Глава 25. Где любовь, там и напасть - Часть вторая

Не прошло и пары дней с момента внезапного собрания, учиненного Людом на главной площади Озерного града, как последняя, теперь кажущаяся и вовсе огромной за отсутствием на ней не только толпящейся и наперебой щебечущей молодежи, но куда и более привычных взору местных, едва ли когда-либо долго засиживающихся в четырех стенах, торговцев, встретила своих гостей блаженной утренней тишиной, чье тяжеловесное умиротворение нарушалось лишь отражающимися о чистейше белые стены и срубы домов последними отголосками воодушевления уже успевших проснуться где-то на окраинах петухов и, напротив, будто бы приглушенными, в добавок к общему, и без того негромкому, тону, этим плотно укутанным тишиной пространством, голосами пришедших сюда немногим раннее и уже успевших разместиться на одной из никогда не убираемых на ночь лавок людей.

– Мы ведь не опоздали? – шепотом, в несвойственной для себя чрезмерно осторожной манере, осведомился у Костромы идущий по правую от нее руку Тепта. Росшая по мере приближения назначенного срока отхода нервозность достигла своего пика, стоило ему различить в ожидающих на площади людях людей тех самых.

– Князя не видно, – ободряюще отозвалась с противоположной стороны Милада, оглядывая пространство вокруг, как если бы искомый ими муж мог вот-вот внезапно показаться из-за какого-нибудь неприметного угла.

– А его и не будет, – заметив ли их переглядки или же расслышав на деле оказавшийся куда более громким, чем то предполагалось, разговор, без каких-либо приветствий и прочих расшаркиваний прямо заявил Люд, завершая тем самым свой так и оставшийся тайной для вновь прибывших разговор со стоящей рядом женщиной, чей спокойный и одновременно пронзительный взгляд опаловых глаз тут же устремился к наконец подошедшим на допустимо приличное расстояние молодым людям.

– Княгиня... – все трое незамедлительно поклонились той, о ком все чаще приходилось лишь слышать – на улицы столицы Ень ступала не чаще, чем княжеская чета принимала гостей или же устраивала участившиеся в последнее время городские гуляния, впрочем, и тогда все чаще держась супруга, нежели, подобно оному, ввязываясь в какие бы то ни было не касающиеся государственных дел разговоры.

Ни на мгновение не теряя грации гордого лебедя, женщина мягко кивнула, будто бы и вовсе не склоняя опоясанной изящным венцом головы: – Дела потребовали присутствия князя еще вчерашним днем, да, видимо, так и не иссякли, сколько бы ни обещался тот поспеть к сроку, – наконец промолвила она, подтверждая озвученное Людом ранее. – Дорога меж тем пусть и не дальняя, да и близкой ее назвать никак не получится, а стало быть, ни вас, ни прочих людей добрых, задерживать я более не смею. Мое и мужнее благословение у вас уже есть, остальное же силой и умом вашими, нет у меня в том сомнений, приложится.

– Неужто еще кто с нами отправится? – вновь принявшись озираться по сторонам, переспросил Тепта.

– У добрых людей тех свои порученья, – покачал головою Люд. – Лошадь приготовить, телегу запрячь – и то труд не малый. Без телеги да с непривычки сто верст столько сил отнимут, что по приезде не то что кому помогать, лишний раз вставать не захочется.

На лице более крупного юноши засияла уверенная улыбка, свидетельствовавшая о том, что мысль о пешем походе была одной из многих, что добавляли уйму тревог молодому и еще ни разу не ступавшему за пределы города воину.

– Так на телеге-то сто верст мы, глядишь, и вовсе до заката покроем! А коли и в Карке все ладно будет, то, может статься, и в неделю обернемся.

– В неделю? – раздавшийся снизу детский голосок, заставил присутствующих разом опустить головы. Вышедший из-за спины матери мальчик лет шести выглядел растеряно, если не сказать больше, однако мысль, о том, что княжич может пуститься в слезы прямо здесь, упорно не желала обретать очертания в головах невольно сравнивающих того с его славным родителем молодых людей. – Тебя не будет целую неделю? Говорил же три дня...

Не покидавшая лица Люда улыбка наполнилась неподдельным теплом и в то же время нестерпимым, по мнению Костромы, самодовольством. Рука коснулась и в миг растрепала и без того местами торчащие крупными вихрами в стороны волосы тут же недовольно зажмурившегося ребенка.

– Да какая там неделя, – выдохнул он. – Ты посмотри, какие со мной прекрасные спутники. С ними мы быстро управимся. К празднику, как пить дать, ворочусь.

