Глава 5. Не так страшен он, как его малюют

[1] Не так страшен черт, как его малюют – не так страшно что-то на самом деле, как об этом думают и говорят.

– Ты обещал... – хрипло проговорил Деян.

Мужчина отчаянно сжимал уже совсем по-иному холодную руку младшего брата, чье хрупкое тело постепенно утопало в принявшей его в свои объятия густой траве.

– Ты и сам много чего обещал – родителям, жене, детям... Думается мне, что на фоне твоих, мои обещания чужому человеку не стоят и выеденного яйца. Ты сам заварил эту кашу, скажи спасибо, что нашелся тот, кто ее за тебя расхлебывает.

– Ты обещал помочь...

– Я и помог! – в голосе юноши звучала неприкрытая насмешка. – Но неужели ты, и правда, думал, что кто-нибудь в здравом уме позволит чудищу разгуливать среди людей? Пожирать их? Однажды тебе все равно пришлось бы принять тот факт, что кроме тебя, никто больше не собирается умирать за твоего драгоценного братишку.

Во рту Деяна пересохло. Все слова и мысли будто бы разом покинули голову, оставив его наедине с наполненным светом редких лучей солнца взглядом уставившихся вверх мертвых глаз Еремея.

– Ты сказал, его можно вылечить... – наконец собравшись с силами выдохнул он, однако в груди тут же засвербело. – Сказал, что лекарь поможет... и боги...

– Помогут вылечить упыря?!

Заливистый смех смешался в единый гул с радостным шелестом пришедших в движение листьев. Те, будто бы подхватив настрой его обвинителя, так же стремились выказать свое презрение и удивлялись его непроходимой глупости, пуская меж другом мерзкие шепотки.

– Мертвых нельзя излечить. Нечисть нельзя излечить. Она никогда не сможет стать человеком!

– Он не... – Деян осекся, ладонь в его руках давно окоченела.

– Не мертвый? Ты это хотел сказать?

Слабому на вид юноше удалось в мгновение ока поднять на ноги мужчину, заставляя того посмотреть себе в глаза.

– Или может быть он не был нечистью? Тебе виднее – ты сам его таким сделал, Деян! Ел он человеческое мясо или нет – это неважно. По сути своей он стал чудовищем в тот самый миг, как поднялся из могилы. Ничто не смогло бы исцелить его плоть, как ни что не смогло бы заставить зверя, которым он стал, перестать жаждать чужих плоти и крови.

Жестокие, режущие по живому слова вновь выпустили наружу клокочущую внутри него жгучим месивом ярость. В следующий миг в лицо говорившего прилетел удар мощного кулака, от чего тот, потеряв равновесие, тут же рухнул в траву.

– Это ты зверь! – в отчаянии закричал Деян.

Рассеченное ударом лицо исказилось в жуткой улыбке.

– И мне это говорит тот, кто иссушил собственного ребенка для того, чтобы накормить упыря?[2]. Так кто из нас зверь?

[2] И змея своих черев не ест – пословица, досл. Даже змея не ест собственных детей.

Мужчину обдало потом. Бросившись вперед, он принялся бесконтрольно наносить размашистые удары. Все что угодно лишь бы прекратить поток желчи, разъедающей его сердце, и стереть с обращенного к нему лица издевательскую ухмылку.

– Ты лжешь! – продолжал кричать он. – Ты не можешь знать, чего я хотел, а чего – нет! Ты не знаешь меня! Ты ничего не знаешь!

Расплывшееся, залитое кровью лицо продолжало смеяться. Отражаясь о стволы деревьев, смех разносился повсюду, пробираясь в самые потаенные уголки его души и вытесняя из нее все, за исключением одной лишь жгучей ненависти, заставляющей наносить все больше ударов.

Внезапно его плечо пронзила режущая боль.

– Очнись, Деян! – раздался все тот же ненавистный голос. — Это в твоей голове!

Мир перед глазами почернел.

Вначале решив, что ослеп, Деян судорожно пытался сфокусировать зрение хоть на чем-то. Что ему, однако, никак не удавалось. На голову словно надели плотный мешок, напрочь лишая возможности видеть или хотя бы нормально дышать.

Первым, что он действительно почувствовал, находясь во тьме, было горевшее, словно наживленное раскаленными углями, плечо. Затем, боль, уже более слабая, охватила и руки. Наконец, немного привыкнув к темноте, его глаза выхватили из нее стоящий напротив силуэт.

Будто бы на мгновение оглушенный Деян дернулся в сторону брата, лишь сейчас осознавая себя сидящим на коленях в склизкой грязи, однако же так и не смог разобрать очертаний или нащупать его тела рядом.

