меж ними спор, выдохнул лишь:

– Ваша с братом судьба беспокоит нас боле всех прочих.

– Нам на равнине простор! – встав на ноги и посмотрев божественному своему отцу прямо в глаза, ответственно заявил мальчик. – Здесь много трав, речка, зайцы... – принялся перечислять он. – Много тех зайцев! А вчера Кострома даже белку приметила. Крупную! Ростом с нее и была ведь почти...

– Не бывает таких крупных белок, – спокойно, но со свойственным ей поучительным тоном возразила сестрица. – До колена мне белка была та, не выше.

Огненно-рыжие брови поползли к переносице, создавая меж собой складку на миловидном и теперь немного капризном детском личике.

– Да я как сейчас помню! Мне ведь по пояс была!

Отложив венок в сторону, Кострома смерила брата насмешливым взглядом.

– Так то тебе по пояс, а мне по колено. Чья ж вина в том, что ты ростом не вышел?

Кустистые брови следящего за начавшейся на пустом месте перебранкой Симаргла также сошлись к переносице, однако одно лишь это выражение вмиг заставило детей замолчать.

– Неужто опять вы по лесу, негодники, шастали? – строго вопросил он.

Дети виновато отвели глаза в сторону.

– Разве не сказывал только что я, как опасно быть может птиц Ирия пенье? Сколько раз говорили вам с матерью от реки далеко не ходить? Вам в лесу этом медом намазано? Неужели не ясно, что птицам того лишь и надо, чтоб ни я, ни Купальца сил не имели вам на подмогу прийти? – в голосе отца звучало теперь уже неподвластное сокрытию за одной лишь заботой негодование, а также свойственная лишь прожившим одну-вторую добрую аль не очень сотню лет усталость – за все это время никто не проявлял по отношению к его заветам большего непослушания, сколько за последний десяток умудрились проявить его не слишком стремительно, но все же растущие чада.

– Но там ведь... – неуверенно отозвался Купало.

– Цветы я хотела собрать, – перебила его сестра. – Чтоб не страшно да помощь была, я Купалу с собой потащила. Здесь ведь хожено все, вот и маятно стало. Мы ведь, батюшка, лишь до опушки и враз воротились. В прошлый раз...

Новый, куда более тяжелый, вздох Симаргла прервал поток оправданий.

Прекрасно знал тот, какой пылкой и крепкой любовью дочерь его ко природе кипела. И сколь бы опасен лес ни был, манило наследие ту в его глубь, словно пчел шлейф нектара, и оттого была его сладость ярче, что не была доселе изведана. Не достигал шепот леса Купалы, но, кажется, оттого в сто крат громче звучал он в ушах Костромы, предлагая познать, напитать, приумножить дарованное...

Однако...

– Не время, – вновь пыл сдержав, молвил бог. – Не лучшее время для нового, дочка. А покуда ни матушки вашей, ни меня подле нет – и подавно. Тебе же Купало, – взгляд золотых глаз мягко коснулся теперь уже и вовсе растерявшегося и лишь сейчас решившегося поднять на отца лицо мальчика, – в который раз оставляю я строгий наказ за сестрицею глаз да глаз. Сам ведь знаешь о нраве ее, а все что ни день потакаешь забавам. Пусть не воин пока, но с прошествием времени мужем достойным стать должен, ибо кто же двоих защитит, Кострому-то и мать вашу, покуда Полог я охранять должен, как не ты, сын мой славный?

На последних словах отца мальчуган заметно приосанился, отметая, словно надоевшую мошку, прочь прошлую нерешимость. Солнечные глаза его, как и прежде, пылали мечтами о великих подвигах, еще не свершенных, но уже грозящихся остаться в былинах.

В глазах Симаргла горел тот же огонь и если была его суть светом Явь от напастей сберечь, то ради чад своих был он готов пускай бы и сам обратиться вмиг пеплом.

Однако, как тому и положено быть, догорало под вечер закатное солнце. Нежной дымкою виделся Полог.

Кем бы ни были родители, в трех мирах не сыскать им управы на детское любопытство.

Стоит взор от них свой отвести, по делам отлучиться, по статусу и силе божественной положенным, бегут, словно вырвавшиеся на волю пташки, чада познавать просторы земли необъятной, пускай бы и сотню другую раз ими исхоженной да лежащей в пределах все раньше и раньше встающего на чистом горизонте родного поля солнца.

Впрочем, другого они и не видывали.