– Батюшка вчера то же самое сказывал... – несмотря на прозвучавшее обещание, мальчик надулся лишь больше, становясь похожим на нахохлившегося воробушка. – Всегда вы уходите, а меня с собой не берете.

– Неужто в прошлый раз не нагулялся? – усмехнулся Люд, присев на корточки и с неподдельным интересом вглядываясь в лицо мгновенно смутившегося мальчонки.

– Тогда было другое! – возразил тот в ответ и, наконец справившись с эмоциями, воинственно накрыл ручкой рукоять висящего на поясе деревянного меча. – С тех пор я уже научился драться и... и... Я покажу, если возьмешь с собой!

В глазах Люда играл изо всех сил сдерживаемый смех, тогда как лицо княжича постепенно наливалось краской охватившего его запала.

– Ниян, – голос позвавшей сына по имени женщины звучал не многим резче, нежели прежде, однако один его звук заставил мальчика в миг умерить пыл. – И отцу твоему, и Люду, прекрасно известны все твои навыки. Не оттого ли так уверенно оставляют они нам на плечи столицу? Да и неужели ты думаешь, что ни один из них не делает все возможное, чтобы вернуться пораньше?

– Не думаю! – поспешил заверить ее мальчик. – Просто...

Выражение лица матери, наконец дрогнув, сделалось обеспокоенным, тогда как Люд, напротив, словно и вовсе не почувствовав настроения этих двоих, разразился сверкающим на солнце переливами заполнивших воздух искр смехом.

– Скучать – не зазорно, княжич, – тонкие пальцы вновь взлохматили волосы на поникшей голове мальчонки. – Главное не позволять занимать этому все твои мысли – рискуешь упустить то, что творится под носом.

Ребенок кивнул и, словно и вовсе позабыв о капризах, поднял засветившиеся воодушевлением глаза на мать.

– Давай испечем пирогов к приходу батюшки? – неуверенно проговорил он. – Наверняка проголодается ведь с дороги.

По губам Ени скользнула мягкая улыбка. За легким кивком головы последовали звонкие рассуждения о том, какой именно пирог обрадует их так и не явившегося сегодня на площадь батюшку, заставив невольных свидетелей почувствовать себя если не лишними, то по крайней мере теми, кто не имел никакого права нарушать наблюдаемую ими семейную идиллию путь бы и вздохом, а уж тем паче не к месту оброненным словом.

– Княжич растет не по дням, а по часам, – улыбнулась Милада, стоило матери с сыном, а после и самой площади с уже начинавшими медленно открывать свои лавки торговцами остаться позади. – Повезет же кому-то с суженным, коли он и сейчас на все руки охоч, да и на лицо вылитый отец.

– Подожди еще лет эдак с десять, глядишь, вдруг сама той счастливицей станешь, – со смехом подначил ту Тепта, добившись тем самым, впрочем совершенно обратного ожидаемому – брови девушки нахмурились, как если бы сказанное им было по меньшей мере попиранием ее собственной святыни.

– К чему ему будет старушка?! – возмущенно воскликнула она. – Княжич обязательно найдет кого-то себе под стать, а я... – ее голос упал на тон, одновременно будто бы прибавив резких нот, – а я может быть сейчас замуж хочу, семью, чтоб самой те пироги готовить...

– Мала ты еще, – тут же отрезала Кострома, уже в который раз слыша начало приевшейся ей за последнее время песни. – За собой бы сначала следить научилась, прежде чем на плечи дом вместе с мужем, а то и дитем малым закидывать.

– Но пироги, если спечешь, так и я поесть буду не против, – с готовностью отозвался Тепта.

– С тебя и того хлеба, что сейчас у тебя в калите предостаточно будет. Еще пироги ему подавай, – сложившая руки на груди девушка была совершенно не впечатлена, как, впрочем, и не слишком раздосадована ни одним из ответов.

– Хлеб — это хорошо, но надеюсь, вы и помимо него чего прихватили, – наконец взял слово с легкой улыбкой наблюдавший за дружеской перепалкой Люд. – Дорога, и правда, не то чтобы долгая, да всякое может в пути приключиться. Лучше быть готовыми ко всему.