– Куда ты его дел?

Собственный голос казался чужим, а сказанное, несмотря на вложенные силы, вышло настолько тихим, что вопрос едва достиг его же ушей. Или же вместе со зрением он потерял и слух? Деян растерянно повел головой, не будучи больше уверенным, что в темноте действительно был кто-то помимо него самого.

Тем не менее, спустя несколько мгновений из нее все же раздался знакомый голос: «Правильно говорят, отчаянная слабость хуже злого умысла. Что ты увидел в том мороке, что так озверел?».

Последние слова порезали слух. Деян определенно не считал себя зверем, однако сейчас был готов с новой силой впиться в глотку тому, кто отобрал у него последнюю надежду на воссоединение с братом, последнюю надежду на то, что на том конце Калинова моста[3] он без стыда посмотрит в глаза своим бедным родителям. Однако же тела охватила доселе невиданная слабость.

[3] Калинов мост – мост, перекинутый над рекой Смородиной, разделяющей мир живых и мир мёртвых. Мост, являющийся границей, охраняется Трёхглавым Змеем. Именно по этому мосту души переходят в царство мёртвых.

– Где мой брат? – сквозь зубы повторил он, так и не найдя в себе сил подняться.

Его собеседник тяжело вздохнул: «Его нет с тех самых пор, как он удрал с той чертовой поляны. Я понятия не имею, когда началось твое видение и что именно было в нем, но поверь, Еремея я не видел и уж тем более никуда не девал».

– Ты вонзил ему нож в сердце!

– И что?! – не выдержав воскликнул безуспешно пытающийся привести себя в порядок Лель. – Что, скажи мне, что, черт возьми, может произойти с упырем, вонзи я ему в сердце нож?! Секрет рассказать? Оно не бьется, ведьмак ты недоделанный! Я за это отхватил?! Так вот будет тебе известно, что убить упыря не равно поросенка зарезать. Сначала про кошек какой-то бред несешь, а теперь это. Ты вообще хоть что-то об упырях знаешь?!

Предпочитающий не проявлять особых эмоций по отношению к людям, сейчас Лель был не на шутку взбешен. Мало было того, что, взявшись помогать братьям, он оказался в кишащем навью лесу, потерял одного из них, а несколько частей[4] назад и вовсе подвергся нападению взбесившегося деревянника[5], так едва отбившись он вновь чем-то не угодил второму брату. Сколько раз тот уже пытался его убить за последние сутки? Трижды? Не было ли этого многовато для духа любви и страсти? Лель считал, что было и едва ли кто-то мог его в этом переубедить.

[4] 8 славянских частей = 5 современных минут.

[5] Деревянник – дух, отвечающий за крепость ствола.

– Я... не понимаю, – выдохнул Деян, слегка ошеломленный в который раз переменившимся спутником, чья личность вызывала у него все больше и больше вопросов.

Однако тому, хоть и не без труда, уже вновь удалось вернуть самообладание: – Твое тело отравлено тьмой, она влияет на твой разум, заставляя видеть то, чего нет. Тебя охватил морок. Все, что тебе привиделось, было в твоей голове.

За исключением ударов! Лицо Леля саднило так, будто бы ранее на него набросился рой пчел. В который раз он зарекался не помогать никому, кроме маленьких детей. Те хотя бы не доставляли проблем и уж тем более не усложняли и без того опасный путь драками, выяснениями отношений и прочей ерундой, от которой его голова теперь болела как внутри, так и снаружи.

Тем временем Деян растерянно кивнул темноте и все же поднялся на ноги, не будучи уверенным в том, стоит ли ему до сих пор опасаться или, напротив, довериться своему спутнику после всего того, что с ним произошло в компании с ним.

– Идем, – коротко бросил ему Лель, оставляя попытки привести себя относительный порядок и окончательно потеряв к разговору всякий интерес, – осталось немного.

Вопреки словам Леля, лес не спешил заканчиваться или хотя бы порадовать глаз путников редкими просветами в плотно закрывающих небо кронах все таких же мертвенно черных сосен. Силы обоих были на исходе и лишь чудом им удавалось продолжать перебирать увязающими в мешанине из земли и гнилой травы ногами. Окружающий пейзаж не сменялся уже довольно давно, однако же того, сколько именно времени прошло с тех пор, как они покинули поляну во второй раз, не знал ни один из них. Час? Три? А может быть и вовсе несколько суток? Вряд ли в сложившейся ситуации можно быть уверенным хоть в чем-то, и уж точно не в своих ощущениях.

