Глава 15. Одинокое дерево - Часть третья
Не смотря на невозможность ощутить какую-либо температуру в пространстве посмертного сна, спины застрявшего в нем духа любви совершенно явственно коснулся холодок.
- Черт, - выдохнул он, тщетно пытаясь сосредоточиться на собственных мыслях или же по крайней мере на все еще уверенно стоявшем на всю ширину его взгляда темном срубе клуни, в которой оказался заперт при не самых приятных обстоятельствах.
«Хмф!»
Из-за спины раздался куда более громкий, нежели предшествующие ему, задушенный женский всхлип.
Черт, черт, черт...
Очевидно, прежде находившаяся в забытии девушка наконец пришла в сознание, о чем сообщала не только окончательно прояснившаяся картинка, но и ее собственные, судя по всему, приглушаемые прижатой к ее губам чужой ладонью, вскрики.
Возможно, ей не следовало делать этого так скоро. Порой реальность ничем не лучше кошмаров; да и от тех хотя бы можно проснуться.
Впрочем, не Лелю было судить, что для девушки означало страдания большие: преследующий ее во снах образ потерянного, до недавних пор остававшегося единственным напоминанием о покинувшем ее возлюбленном, родного сына или же...
Пыхтение и перемежающиеся с ним исторгаемые сквозь зубы короткие ругательства мужчины, вынужденного параллельно с процессом удерживать собственную жертву, не прекращались ни на миг. Казалось, действо, коему запертый в чужой памяти Лель стал невольным свидетелем, длилось уже целую вечность.
Что совершенно точно не могло быть правдой.
Вероятно, само сознание искажало время в порожденном им пространстве. Или же восприятие духа справлялось с этим самостоятельно.
Оставаться в пропитанном разнообразными звуками крохотном помещении с каждым новым мгновением становилось все сложнее, тогда как любая попытка отвлечься или же банально заткнуть собственные уши оборачивалась сокрушительным провалом - звуки и связанные с этим самым моментом эмоции были частью проигрываемой сцены, тогда как желания и действия самого Леля не оказывали на него ровным счетом ни малейшего влияния. Как, впрочем, и само его присутствие в этом, теперь уже чересчур подробном и, судя по всему, приблизительно бесконечном сне.
Наконец, спустя тянущиеся подобно патоке мгновения, дверь клуни распахнулась, впрочем, не привнеся в нее ни крупицы наружного света, а лишь, напротив, будто бы впустив сюда до сих пор поджидавшую у входа тьму, что сейчас буквально сливалась воедино с двумя едва различимыми в дверном проеме фигурами.
- Что здесь происходит?! - громом раздался голос одной из них. Вопрошавшим был никто иной как местный старейшина. - Кто здесь?!
Пыхтение мигом стихло, оставив после себя едва нарушаемую шорохом соломы гробовую тишину.
По всей видимости, Скурат и не ожидал того, что кто бы то ни было действительно решит к нему выйти по собственной воле. Широким шагом двинулся он к единственному месту, представлявшему собой хоть какое-то укрытие, одновременно являясь источником теперь уже отчетливо звучавших в ночной тиши звуков возни. Однако, чего он также не ожидал, так это того, что не успей он обойти невысокий сваленный у левой стены разворошенный стог, из-за того, слабо удерживая свисающее с плеч нижнее платье, к нему прямо в руки упадет простоволосая сноха, тогда как еще совсем недавно придавливавший к земле ее хрупкое тело мужчина, с удивительной для подобной ситуации и собственного в ней положения легкостью, выскочит с другой стороны стога для того, чтобы в следующее мгновение, одним лишь взмахом руки оттолкнув в сторону преграждавшую выход и без того не слишком поворотливую в свой поздний срок Братомилу, сигануть наружу, мгновенно растворяясь в царившей там тьме.