– К чему, например? – обеспокоенно воззрилась на того Милада. Впрочем, подойдя к самой кромке покатого берега, будто бы в миг позабыла собственный вопрос, обратив все свое внимание к застывшим, словно под ними была не вода, а тонкий, но от того не менее крепко вцепившийся в собственную добычу лед, лодкам. Не тревожимая даже слабым ветерком озерная гладь, отражала в себе все настолько ясно, словно и не тот самый, а новый град, похожий на дом очертаньями, но совершенно иной в своей сути, являл себя из-под тонкой вуали, бережно укрывшей его еще не скоро обещающими вступить в права сумерками. – Погода сегодня – загляденье, – наконец с легким сердцем выдохнула она, аккуратно перебравшись в лодку к уже вовсю хозяйничающему там провожатому.

– Стало быть, – хмыкнули ей в ответ, отвязывая крепкую на вид веревку от воткнутого в землю деревянного колышка, – боги нам благоволят.

Покачнувшись, лодка разрезала натянутую озерную гладь, устремляясь силами ладно взявшихся за дело гребцов к противоположному берегу, с которого их путешествие и должно было начаться по-настоящему.

По крайней мере таковым оно являлось в представлении тех двоих из группы, чей образ жизни не подразумевал передвижений, свершаемых другими по меньшей мере два или три раза в месяц.

– А ведь кто-то так и вовсе что каждый день туда-сюда мотается, – выдохнул Тепта, стоило всем четверым сойти на устланную не менее зеленой и ничуть не более мягкой, как иногда думалось в детстве, травой землю. – После работы в поле, думается, грести – то еще удовольствие.

– Привыкли уж, – молвила в ответ Кострома и, не нуждаясь в чьих-либо на то указаниях, уверенно двинулась по тропе, уходящей в неглубокий, но довольно плотный пролесок.

– А место все ж хорошее предок князя-то нашего сыскал, – не унимался тем временем юноша, то и дело продолжая бросать взгляды на кажущийся таким непривычным, представший ему с новой стороны белокаменный град. – Коли чего, так врагу ни в жизнь не подступиться. Ну сколько их там уместится? А то ведь еще и само озеро пересечь нужно...

– Типун тебе на язык, – осадила его не менее воодушевленная новыми пейзажами и мечтаниями о еще лишь предстоящем им пути Милада. – От одной только мысли о напасти какой оторопь берет, а ты их вот так просто попусту мелешь.

– Так зачем бы граду какому неготовый к невзгодам страж сдался? Каждый миг он опасность в себе, Миладка, таит. Коль не врагов набег, так беспорядки какие всяко возможны, – вопреки укору гнул свое Тепта.

– От того, стало быть, вы с дружиною наперегонки мешки да мясо на кухню таскаете, что защитою шибко города заняты, – не осталась в стороне Кострома. – Ты когда, не забавы ради, меч в крайний раз держал, воин?

Впрочем, ожидать многого ей не приходилось – прибившийся к ним когда-то мальчишка, став мужем, как и прежде не имел привычки принимать слова близко к сердцу.

Вот и сейчас на лице его не отразилось ни капли смущения: – Так все оно от того, сестрица, что славно дозор мы с дружиною тою несём. А, к слову, мешки – ну и чем не защита? Куда бы вот той же Миладке такое тягать? Вечно кого-то из стражи просят...

– И кормят сверх положенного! – со смехом отозвалась Милада. – Глянь, возмущается, а сам-то ведь первым на кухню и рвётся.

Румянец прежнего запала коснулся ушей поспешившего отвернуться к стройному ряду деревьев и наконец не имевшего ничего боле добавить Тепты.

– Кто бы не рвался, коли можно не только живот набить, так вдобавок и глаз красотою девичьей порадовать? – усмехнулся Люд, в привычной манере заставляя окружающих дивиться игривой прямолинейности, позволяющей тому озвучивать все, что иными лишь подразумевалось, а то и вовсе держалось в тайне от самих себя.

Милада звонко рассмеялась, однако смех этот сошёл на нет, едва более не обрамленному свисающими с обеих сторон ветвями взору открылся вид на широкое, уходящее к самому горизонту поле.

– Красота-то какая, – улыбнулась девушка, уверенно ступая меж зелёных гряд вдоль борозды и полной грудью вдыхая аромат земли, травы, утренней росы и чего-то, что несомненно было связанно с орошающим пространство мягким солнечным светом.

– И правда красота, – выдохнул где-то справа от Костромы Тепта, устремляя глаза туда, куда только что столь уверено двинулась его младшая подруга.

– А тебе не нравится? – хмыкнул Люд.

По затянувшемуся умолчанию девица поняла, что вопрос предназначался именно ей.

– Поле я это вижу столь часто, что мысли оно у меня вызывает лишь о том, как бы с озимыми нашими подобная соседской беде не приключилась.

– Разве при тебе хоть раз такое случалось?