Напугавшие их в самом начале тучи так и не разродились дождем, или же тот попросту не смог прорваться сквозь плотно укрывший их магический навес. По крайней мере, стука капель или же влаги на коже, за исключением выступившего от длительных усилий пота, Деян с тех самых пор не замечал.

Темнота густой жижей заливала глаза, забиралась в тело и обволакивала сердце, сжимая его словно ребенок найденного птенца, демонстрируя власть над ним и жизнью его владельца. Тьма царила здесь в прямом смысле этого слова и не оставалось сомнений в том, что вскоре она заставит их сдаться, оставив попытки найти выход хотя бы ввиду покинувших их тела сил. С самого начала они уже были обречены.

Деяну казалось, что свой последний вздох он сделал еще тогда, когда так удачно вызвавшийся помочь им чужак, которого тот едва ли не с самого начала решил обманом заманить в этот лес и скормить брату, заставил его сделать шаг в самую темную часть. Именно тогда Деян отчетливо почувствовал как его ноги погружаются в зыбкую землю, где его уже тогда начинающее слабеть тело с нетерпением ожидали корни деревьев, что сейчас представляли собой скорее склизких чудовищ, нежели величественных и статных исполинов, к которым он привык за годы жизни в этих местах.

На уши все также давила тишина, однако же до сегодняшнего дня он и подумать не мог, что даже она способна оглушать непрерывным гулом, который отдавался в его собственной голове шипящими и шелестящими голосами озлобленных и жаждущих его крови лесных духов.

Чтобы вновь не провалиться в забытье, в котором он некоторое время назад попытался убить своего нынешнего проводника, а также как наяву видел то, чего не пожелал бы увидеть и в самом страшном кошмаре, Деян старался зацепиться хоть за что-то, в реальности чего он мог бы не сомневаться.

Тем не менее, его шарящий по округе взгляд натыкался лишь на, удивительным образом отличающиеся от общей темноты леса, дикие тени, продолжающие радостно кружиться вокруг мертвых, но все таких же пугающе высоких стволов.

Не чувствуя собственного тела, он продолжал идти, сжимая окоченевшими от холода и сырости пальцами единственно знакомую и не расплывающуюся в глазах вещь – прихваченную из дома вышитую разноцветными и потрепанными временем лентами котомку, которую все же отдал ему Миролад.

Кто он такой? И почему так уверено, на сколько это вообще возможно в данной ситуации, ведет их в неизвестность? Откуда он может знать, где сейчас его брат? Как такому хлипкому юноше удавалось до сих пор ступать по охваченному тьмой лесу, тогда как сам Деян уже не чувствовал собственных ног? Тогда как он лично перерезал ему горло... Или то тоже был морок?

Голоса и лес, говорящий с ним, уже знали ответы на эти вопросы – сама Морена[6] явилась за ним в образе юноши, чтобы наказать пошедшего против законов жизни и смерти за свершенное зло. Возможно, Деян, сам того не зная, был уже мертв, а весь этот морок, весь этот лес лишь начало предначертанных ему бесконечных мучений...

[6] Морена (Мара, Марена, Моржана, Морана) ― славянская Богиня Зимы и Смерти. Ее образ символизирует сочетание рождения, плодородия и смерти. Мара дает возможность природе отдохнуть, очиститься и возродиться. Считалось, что Богиня всегда рядом и напоминает о неумолимом ходе времени.

Из-за застилающей взгляд темной пелены Деян не мог видеть, в прямом смысле, дальше собственного носа и тем более не имел ни малейшей возможности увидеть того, как идущий впереди и практически тянущий его за собой за холщовую[7] ручку котомки Лель страдальчески закатил глаза.

[7] Холщовый – сделанный из холста. Ткань холст имеет грубый неотделанный вид. Создается с помощью полотняного переплетения, которое видно сразу. Сырье для пряжи может быть растительного или искусственного происхождения.

– Не веду я тебя ни на какие муки... – не зная хочет ли он, чтобы его действительно услышали прошипел он, вырывая рукав из режущих кожу лап очередного приставшего к нему куста.

В целом его устраивало состояние, в которое погрузился спутник, едва тому удалось очухаться от предыдущего видения, после которого ему еще долго придется залечивать раны, а самому Лелю плести новый венок. Слава всему сущему, сейчас был самый сезон купальниц[8], что, естественно, никак не умаляло количества сил, которые ему придется потратить. Тем не менее, сам факт того, что мужчина вновь впал в забытие и в упор не замечает того, что бормочет собственные измышления себе под нос, настораживал и напрягал Леля куда сильнее, сравнения со злобной теткой. Некоторое время он продолжал опасаться, что не сможет сдержать очередное наваждение, подпитанное гневом и отчаянием мужчины, и уже подумывал подсунуть тому слабый отвар сон-травы[9], однако же этого не понадобилось.