- Держи! - рванул было в сторону выхода Скурат, очевидно, намереваясь самостоятельно словить беглеца, однако же повисшая в его руках соломенной куклой, будто бы враз лишившаяся последних сил, сейчас какая-то особенно хрупкая девушка заставила его замереть, упустив таким образом драгоценные моменты, в которые физически развитый, но уже не молодой мужчина мог догнать юркого словно уж негодяя. - Держи его! - несколько менее рьяно прокричал старейшина, однако в поле его зрения была лишь едва устоявшая на ногах, но не избежавшая тяжелой встречи со стеной, придерживающая спину дочь.
- Я что ли «держи»?! - тут же возмутилась она, прекращая оттряхиваться от мгновенно прилипшей к тулупу соломы. - Может мне еще и заломать его собственноручно прикажешь?
- Да хоть бы и так! - с досадой махнул освободившейся рукой Скурат, понимая, что теперь они уж точно упустили одного из участников учиненного в его собственном доме непотребства. - Совсем стыд потеряли! - плескавшаяся в его глазах бессильная ярость, казалось, лишь утроилась, стоило тому перевести взгляд на окончательно осевшую на землю, заходящуюся беззвучным плачем сноху.
- Батюшка... - сдавленно прошептала она, из последних сил цепляясь тому за рукав и, кажется, совершенно не чувствуя холода, что постепенно сковывал ее тонкое полуобнаженное тело.
- Теперь-то, гляжу, вспомнила, в чей дом полюбовника привела. Не из храбрых он у тебя оказался. Неужто опосля сына моего любой сойдет? Смотрю, не только стыд, но и разум тобою, девка, потерян.
Будто не до конца понимая смысл обращенной к ней речи, Вьялица застыла. Из ее немигающих глаз непрерывными потоками продолжали течь слезы, которые та, словно и вовсе не чувствуя, и не думала попытаться остановить.
- Я... я не... - заполошно, но все так же хрипло зашептала она. - Батюшка... я бы...
- Думал я, что семьей уж мы цельной стали за лета те, что ты в дом наш снохою вошла, - полнившее его голос разочарование нельзя было спутать ни с чем другим, однако в нем же угадывалось и иное - отвращение к сидящей у его ног девушке. - Думал, что по сыну моему твое сердце страдает, по чаду вашему, в лихорадке безвременно сгоревшему. Подле себя, словно отец, оставил, так горька мне казалась судьба твоя. Дочь родную на сносях меньшей работой тебя нагружать просил, да помягче с тобой, как с сестрою быть...
Тонкие, похожие на птичьи кости, пальцы сильнее впились в жесткую ткань тулупа, выражая все то отчаяние, что никак не могла облечь в слова их хозяйка. До сих пор ограничивавшийся лишь обвинениями старейшина тут же брезгливо стряхнул ее руку, будто бы только сейчас заметив вцепившегося в одежду мерзкого клеща.
Вьялица неверяще отдернулась. Испуганно сжавшись, она уставилась на свекра во все свои большие и красные от не отпускавших ее слез глаза, чуть не позабыв придержать обрывки рубахи, что от резкого движения едва-едва не оголили ее округлую и такую же бледную, как и руки, грудь.
- А ты, стало быть, вон оно что... Такова твоя благодарность за кров, за пищу да за честь тебе нашей семьей оказанную. За спиной моей на мой собственный двор, что оплотом семейности всем во селе нашем служить должен, под покровом ночи мужика притащила. Неужто, думала, не замечу? Думала, что от старости слух я да зрячесть утратил всякую? Ну уж нет. Не подводят меня глаза. Я и хахаля твоего заприметить успел, хоть он, зараза, и деру дал. Знаю я зад прыщавый пса шелудивого, как пить дать - Гродана сын! Сейчас упустил, да далеко все равно не сбежит. А коли б и далеко... Вот что, Вьялка, - его доселе обвинительный, а от того несколько мягкий, будто бы пытающийся воззвать к совести снохи, тон, наполнился решительными нотами, оповещавшими всех присутствующих о серьезности рожденных в запале намерений, - даю тебе до полудня сроку, - продолжал он. - Собирай все, что нужно тебе на первой и чтоб ни тебя, ни охальника[1] этого к вечеру в деревне не было! Хоть вместе, хоть порознь - прочь. Нет тебе больше здесь ни ночлега, ни хлеба, раз уж ни меня, ни сына покойного ты боле семьей не считаешь, новую тут же сыскав. Да вот знай только, не позволю Гродану я волочайку[2] снохою сделать - воспротивится, видят боги, вслед за вами пойдет. Не потерплю я... прочь, Вьялка, прочь! - едва ли не брызжущий слюной старейшина выглядел так, будто метаемые им из глаз искры могли в любой момент спалить здесь все дотла, а любое неверное слово стать поводом смертоубийства.