Кострома нахмурилась: – Нет, но разумно ли в думах о будущем руководствоваться надеждами на неизменность мира? – кто-кто, а она не понаслышке знала, как имея многое, человек мог потерять все в один миг. Даже обретя что-то вновь, переживший подобное уже не мог избавиться от мысли, что и этому однажды придёт неминуемый конец. – Я скорее поверю в обратное.

– Для своих лет ты излишне заботишься о том, чего может ещё никогда и вовсе не сбыться. Посмотри на своих друзей, сейчас они рады тому, что перед глазами не маячит белый камень, а завтрашний день полон даров, о которых мы ещё и помыслить не смели...

– Это называется неизвестность, – поправила она.

– Пусть так. Неизвестность не всегда есть что-то плохое. В конце концов все, что ни делается, все к лучшему. Даже самая большая печаль так или иначе приводит нас к новой радости.

Девица усмехнулась: – Знаешь наверняка?

Люд покачал головой: – Всего-навсего наблюдение. Впрочем, судьбе оно всяко лучше известно – ее не обманешь.

Последнее было единственным из всего их так же внезапно оборвавшегося, как и начавшегося разговора, с чем Кострома могла бы согласиться, разве что с одним замечанием, так и не успевшим сорваться с ее губ – заведующая нитями судеб Макошь[1] была в той же степени всеведуща, в коей лишена какого-либо чувства справедливости. Заплетаемые ею узоры путались, менялись и обрывались, создавая на выходе нечто неопрятное и столь уродливое, что той же едва успевшей ступить в этот мир Миладе, до встречи с Костромой не полагалось ни крошки хлеба, ни крыши над головой, ни семьи, которая была бы обязана обеспечить оное. Так с чего бы тогда хоть кому-то назначалось большее? Дом, семья, любовь – все это, в ее представлении, являлось ничем иным, как находками, которые эта самая судьба рано или поздно заберет в уплату долга, разочарованная собственным упущением. Это было верным как для именуемых баловнями, так и для тех, кого Макошь невзлюбила изначально.

[1] Макошь (Мокошь, Мокоша, Мокуша) – женская ипостасьсозидающей силы творца мироздания; богиня достатка и плодородия.Покровительница домашнего очага, богиня семейного благополучия и достатка.

Себя Кострома относила ко вторым, впрочем, стараясь не размышлять об этом слишком часто. Как и сказал Люд, судьбу не обманешь, а значит за каждую улыбку, каждый день проведенный подле обретенной ею сестры и каждый наполненный блаженным спокойствием момент с нее еще спросят.

К счастью, ее младших спутников нечто подобное совершенно не волновало, а может статься, что и вовсе никогда не приходило к тем в головы. Приняв из рук обосновавшихся здесь крестьян, одних из немногих, кто, напротив, лишь изредка посещал Озерный град, отдавая все силы на уход за посевами и несколькими десятками голов особо крупного скота, ладно запряженную в довольно просторную телегу лошадь, прежде отходившие от дома на пару верст лишь в дни широких гуляний молодые люди, удобно разместившись, подобно птицам на нагретой солнцем ветви, радостно щебетали ни о чем и обо всем, что попадалось на глаза, не забывая изредка коситься назад, провожая становящиеся все меньше и меньше крыши ютившихся кучкой вдали от городской суеты домов.

Довольно бедный, и показавшийся бы иному скучным, пейзаж отражался в глазах, медленно уносимых телегой все дальше и дальше, людей редкой красы творением. Впрочем, и сама Кострома, несмотря на отсутствие каких-либо признаков воодушевления на ее привычно сдержанном лице, не смогла бы не согласиться, если бы среди разговоров остальных троих и впрямь, хотя бы мельком, прозвучало сравнение Макоши с зодчим. Давно и беспечно оставившим свое детище ничего не смыслящим в искусстве смертным, но все же тщательно выверившим каждую деталь и воистину искусным.

Казалось бы, устремленный в никуда взгляд Костромы невольно продолжал плавно оглаживать каждую кочку, каждую прогалину гряд – со своим стремлением к идеалу она бы так точно не смогла.

Сквозь широкие просторы, подобно зацветшей реке, продолжали течь безбрежные поля, чьи травы едва заметно колыхались в ласковых объятиях весеннего ветра. На особенно высоких из них вовсю играли солнечные лучи, переливаясь золотыми пузырьками, словно бы сама земля питала их светом своих недр. Аромат сочной травы и редких цветов, распустившихся на фоне синего, безоблачного неба, ударял в нос, тут же оставаясь позади. По дороге, усыпанной мелкими камнями, телега медленно прокладывала путь; скрип ее колес тянулся, как протяжная мелодия, заставляя время замедлиться, а сидящим в ней людям ощутить каждый его миг.