[8] Купальница – https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%9A%D1%83%D0%BF%D0%B0%D0%BB%D1%8C%D0%BD%D0%B8%D1%86%D0%B0

[9] Сон-трава (Ветреница раскрытая) – https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%9F%D1%80%D0%BE%D1%81%D1%82%D1%80%D0%B5%D0%BB_%D1%80%D0%B0%D1%81%D0%BA%D1%80%D1%8B%D1%82%D1%8B%D0%B9

Шаг и в глаза путников ударил яркий свет, вмиг разжавший сдавившие грудь тиски и заставивший их на мгновение вновь ослепнуть. Свет заливал все вокруг, и на этот раз то определенно был свет настоящего закатного солнца.

Знает ли брат Даждьбог, что за навья дыра разверзлась под самым его, сующимся куда не просят, носом. Хотя, конечно же, Лель знал ответ – тот никогда не смотрит вниз.

Наконец добравшись до не занятой тьмой опушки злосчастного леса, Лель поспешил вывести до сих пор не пришедшего в себя Деяна в поле, где тут же бессильно рухнул в теплое море вспыхивающих на солнце мелкими искрами колосьев. Когда-то ему сказали, что в огненно-красных лучах светила его волосы вспыхивают точно также, не позволяя оторвать от себя взгляда. Увидев его сейчас, сказавший это наверняка бы забрал свои слова обратно – Лель был почти уверен в том, что его пшеничные волосы после всех катаний по земле, сырости и цеплявшихся за что попало веток выглядели не лучше, чем у ставшего упырем Еремея. Решившись проверить, он поднес руку к волосам и тут же отдернул ее, почувствовав оставшуюся на них склизкую тину.

Лель устало прикрыл глаза. Красавец.

– Ты снова меня обманул, – послышалось сверху.

Пришедший в себя, еще более потрепанный непростой дорогой Деян, не щурясь, смотрел пустым взглядом на медленно гаснущие всполохи, казалось, и вовсе позабыв про реально обжигавшую его тело боль.

– Я вывел тебя из леса. Не нравится – ступай обратно. Быть может там есть еще один дурак, что бросится помогать первому встречному.

– Ты обещал, что ты выведешь нас двоих, – игнорируя его язвительность продолжал тот. – Что мы отправимся в Корчев, там лекарь и...

Лель закрыл лицо руками, однако в следующее мгновение поспешил убрать их, ощутив на пальцах все ту же тину и присохшую грязь.

Он вздохнул: – Подожди немного. Сейчас я встану и пойду за ним.

– Снова врешь?

Лель покачал головой: – Там живым не место.

– Но...

– Неужели не хочешь встретиться с ним вновь в этой жизни?

Его слова прервали так и не прозвучавшие возражения. Деян молчал. Лель наслаждался наполненной естественными звуками тишиной, не в силах отбросить мысли о свойственной его светлой природе бесхребетности. Хотя, впрочем, разницы уже не было никакой. Сколько бы он не злился на богов, людей или кого бы то ни было еще, прошлого это исправить не могло, от чего и злоба по сути своей не имела никакого смысла. Все, что ему оставалось, – это давать людям надежду, не допуская повторения всего виденного им зла.

Так, оставив Деяну наставления как можно скорее поймать повозку, двигаться в направлении Корчева и отыскать местного могильщика Пренега, Лель вновь окунулся уже в знакомую ему, но теперь давящую на него на порядок слабее удушающую тьму леса. Еремея действительно стоило найти. Уже хотя бы для того, чтобы разузнать побольше о той его встрече с ныне куда более мертвым, а оттого безмолвным аваром.

Лель был глух к зовущим его из темноты голосам, а нечто, притаившееся в лесу, не спешило являть ему своей истинной сущности, очевидно не понимая, как тому удалось прежде выбраться, и зачем теперь понадобилось возвращаться.

Появилось время подумать.

Осколки никак не желали складываться в единую картину. Тишина, преследовавшая их на протяжении всего пути, определенно была делом рук того, что превратило лес в гнилое болото – позволяя им слышать лишь то, что им и следовало услышать, прежде чем оказаться в ловушке. Однако же именно эта тишина никак не укладывалась в теории Леля о том, кто являлся расставившим их охотником.