[1] Охальник - устар. нахал.
[2] Волочайка - непотребная женщина, потаскуша.
Тем не менее, стоило мужчине закончить, Вьялица нерешительно подала голос: - Как же так, батюшка... - взмолилась она, словно и вовсе позабыв о чести. Слова застревали внутри ее горла, тогда как снаружи на нем уже начинали проступать уродливые, в темноте клуни видимые, скорее всего, одному лишь застывшему в сажени[3] от основного действа Лелю, кровоподтеки, оставленные не то пальцами, не то не знавшим меру в терзаниях ртом мужчины. Лель был уверен, что дух последнего до сих пор витал где-то в воздухе не в силах быть перебитым даже удушающим запахом соломы.
[3] 1 сажень = 2,1336 метра.
От одной мысли об этом мутило.
- Не я это... - тем временем продолжала до сих пор упиравшаяся коленями в холодную землю девушка. - Как есть не я... Разве могла... стала бы...?
Речь выходила обрывистой и бессвязной, тогда как рвущиеся наружу рыдания и вовсе сводили на нет любые попытки оправдать себя перед уже сделавшей все необходимые выводы семьей.
Очевидно, долго не замечать, заставлявшей переступать с ноги на ногу даже завернутую в тулуп Братомилу, зимней ночной стужи ей не удалось. Зубы Вьялицы то и дело принимались стучать друг о друга, придавая ей вид в разы более жалкий и, вдобавок к никак не высыхающим слезам, не способный не вызвать хотя бы каплю сочувствия.
Лель устало вздохнул, все происходящее сводилось им лишь к одному исключительному понятию - люди.
Тем временем лица старейшины коснулась мимолетная тень сомнения. Имел ли он право обвинять и прогонять со двора собственную сноху? Застав ее в ситуации, подобной нынешней - конечно же имел. Мог ли он подозревать тихую, не смевшую сказать и слова против и ни разу не воспротивившуюся воле принявшей ее семьи, Вьялицу в непочтении или же банальной склонности к блуду? Вряд ли. По крайней мере проведший здесь порядка двух месяцев Лель не заметил в ней и капли свойственного прежде ему самому бунтарства.
Как, впрочем, и ни капли чувства собственного достоинства.
- Батюшка, - продолжала молить она, - стала бы я....? Принудил... силой меня заставил... - слова и прежде давались девушке с трудом, однако теперь стыд за свершившееся охватил ее в полной мере и лишь страх быть с позором выгнанной придавал ей сил выдавливать из горла новые обрывистые, но, к счастью, предельно понятные фразы.
- Силой, говоришь? - старейшина задумчиво и несколько нервно погладил собственную не слишком ухоженную бороду. - Так ежели и силой, - наконец изрек он, - стало быть, повод дала. Вот скажи, что ты в час поздний забыла то здесь? Да и досель небось глазки строила. Знаю я бабью натуру вашу - вам лишь бы кого завлечь да покрасоваться, а мы дураки то на личный счет считаем. Но коли так, он-то тоже хорош - знает ведь двор чей да девка чья, чай не велика деревня, а все равно полез. Дурна молодость, ой дурна - с иной и до старости не дожить.
- С чего ты, батюшка, вообще взял, что это сын Гроданов? - наконец подала голос, очевидно, уставшая молча кидать в их сторону раздраженные и нетерпеливые взгляды темных, что сама ночь, глаз девушка.