– Бери левее, – голос Люда внезапно разорвал никому не известно в какой момент повисшее и успевшее обволочь всех своей, на удивление теплой, пеленой молчание. – Не ровен час лошадь совсем с дороги собьешь, а телегу ведь вдвоем вытаскивать придется.

– Так сам бы и вел, коли мастер, – едва успевший сделаться умиротворенным взгляд Костромы вернул себе прежнюю резкость.

Прикорнувшая на ее плече Милада растерянно подняла голову.

– Не стоило ли вообще поручить все это кому-то более опытному? Желающих было навалом. А с наших то рук кому сколько пользы? – продолжала тем временем старшая.

– Строга ты к другим, красота, а к себе, вижу я, и того паче строже, – ни капли не смущенный озвученным вопросом и будто бы даже заранее ждавший его улыбнулся ей Люд. – Говоришь, никакой с тебя пользы, а между тем, не под твоими ли руками обретает жизнь да цветет все то, чего другие прежде и видом не видывали?

– Твоя лесть ничего не решает...

Посмотрев в сторону, юноша неопределенно повел плечами: – Не с дорогой соседские беды ведь связаны, не с телегой и даже не с лошадью... Не сыскать нам другой мастерицы подобной. И друзья твои, право слово, неужто, скажешь, обделены так талантами, что и отличить-то их не за что? Ко всему тому прочему, тоску развеять никогда лишним не будет.

– Тоскует лишь тот, у кого в недостатке ума, а коли ум в норме, так иная работа ему всегда найдется, – нахмурилась в ответ Кострома, прекрасно понимая, какую именно песню вздумал завести в ответ на ее недовольство их играющий с людскими сердцами, словно с ничего не стоящими речными камушками, провожатый.

– А что до сердечной тоски? – на губах Люда заиграла хитрая улыбка. – Новое место, новые люди... Не отличная ли возможность?

– Даже дышится легче, – неожиданно вклинилась в разговор окончательно отошедшая от сладкой дремы Милада. Небольшая грудь поднялась и снова опустилась, легкий вздох природы даровал свежесть, наполняющую душу девушки тут же отразившимся на ее лице сладким предчувствием.

– Дело не в месте – ветер усилился, – со вздохом вернула ту на землю Кострома, заправляя за ухо названной сестре выбившуюся за время сна и теперь колышущуюся на том самом ветру светлую прядь.

– Ветер? – девица растеряно посмотрела на успевшие набежать на каких-то пару часов назад чистое небо и теперь стремительно плывущие вдаль, то и дело перекрывающие солнце, размытые очертания облаков.

– Как бы не было дождя, – отозвался спереди Тепта.

– Сплюнь, – посоветовала ему Милада.

Впрочем, и без дождя, продолжающие усиливаться порывы ветра не сулили путникам ничего доброго. С каждым мгновением еще недавно дарующий свежесть и чувство безграничной свободы воздух все больше наполнялся напряжением. На смену успокаивавшему и безмятежно легкому шепоту постепенно приходила новая песня — песня тревоги.

Крепко сжимая в руках поводья, Тепта нахмурил лоб.

Телега тряслась от нарастающей силы, идущей словно из земли, что и сама уже ощущала неладное, предостерегая.

Собирая в свои рукава дорожную пыль, мелкие ветки и наполнявшие пространство запахи, ветер принялся яростно закручиваться вокруг кузова, обволакивая, затрудняя движение и затмевая взор. Зеленые стебли трав часто вздрагивали, а бегущий по левую сторону пролесок кланялся вслед продолжавшей свой путь телеге тонкими стволами молодых берез, как если бы те неистово пытались отвесить земной поклон не им, а некой незримой силе.

С каждым новым порывом ветер становился всё более и более неистовым. Отрывая высокие травы от земли, бросал их в сторону, словно до конца не решив, стоит ли тащить те за собой. Безмятежное светлое поле превратилось в поле битвы, как если бы сразу все четыре ветра, сойдясь, вдруг решили померяться силой, заявив права на этот, по сути, крохотный и ничем не примечательный клочок земли.

Оказавшаяся в центре этого немого и одновременно оглушающего сражения телега тряслась и раскачивалась не то от взятой встревоженной лошадью скорости, не то от продолжавших ударяться о кузов порывов ветра, желающего подхватить и ее, безжалостно отшвырнув на обочину после или же, напротив, унося туда, откуда ее пассажирам вовек не нашлось бы боле выхода.