Разгневанных духов леса он отмел, едва ощутив наполнявшую легкие сырость – ни один из них, а уж тем более напавший на него не так давно обезумевший деревянник, не обладал достаточной силой для того, чтобы создать достигший его собственного разума морок. Этот и прочие зовущие во тьму духи были лишь орудиями, призванными свести с ума и лишить их последних оставшихся после длительного шатания по лесу сил. Куда большей мощью обладал морок, созданный лешим. К тому же, едва ли не он один был способен до неузнаваемости преобразить подвластный ему лес. Но и тут выходила нестыковка – любой леший представлял собой живой лес, во всем разнообразии цветов, а главное – звуков, тогда как этот отдающий болотной тиной и гнилью ряд коряг, что лишь со стороны опушки выглядел как обычный лес, был однозначно мертв, напротив, будучи лишь укрытым иллюзией жизни. Для такой иллюзии, в свою очередь, требовались силы... Все это никак не укладывалось в голове, а мертвый мальчишка, который, возможно, оставался его единственной зацепкой, никак не желал находиться. Поток темной энергии, из которой Лель раз за разом пытался выхватить ту, что принадлежала пропавшему Еремею, то и дело сбивался. Впрочем, ему все равно было нужно идти хоть куда-то.

Выплыв и потока мыслей, Лель ощутил на плече тяжесть. Лишь сейчас он заметил, очевидно, в задумчивости принятую из рук Деяна котомку, в коей обнаружился наполовину полный бурдюк[10] с водой. По всей видимости, будучи в единственным в их компании, кому действительно была нужна вода, Деян, захваченный последующими событиями, не сделал ни глотка с того самого момента, как они попытались остановиться на привал. Возвращать его хозяину было уже поздно, а потому Лелю оставалось лишь надеяться, что в пути тот все же добудет себе другой воды. Этим же остаткам он не нашел лучшего применения, нежели быть вылитыми на его покрытое пылью и липкими обрывками травы лицо.

[10] Бурдюк (Саба, Турсук, Мех) — мешок из цельной шкуры животного (козы, лошади, овцы и других), предназначен для хранения воды, вина и других жидкостей.

К его неудовольствию, воды хватило лишь на то, чтобы размазать грязь.

Дух любовной страсти, выглядящий как распоследний болотник[11] – вот была бы потеха. К счастью, в этом окутанном смертью лесу его могли увидеть лишь не менее грязные кикиморы да прочая шваль. И они не имели ни малейшего права его осуждать.

[11] Болотник — злой дух-хозяин болота в восточнославянской мифологии. На Русском Севере обычно говорили о женском духе болота, его хозяйке — боло́тнице. Внешний вид болотника описывали по-разному: это то неподвижно сидящее на дне болота грязное толстое безглазое существо, то мохнатый человек с длинными руками и хвостом; болотница же представлялась как девушка или как старуха.

Раздвигая руками все также тянущиеся к нему ветви, Лель, как теперь он понял, уверено двигался в направлении все той же поляны, что было вполне неплохо – в конце концов именно на ней он услышал тот выбившийся из общей тишины плач и именно с нее исчез этот неразумный упыренок с большими красными глазами.

Однако, чего Лель, двигаясь к своей цели, никак не ожидал обнаружить на, едва ли не такой же темной, как и весь остальной лес, поляне, так это сидящего у костра лет шестнадцати на вид юношу, облаченного в довольно простые, но удивительно чистые для этого гнилого места одежды. Легкая кольчуга, отражавшая всполохи огня и, казалось, не способная защитить и от деревянного меча, была надета поверх кипенно-белой рубахи, от вида которой в Леле проснулось исключительное раздражение и жалость к своему внешнему виду.

Едва завидев его, юноша, на чьем лице показалась не уступающая рубахе в своей ослепительной белизне улыбка, в два шага преодолел расстояние, разделявшее его с Лелем. Потянул было руки и тут же опустил их. Вдохнул, выдохнул и как-то особенно счастливо произнес: «Ты бы знал, как долго я тебя искал!».

Оказавшемуся в столь необычной ситуации, необычность которой усугублялась текущими местом и временем, Лелю оставалось лишь мысленно вопросить всех существующих достопочтенных братьев и сестёр «В этом проклятом лесу что ли медом намазано?!».

Примечание автора:

Лель очень озабочен своей внешностью. Ай - ай. 

Автор: Лель, что входит в твой ежедневный уход?

Лель: Любой уход подразумевает надежную базу: очищение, успокоение, питание, увлажнение и, конечно же, защита от солнца!

Автор: И как тебе это... кхм.. удается?

Лель: Для очищения после бани необходим пчелиный воск и лимон. Для питания и увлажнения пойдут сметана, мед и яйца. 

Автор: А что насчет успокоения и защиты от солнца?

Лель: Я просто не встречаюсь с Даждьбогом (๑˘︶˘๑)