Широкие просторы трав и цветов, река, обвенчавшая когда-то мать с отцом, но давно унесшая эту память куда-то, куда не хватало взгляда, невысокий, но ладный домишко, казавшийся двоим своим малолетним хозяевам слишком большим – все это было изучено вдоль и поперек.

Оттого лишь сильнее манил к себе лес.

Один шаг и шепот его нежно касался ушей, а поющий с ним в унисон какой-то особенно свежий ветер, неизменно путающийся в частых ветвях, мягко приглаживал мгновение назад растрепанные им же волосы. Ягоды, грибы, совершенно отличные от полевых травы – все они имели, что сказать, все они, ни разу не видавшие здесь людей, желали услышать. Зверье же, напротив, почитало себя хозяевами и леса и, хоть и не разделяло этого интереса к гостям, не знавшее опасности охотничьей поступи бесстрашно разгуливало меж деревьев, не то изучая, не то предостерегая пришлых. Птицы...

Едва заслышав особенно сладкое пение, время от времени поддававшаяся в силу собственного любопытства на уговоры непоседливого брата Кострома немедленно приказывала тому вертать взад.

– Не к добру эти песни. Неровен час ты, Купала, погибель и мне, и себе ведь накличешь, – строго заявила она и на этот раз, нахмурив темные брови, отчего ее детское личико сделалось совсем уж похожим на недовольное лицо Купальницы. – Коли отец али матушка браниться вновь станут, так и знай – заступаться не буду.

Об уходящие в самое небо могучие стволы деревьев, плотно застилающее его своими пышными темно-зелеными кронами, как бывало уже не раз, словно звонкое, но пока еще ненавязчивое накрапывание летнего дождика, отразились трели лесных птиц, постепенно приобретающие общий мотив и смешивающиеся с чем-то иным, похожим на обволакивающий теплый ветерок.

– Не узнают они, коли не проговоримся, – отмахнулся мальчик, продолжая уверенно идти вглубь и все так же крепко сжимать своею ладошкой ладонь сестры. – Сами ведь сказывали, что здесь ничегошеньки видеть не могут. А мне бы хоть и одним глазком глянуть.

В темных глазах девчушки отразилось неодобрение, однако в них же промелькнул уже давно подавляемый разумом интерес. В отличие от брата до птиц и их, на ее неискушенный вкус, уступающего в красоте трелям того же соловья пения Костроме не было особого дела, но все ж таки прав был отец – не было покоя сердцу, пускай бы часть лишь его имела суть божественную да с природой по праву рождения повенчанную. Несчитано было ночей, сколь во грезах она провела об образах, рисуемых ей доселе одним только шепотом изредка долетавших до края леса листьев.

– Уж сколько раз мы пение слышали их и еще ни одного ни на что худое не нарвались, – продолжал тем временем убеждать ту Купала. – По что, ты думаешь, мы вообще птице этой сдались, коли все они червями да ягодами питаются?

– Не все, – все так же недовольно, но все же не отставая от брата, коротко возразила Кострома. – Да и отец с матерью врать бы не стали.

Тонкие мальчишеские брови мгновенно взметнулись, демонстрируя крайнюю степень возмущения.

– Да с чего сразу врать?! Не говорил я такого! Меж тем посуди, коль ни матушка, ни батюшка к лесу здешнему путей не имеют, откуда ж им знать, что за чудеса здесь творятся? Прежде нам с тобой и в деревню ведь хода не было, ничего – сейчас ходим, не померли.

В ответном молчании сестры угадывалось сомнение, отчего Купала, уверовавший в собственную победу, даже рискнул прибавить шаг, но спустя каких-то пару мгновений запнулся, поняв, что до сих пор послушно шедшая за ним Кострома встала как вкопанная, прислушиваясь.

Песня, пускай и слов ее было пока не разобрать, звучала отчетливее.

– Вертай взад, – повторила сестра.

Купалу охватила обида. Теперь, когда они были уже так близко...

– Тогда ступай одна, – бросил он, разворачиваясь спиной, и упрямо двинулся дальше по мокрой от росы траве. – Я только взгляну и вернусь.

Прежде брат ее никогда не бросал.

Вздохнув, девочка поспешила вглубь леса, опасаясь и вовсе потерять из виду его спину.

По мере приближения к источнику с каждым шагом все более ясного чарующего звука деревьев становилось все меньше. Света это, впрочем, не прибавляло ни капли: несмотря на то, что где-то внизу ветви все так же, расходясь, усердно цепляли одежду проходящих, верхние их собратья, напротив, словно не желая расставаться и открывать внешнему миру тайну здешних мест, переплетались меж собой, образуя сплошной, сохраняющий приятный мрак полог.