Свирепым зверем ветер трепал одежды и волосы, почти что жалящими движениями касался побледневших щек и норовил выхватить из рук если не котомки с припасами, то хотя бы и без того туго натянутые поводья.

Очередной порыв ветра, качнувший повозку, заставил Миладу прижаться к груди Костромы, как и в детстве снискав защиту в тут же крепко обхвативших ее плечи ласковых объятиях названной сестры.

– Поворачивай к лесу! – стараясь пробиться сквозь непрекращающийся гул, громко крикнул Люд, однако, что есть силы вцепившийся в поводья Тепта, либо окончательно утратил власть над бегущей вперед лошадью, либо и вовсе не расслышал его слов.

Оглушающее «бах», разверзшее небеса и заставившее вздрогнуть землю, а также последовавшее за ним ржание испуганно вставшей на дыбы лошади, к счастью, пришлись на момент позже того, когда резко выдернутые из побелевших от напряжения рук поводья наконец оказались у взобравшегося на скамью и, стоило опасности пройти стороной, без каких-либо дальнейших колебаний поведшего телегу в лес Люда.

Яростно треплющий редкий пролесок вконец одичавший ветер с каждым новым, куда более аккуратным, шагом наконец-то сбросившей, ввиду отсутствия под ногами какой-либо видимой тропы, скорость лошади, становился все дальше и дальше, уже не имея прежней возможности царапать и кусать путников, от чего его завывания, впрочем, казалось, стали лишь громче.

– Может быть нам переждать? – неуверенно предложил Тепта.

Неспособный пробиться внутрь, вихрь продолжал биться о щит крон возвышающихся над головами молодых людей деревьев. Отражая его натиск подобно опытным воеводам, шептали они свой воинственный напев, все еще не способные подавить стихию. Упавшие листья крутились в вихре, взлетая, падая и вновь возносясь вверх, как если бы желали вернуться к оставленному ими бою.

– Лучше добраться туда дотемна. Мы не знаем, сколько все это продлится, да и ночевать в лесу как-то особо желания нет.

Продолжавшая сжимать в руках льнущую к ней Миладу Кострома определенно имела на этот счет иное мнение, однако, едва возражение приготовилось слететь с ее губ, с успевшего почернеть и налиться тяжестью, мелькающего меж белых от постоянного мельтешения крон неба раздался новый, неизвестно какой по счету, но по силе, несомненно, превосходящий все ему предшествующие, угрожающий грохот, за которым спустя пару мгновений последовала вспышка ослепительного света.

– У нас ведь даже от дождя толком укрыться нечем, – высказалась заместо старшей Милада, доставая, из, очевидно, не имевшей в себе ничего кроме оного, котомки тонкое покрывало, которого едва ли, впрочем, хватало на двоих.

Словно бы только и ждав этих слов, на землю упало несколько первых, проникших сквозь изрядно потрепанные кроны, капель дождя. Осторожно прощупав брешь в обороне, с каждым мгновением тот становился все настойчивее. Словно обретшая второе дыхание уже не надеявшаяся на победу рать, стихия пока еще слабо, но уже куда более уверенно, атаковала не позволявшее разгуляться ветру пространство. Звонкое биение капель о колеса и кузов телеги установило непрерывный ритм, сливавшийся с общим дребезжанием, лишавшим разум путников спокойствия и ясности.

– В лесу должно быть место, чтобы укрыться, – наконец обратилась к не уделившему должного внимания словам ее друзей провожатому Кострома. – Какая-нибудь пещера или...

Конец ее фразы потонул в звуке яростно разверзшего небеса грома, после чего произошло то, чего она уж точно никак не могла ожидать – яркое свечение в окончательно потемневшем небе на ее собственных глазах слилось со всполохом в мгновение ока расходящегося по верхушкам деревьев огня.

– Здесь оставаться тоже небезопасно, – не оборачиваясь отозвался Люд.

Огонь яркими лепестками продолжал перекидываться с ветки на ветку, охватывая жарким свечением все больше и больше крон.

– Что, если он спустится вниз? – голос Милады дрожал не то от страха, не то от холода – тонкая и практически насквозь промокшая ткань покрывала более не была помехой чуть стихшему, но так и не оставившему своих обиженных завываний ветру.

В тот же миг стук капель, прежде лишь заполнявший воздух настойчивым шепотом, сорвался на крик. Дождь забил барабаном о деревянный кузов телеги, обрушиваясь с небес, подобно раскаленным стрелам, и путь и немного унимая занявшийся огонь, но в остальном, не вселяя в путников ничего кроме продолжающей полнить сердца тревоги и не испытываемого ранее смятения.