- Да разве ж сама не видела? Юрок, что мышь, у нас таких, дай бог, и троих не наберется. Волосы, даже во тьме этой, что огонь горят. Стоило света капле на них упасть, я сразу рыжего пса признал - нету таких у нас больше, Милка, а коли и есть, так везде признают.
Не сказав ни слова, Братомила лишь фыркнула в ответ на объяснения отца и, не удостоив никого боле и взглядом, вышла из злополучной клуни, очевидно, не имея ни малейшего желания участвовать в дальнейшем.
- Нет с вами бабами сладу, - проводив дочь глазами, чуть более спокойно изрек старейшина, - дай вам волю, веревки из нас вить станете. Да и уже вьете бессовестно. Наградила вас Лада прелестями, добродетель на совесть вам же оставив. Коли была бы та совесть, цены бы вам не было... Что вот делать с тобой, скажи, девица? Как поступить бы по-умному, чтоб ни себя слабосердным, ни семью дураками не выставить?
Вьялица молчала. В какой-то миг Лелю подумалось, что та и вовсе испустила дух, терзаемая свалившимися на голову ее обвинениями, горестями и холодом, что к этому самому моменту заставил ее губы явственно посинеть.
Впрочем, сон продолжался, а значит девушка была жива. По крайней мере пока.
- Батюшка... - наконец медленно произнесла она, еле-еле размыкая замерзшие губы. - Ба...
- Да чего ж ты заладила, словно кукушка какая?! - раздраженно вскричал старейшина. - Ну не выставлю я тебя, сама посуди - чего соседи говорить станут. Глазом моргнуть не успеешь - молва пойдет. А народ на язык остер, глядишь, еще приукрасят - стыда не оберешься...
В нем звучала усталость. По всей видимости, возможность прослыть бесхребетным злила и одновременно пугала его гораздо сильнее, нежели вопросы поруганной чести снохи или же ее благодарность как таковая. Тот, кто не способен был блюсти порядок в собственной семье, по вполне понятным разумениям, не мог заправлять целым селением. Как бы то ни было жестоко, слова его были правдивы - люди не простят ошибки в сделанном выборе.
- Пожалуйста, - прервала поток его мыслей Вьялица. - Не могу я уйти... Не могу... - продолжала шептать она.
- Вот ведь упрямая, - выдохнул мужчина, - для тебя же стараюсь. Не будет тебе житья здесь, попомни мои слова. Да чего тебе говорить - все равно слушать не хочешь. Стало быть, на том и порешим, а покамест боле ни шагу за порог, разве что в баню сходи да обмойся - срам то какой в таком виде в избу заявиться.
Девушка сжалась, не осмеливаясь или же не будучи в силах подняться на ноги.
- Иди, Вьялка, - повторил Скурат. - Братомиле велю, чтобы одежды какой притащила, а завтра решать станем. Утро вечера мудренее будет.
Не имея боле ничего сказать, старейшина, словно даже стыдливо, отведя взгляд от потрепанной и действительно все это время находившейся перед ним в самом что ни на есть непристойном виде снохи, покинул наконец лишившуюся каких-либо признаков жизни клуню, позволив Лелю на мгновение устало прикрыть глаза, а сдерживавшей до этих самых пор горькие рыдания девушке, уронив голову на руки, горько заплакать, до новых синяков стискивая собственные голые и, скорее всего, от холода уже маловосприимчивые к боли плечи.
Все-таки хоть в чем-то Скурат не соврал - в тот день, он, и правда, позволил снохе остаться.
Дорога до бани, насколько Лель помнил двор, на котором им с Новьяром «посчастливилось» остановиться, не была особенно длинной, тем не менее, для вымотанной слезами и едва способной ходить Вьялицы она показалась бесконечной.
Оказавшись в бане, девушка первым делом принялась стягивать с себя и без того не слишком надежно державшиеся на теле остатки одежды, едва ли не срывая их, словно это могло бы позволить ей так же быстро избавиться и от преследующих воспоминаний.