Оттого и ударивший совершенно внезапно солнечный свет показался в сто крат ярче обычного.

Когда же глаза детей, укрывшихся за ветвями пышного куста смородины у самого края опушки, наконец попривыкли, взору их предстала неведомой доселе красоты дева с отражающей солнечные лучи золотой короной на таких же золотых и, кажется, самих излучающих свет волосах.

Подобно искусно обработанному камню лик ее не имел на себе ни единого изъяна. Яркие чуть прикрытые глаза выражали великое наслаждение ее одним лишь своим существованием в этом мире и способностью наполнить его льющейся из самой души ее песней.

Звуки один за другим срывались с пухлых изогнутых в полуулыбке губ, сливаясь с пением нежно поглаживающего поляну ветра, образуя тем самым мелодию, заставляющую сердце трепетать в предвкушении следующих мгновений.

Воспою я заре-зарянице,

Как бежит тропа под ногой молодою!

Ветерок играет с листьями зелёными,

Облака плывут, словно лебеди белые!

Солнце льёт на плечи благодать-радость,

Ручеёк смеётся, серебром сверкая!

Эх, да развернись, душа широкая,

Вся земля-матушка — как ей родная!

Подобно чистым и звонким водам весеннего ручья мелодия пробиралась в самые потаенные уголки души, пробуждая, наполняя светом, трепетом и радостью, испытать, которую в жизни доводилось далеко не каждому. Каждая нота представлялась тончайшим лепестком цветка, постепенно распускающегося в лучах заботливо согревающего его солнца, а каждая гармония – шепотом ветра, игриво ласкающего листву не привыкших к нежности, но все же поддающихся ей многовековых деревьев. В пении Алконоста слышалось эхо легенд и преданий, манящих за собой туда, где время замирает, а сердце неизбежно наполняется благоговением пред сущностью доселе непонятого, но теперь кристально ясного светлого и дружественного мира.

Песня лилась, заставляя вздрагивать изящную шею, вздыматься полную грудь и трепетать скрывавшие все остальное тело девы поражающие своим размером и белизной перьев крылья.

Такова была жительница легенд Ирия – птица Алконост.

– Какая красивая, – завороженно выдохнул Купала, не в силах отвести глаз от распространявшегося вокруг девы, кажется, почти осязаемого сияния.

– Песня? – полушепотом проговорила Кострома.

– Девица, – ответил ей мальчик, делая шаг на поляну прежде, чем внезапно зацепившаяся платьем за выступающую ветку куста сестра смогла бы ухватить того за руку, а уж тем более предостеречь.

Песня прервалась.

Доселе мечтательный и устремленный куда-то далеко от этих мест взгляд переместился к вышедшему из своего укрытия и теперь неловко переступавшему с ноги на ногу и жмурящемуся от солнца Купале, выражая заинтересованность незваным гостем.

– Спасибо, – голос божественной птицы раздался переливом сотен мелких колокольчиков, а нежно-малиновые губы теперь озаряла полноценная, пускай и все еще легкая, улыбка. – Но что же все-таки с песней?

– Очень красивая. Тоже, – наконец, сумев взять себя в руки, ответил Купала, для убедительности сопроводив слова кивком головы. – А о чем она? Ты ведь давно поешь, а кажется, что это самое начало.

Алконост тихо усмехнулась. Левое крыло ее расправилось, подзывая мальчика ближе.

– О путнике, что отправившись в дорогу, наслаждается каждым ее мгновением. А любое путешествие — это всегда новое начало.

Купала послушно приблизился.

– У тебя очень красивый голос. Пожалуйста, пой дальше.

Птица вновь улыбнулась, отводя на долю мига утратившие былую веселость глаза в сторону.

– К сожалению, дитя, второй куплет мне не принадлежит, а потому я никак не могу его для тебя исполнить.

– Как это? – удивился ребенок.

– Его знает только моя сестра.

Алконост взмахнула правым крылом.

– У меня тоже... – заговорил было Купала, однако ту его взгляд выхватил из тени ветвей птицу о черных словно смоль перьях.

Подобно им с Костромой, назвавшиеся сестрами птицы ни капли не походили друг на друга. Все еще прекрасный, но отчего-то печальный лик обрамляли такие же темные, как и ее крылья, волосы. Голова была увенчана короной червленого серебра. Под ясными и совершенно точно направленными в самую душу Купалы серыми глазами лежала синяя тень, не портившая, но делающая облик ее еще более холодным, чем то показалось мальчику на первый взгляд.