Небо гремело, разбрасывая яркие языки молний, разрывающие на куски мрак и обнажающие величие не желавших отступать туч. Каждый новый раскат наносил удары в самую глубину души, заставляя кровь стучать в висках, а сердце трепетать в предвкушении новых напастей.

– Неужто, и впрямь, здесь бывают такие вот бури? От дома-то всего ничего! — крикнул было Тепта, однако, едва отпущенные на волю слова тут же потонули в заглушающей все прочие звуки песне природы.

– Кажется, боги благоволят нам, — невпопад и будто бы даже с какой-то совершенно неуместной в их плачевном положении усмешкой ответил провожатый, сильнее вдарив по поводьям.

Впрочем, для сидящих в мчавшейся так быстро, насколько это вообще позволяла размокшая под колесами трава, все происходящее уже давно слилось в один безумный балаган.

Телега тряслась и кренилась из стороны в сторону, словно пытаясь высвободиться не только из объятий стихии, но и из-под контроля своих не отличающихся везением пассажиров.

Однако, стоило натерпевшейся за этот день лошади выскочить из-под навеса промокших ветвей, та внезапно остановилась, упираясь копытами в расступившееся и тут же обхватившее их жидкое, состоящее из травы, земли и принесенных ветром все из того же самого леса обломков ветвей, темное месиво. Чудом не развалившаяся за время хода на превышающей возможности ее конструкции скорости телега опасно завалилась. Колесо издало жалобный раздирающий душу вопль, на деле оказавшийся треском сразу нескольких передних осей, известившим путников о ставшей чуть более реальной опасности проделать оставшееся до деревни расстояние на своих двоих.

– Нужно вернуться к дороге, – Милада заговорила первее всех прочих, стоило вновь обретшему на просторе силу ветру прошить холодом и без того промерзшее девичье тело. Воробьиные глаза, и в лучшие дни не славившиеся зоркостью, щурились, тщетно силясь увидеть оную сквозь плотную пелену дождя.

– Не утруждай себя, краса, поисками того, чего нет, – даже не пытаясь перекричать не унимающийся гул, с хмурым выражением отозвался Люд.

– Что он сказал? – Милада в непонимании подняла взгляд на так же, как и она сама, всматривающуюся вдаль сестрицу.

– Дождь слишком сильный. Дорогу скорее всего размыло, – коротко пояснила та.

Телега неуверенно вздрогнула и взяла отличный от прежнего тихий ход.

За время, проведенное ими в лесу, пейзаж за его пределами разительно изменился: радовавшие глаз своей зеленью поля посерели под не прекращавшими прошивать воздух серебристыми иглами дождя, а тянувшиеся к без следа исчезнувшему с небосвода солнцу травы поникли, став частью цеплявшей колеса густой жижи.

К несчастью, последствия внезапно разыгравшейся бури на этом не заканчивались.

Прежде не слишком-то широкая речушка, отделявшая берег с искомой молодыми людьми деревней, разлилась на добрых пару саженей, и, поддавшись призыву ветра, словно полное ярости и силы живое существо, злобно терзала все, до чего могли дотянуться ее воды.

– Далеко ли мост? – уточнил Тепта.

– Достаточно, – выдохнул Люд, на пару мгновений обратив вдаль задумчивый взор посеревших вслед за всем вокруг глаз. – Впрочем, не уверен, что его не смыло или вроде того.

Телега остановилась в нескольких аршинах от воды, однако ветру удавалось доносить ее мешающиеся с дождем и отличные от него лишь наличием в них крупиц речного песка всплески.

– Кажется, здесь течение тише, – вновь подал голос Люд, сходя на хлюпающую под ногами землю, принявшись распрягать находящееся на исходе сил животное.

Сердца его спутников наполнились общим сомнением.

Несмотря на предостерегающе бурлящее течение, вода здесь и правда была менее глубокой, кое-где в ней даже проглядывали полузатопленные камни, чуть подстилавшие путь к другому берегу, однако...

– Не хочешь же ты... – выдохнула в ответ на невысказанную, но совершенно очевидную для всех присутствующих идею Кострома.

Взгляд младшей из дев опасливо метнулся к оглушительно рычащим, словно намереваясь перекричать тот поток, что спускался на землю с неба, водам.

– Нам ее не перейти.

– Но и здесь мы остаться не можем, – судя по всему в этот самый момент решаясь на что-то, твердо возразил ей Тепта. – Я пойду первым, – все также жестко заявил он, смело шагнув к ледяной, но уже не властной над несколько попривыкшим к холоду телом воде. Сделав второй шаг, юноша почувствовал, как сильные потоки струй обвили его ноги, стараясь утащить за собой – к счастью, не на шутку разыгравшаяся в нем решимость была сильнее, позволяя медленно, но верно, следя за каждым шагом, чтобы не потерять равновесие, наконец пробраться к середине.

– Давай руку, – широкая ладонь метнулась к оставшимся на берегу спутникам, а взгляд потемневших глаз к дрожащей от холода и волнения Миладе.

– Я подсоблю, – тем временем кивнул Люд Костроме, упираясь ногами в, по ощущениям, надежно сидящий в земле камень и также протягивая руку младшей из них.

Девушка сделала первый шаг.

Второй.

Благополучно оказавшись на середине реки, где ее, теперь уже всю, крепко обхватили сильные мужские руки, рвано выдохнула и замерла, будто почувствовав себя частью живой стихии.

– Держись крепче, – заглушаемый звуком потока, вблизи голос друга звучал отчего-то еще тише, чем тогда, когда доносился к ней, стоящей на берегу.

Коротко кивнув, Милада сделала новый шаг, однако неловко соскользнув по мокрому камню ее нога вновь оказалась в воде, а тело утратило равновесие.

– Милада! – закричала, ринувшись вперед Кострома, в последний момент перехватываемая у самой кромки воды Людом.

– Все хорошо! – спустя пару мгновений отозвалась уже вновь принявшая руку Тепты девица. – Удержалась за водоросли!

Сердце Костромы разжалось.

С последним усилием, преодолев, показавшееся бесконечным, расстояние от одного берега до другого и выйдя на сухое, относительно все также покрытого разлившимися водами, пространство, молодые люди обернулись назад, глядя на реку, которая, очевидно, недовольная собственным уловом, продолжала возбухать им вслед.

– Идем, – перехватив поводья многострадальной лошадки, Люд кивнул на маячившую впереди чередой темных холмов деревню.

Пробравшись сквозь грязь размытой дождем дороги, более не чувствующие ни холода, ни продолжавшего накрапывать дождя, уставшие, мокрые и полностью выбившиеся из сил, путники постучали в первую попавшуюся избу.

– Мы от князя! – грубее нужного крикнул Тепта, когда ему, впрочем, уже, как и остальным, не слишком хорошо ощущавшему не то что течение времени, но и собственное тело, показалось, что хозяева возятся чересчур уж долго.

Мгновение спустя дверь наконец распахнулась, заставляя зажмуриться от резко ударившего в глаза света. На пороге стояла женщина в возрасте, чье, сперва будто бы испуганное, выражение сменилось искренним беспокойством, стоило той разглядеть промокших до нитки и жмущихся друг к другу девиц позади выглядящих не шибко лучше, но определенно настроенных куда более решительно парней.

– Проходите, проходите, кошмар-то какой, – подобно шебутной наседке тут же закудахтала та, освобождая дверной проем. – Как вы вообще сюда добрались?

– Телега осталась у реки, – дрожащим голосом проговорила Милада, неуверенно косясь в сторону, на счастье, разогретой печи.

– Да, в прочем, и черт с ним, – махнула рукой, принявшаяся возиться средь мешков хозяйка. – Главное – целы. Сказывал Угост, что гости городские будут, да не думала, что у меня. Вы проходите, проходите, дитятки, грейтесь! У нас вот как раз ведь и каша готова. Сейчас баньку растопим и совсем красота, – в отличие от не перестававшей метаться по избе женщины, остальные домочадцы будто бы, напротив, старались сделаться как можно более незаметными, кажется, так ни разу и не подняв на незваных гостей глаз.

– Стало быть мы раньше положенного добрались? – удивился Тепта.

– Немудрено – так гнать, – со вздохом отозвалась Кострома.

Люд лучезарно улыбнулся: – Я же говорил, боги нам благоволят.

Примечание автора:

Больше описаний богу описаний.

Данная глава получилась больше, чем ей было предназначено судьбой, однако делить ее на две мне показалось делом бессмысленным и тем паче губительным – в конце концов, данная история и вовсе изначально планировалась небольшим упоминанием, в последствие превратившись в то, что мы имеем сейчас.

Кто-то вообще помнит, что это BL? Надеюсь, что да, потому что он начнется буквально через...через... В общем давайте сначала покончим с Костромой.

Кострома: Может быть закончим?

Ковыль: ))))