Холод этот дарил покой.

– Моя сестрица Сирин знает второй куплет, – повторила тогда Алконост. – Ей его и петь.

Едва те слова отзвучали, воздух вновь наполнился все такой же чудесной, но теперь совершенно иной в своей сути мелодией.

На этот раз песня птицы звучала подобно шелесту листьев и трав в последние мгновения перед дождем. Тому самому, который, не предвещая никакой серьезной бури, все же обещал нескорый уход с небосвода застилающих солнце лишь едва подернутых серостью облаков. Звучание завораживало и меж тем сжимало сердце, вызывая воспоминания о теплых объятиях и нестерпимую жажду оказаться в них сей же час, лишь бы не чувствовать разливающейся по телу тоски.

Словно услышав мысли, Алконост мягко коснулась крыльями плачей Купалы, баюкая, тогда как по плечам так и оставшейся во власти смородиновых ветвей Костромы пробежала дрожь.

Ой, да как потемнеет небо сизое,

Где-то гром прогрохочет вдалеке-далёке...

Тропка вдруг пропала — не видать её,

Словно кто-то стер на веки вечные!

Куда ж идти, куда ногу ступить мне,

Кто подскажет путь во тьме кромешной?

Эх, да знал бы я, куда повернуть,

Чтоб не сгинуть в ночи безнадёжной...

– Почему этот куплет такой грустный? – выдохнул Купала, стоило последней строке осесть на, словно после дождя, источающую яркий аромат зеленую траву, оставив после себя лишь мерный напев.

– Так и должно быть, дитя, – отчего-то также тихо отозвалась Алконост. – Сирин ведь грустит.

– Отчего же она грустит? Неужели путник так и не найдет нужную ему дорогу в конце?

– В конце найдет, – улыбнулась дева. – Все находят.

– Тогда почему Сирин грустно? – где-то на грани сна повторил свой вопрос мальчик.

Ответа не последовало.

Шорох крыльев оборвал и без того постепенно затухавшую мелодию. На опушке не осталось никого.

По щекам Костромы заструились жгучие слезы.

Ее руки были свободны, чтобы их стереть

***

Поиски Милады продолжались до самого заката.

Вернувшись в деревню в надежде, что подруга их направилась именно туда, городские гости наткнулись на лишь сейчас снизошедшего до визита в их временное пристанище старейшину, рослого, но худого как кость мужичка без правого глаза.

– Разве ж не вас нам, молодцы, в помощь отправили? – сощурив единственный целый глаз, с неуместным ехидством проговорил старейшина, без особого интереса выслушав историю их следующих друг за другом злоключений.

Ответом ему служило напряженное молчание. Ввязываться в спор не хотелось ни сейчас, ни после, равно как и навлекать слухи о невежестве посланников на доверившего им дело Ладомира.

Впрочем, если надежды на мир еще оставались, то помыслы о содействии со стороны местных таяли словно весенний снег.

– Девица ваша небось, на поле-то глянув, испужалась работы, вот тут же домой и сбежала. Оно и ясно – городская. А вы ее ищи-свищи.

– Дом в сотне верст, – холодно отозвалась Кострома, на которую старейшина с самой их встречи и вовсе не обращал никакого внимания, тем самым вызвав у того наконец выступившее на опавшее с возрастом лицо раздражение.

О помощи не было и речи.

Едва перехватив пару кусочков хлеба, юноши распрощались с оставшейся на попечение приютившей их крестьянки Костромой и, не теряя более драгоценного времени, отправились прочь дабы возобновить поиски.

Однако терпение Костромы по прошествии нескольких часов с пропажи Милады было на исходе.

Потеряв однажды из-за собственного бессилия и слабости духа брата, она не могла лишиться теперь и сестры.

Так, не успела догореть лучина, заботливо поставленная хозяйкой в женской части избы, стоило той закрыть за гостями дверь, у входа послышался новый скрип.

– Куда же ты в ночь навострилась-то, девонька? – нагнала ее у самых ворот женщина. – И без тебя мужики разберутся. В темень-то шастать – только новую беду себе да им на головы искать.

– Неспокойно на сердце, – спокойно отозвалась Кострома, хотя и каждый миг промедления казался ей пыткой. – Нагоню да, глядишь, подсоблю чем смогу. Маятно в доме, а та хоть какая-то польза.

Настаивать крестьянка не стала – бросила на нее последний взгляд и скрылась в избе.

Кострома огляделась.

Ожидаемо, ни Люда, ни Тепты, как, впрочем, и никакой иной живой души на и днем непривычно пустынных улицах поблизости не оказалось.

Лишние взгляды в любом случае были ни к чему.

Девушка прикрыла глаза.

– Расскажи мне, где есть сестра моя... – с нажимом, но все же достаточно тихо для того, чтобы не быть услышанной из дома, произнесла она.

Слова растворились в ночи.

Такой же безмолвной, как и мгновение назад.

Силы, полученные в момент рождения, но запрятанные ею же самой в глубину теперь уже совершенно точно смертного и способного нестерпимо болеть за самое дорогое для него сердца, так же насмешливо молчали.

С губ Костромы сорвалось шипящее «к черту».

Дева двинулась к лесу – единственному месту, где они еще не искали днем.

Ее шаги отзывались громким шелестом в успевшей за день просохнуть траве, однако оставались неслышны ей самой – все существо ее было сосредоточено на вовне и в то же время значительно глубже, уходя к самым корням мироздания и продолжавших молча наблюдать за ее попытками перейти, на счастье, теперь в разы более спокойную реку прибрежных цветов.

– Ведешь ты меня, матушка, али то лишь воображенье мое? – невесело усмехнулась Кострома.

На зубах хрустнул невесть откуда взявшийся там песок.

В опустевшей и объявшей землю ночи совершенно точно не было ее матери, однако та все равно отчего-то придавала ей уверенности, охлаждая непривычно горячий, а оттого жгущий грудь дух.

День с давних пор вызывал куда меньше веры.

Забытое чувство всколыхнуло ее существо. Шаг в лес – и деревья, кажется, наконец зашептали. Правда шепот тот был незнаком – звучал на языке давно позабытом, отринутом, неприятно покалывая ушные раковины, позволяя четко различать в потоке слов лишь одно – ехидную усмешку.

Кострома не желала слушать тех, кто отказывался помогать и продолжала идти вслед за одним лишь, пускай и сохранявшим молчание, но теперь будто подхватывавшим ее быструю поступь ветром.

Узкая дорога вела все дальше в лес, сердце заполошно колотилось, пока наконец ее взору не предстало то, что одновременно обрадовало и до дрожи в руках напугало до этих самых пор не имевшую уверенности в правильности выбранного ею пути девушку – с обочины, покосившись, на нее беспомощно взирала лишившаяся колеса телега.

Та самая, на которой еще утром в туман к новой жизни умчалась молодая семья.

Девушку прошиб холодный пот.

Неужели пропала не только Милада?

Сердце забилось пуще прежнего, когда в голове теперь уже совершенно отчетливо прозвучал отдаленно знакомый ей голос.

«Прочь».

Не в силах, однако, двинуться с места Кострома замешкалась. В стороне послышался шорох.

«Не тот. Уходи»

Настойчиво повторила пустота, оглушая ее тысячей своих голосов.

За соседними деревьями захрустел ковер из сорванных прошедшей бурей веток.

Кострома обернулась.

«Не тот. Нет веры свету...» – вновь зашипело вокруг, однако вместо продолжения совсем рядом раздался до боли знакомый низкий голос.

– Долго нам еще идти? – нетерпеливо вопрошал показавшийся на дороге первым Тепта.

– Покуда нить не прервется, – немного раздраженно и, вероятно, уже не в первый раз отвечал следующий за ним попятам Люд. – В любом случае будь готов к тому, чтобы... – он запнулся. – А ты что здесь делаешь? – непривычное раздражение в его голосе несколько усилилось. – Коль и тебя потеряем, Ладомир с нас как пить дать три шкуры спустит.

– Для того вам самим со своими шкурами вернуться бы стоило, – скрестив на груди наконец переставшие дрожать руки бойко ответила девушка.

Голоса поутихли.

– Так о какой такой нити меж вами шла речь?

– Сердечной, – тут же поспешил поделиться до сих пор немного ошарашенный встречей с ней Тепта. – Люд сказал, что мы с нею в два счета дорогу найдем, вот только...

Взгляд Костромы метнулся к почему-то не спешащему, как то прежде водилось, похвастаться смекалкой провожатому.

– Кажется, тебе есть, что рассказать, – перебила она друга.

– Совпадение или нет, – мягко улыбнулся ей Люд. – Но сдается мне – тебе тоже.

Примечание автора:

Спасибо, что вы здесь. Давайте будем считать, что я лежал в коме.

Спасибо.