Несмотря на длительность проведенного здесь времени, сейчас Лель впервые мог увидеть ее полностью обнаженной, тогда как ранее подобные моменты почтительно, или же за ненадобностью, попросту ускользали из потока демонстрируемых им обоим воспоминаний, не заставляя лишний раз краснеть случайного наблюдателя - если бы, конечно, бывший бог любовной страсти мог краснеть.
Пусть и не ожидая увидеть ничего нового, Лель отвёл взгляд, едва тому стоило наткнуться на переливающуюся в свете невесть когда зажженной лучины синевой бесконечного звездного неба отметину, величиной с крупную сливу.
Не особенно заботясь о том, чтобы согреться, девушка принялась наспех омываться стоявшей здесь же в бочке, скорее всего, не менее ледяной, чем снег, по которому ей пришлось идти до бани, водой, очевидно, стремясь как можно скорее смыть с себя все те грязь и позор, ни мгновением дольше не оставаясь обнаженной, не желая видеть или же хотя бы чувствовать собственного израненного и опороченного тела.
Впрочем, она уже справлялась лучше некоторых, попавших в схожую ситуацию дев.
Едва Вьялица успела закончить, напрочь истратив бочку заготовленной на несколько помывок воды, дверь в баню беззвучно отворилась, пропуская в слабо освещенное светом единственной почти догоревшей лучины тесное и все же несколько более теплое, нежели пахнувший с улицы холод, заставивший покрыться мурашками нагую девушку, пространство, Братомилу.
Стоило свету упасть на ее немного мокрое от мгновенно стаявшего снега лицо, на нем отразилось ни с чем не сравнимое раздражение, то ли от того, что в столь поздний час находящейся на сносях девушке не давали сомкнуть глаз, поручив к тому же обслуживать бедовую невестку[4], то ли само присутствие Вьялицы в их доме после всего случившегося вызывало в ней отвращение сравнимое с тем, что любая другая девица испытывала бы к ненароком обнаруженной на кадке[5] с водой для умывания жабе али еще какой мелкой и не самой приглядной на вид твари.
[4] Невестка - жена брата или жена сына, а также женаодного брата по отношению к жене другого брата.
[5] Кадка - ёмкость цилиндрической формы, сделанная издеревянных клёпок, стянутых металлическими или деревянными обручами.
- Спасибо, - будто бы и не замечая направленного на нее прожигающего взгляда бесцветным голосом произнесла светловолосая девушка, несколько растерянно уставившись на чуть более высокую, чем ожидалось, легшую на лавку стопку принесенной золовкой одежды.
Тем временем, выполнив поручение отца, Братомила уходить не спешила.
- Что ж ты за баба такая?! - наконец прервала та повисшее на несколько мгновений неловкое молчание. Освещенное тускло-желтым светом лучины, ее теперь уже окончательно разъяренное лицо казалось значительно старше даже той его версии, каким Лель его запомнил при первой встрече. Журавлиные глаза метали искры, а с не знавших прежде ничего кроме улыбки губ продолжала срываться брань. - Медом тебе что ли тут намазано?! Уж и брат мой ни на что не годный сгинул, и приплод ты свой схоронила, и семьи уж, считай, лишилась, а все никак отвязаться от нас не можешь! Сама ж знаешь, не будет тебе житья опосля всего этого в деревне нашей - коли отец не прогонит, так соседи сгнобят. Им ведь только повод дай, а у меня в доме мужик молодой... Чего говорить станут? Да и сама я, честно сказать, после случившегося доверья к тебе не питаю.
- Что ты такое... - находившаяся доселе в некоторой прострации девушка испуганно воззрилась на сноху, едва не подавившись собственным судорожным вздохом. - Дягиль, он... Я бы никогда...
- Ты бы никогда, - со злобной насмешкой повторила за ней Братомила. - Никогда бы и мужика, поди, на отцовский двор не притащила? А вон, смотри, как оно на деле вышло. Что ж я теперь любой брехне твоей верить должна, а потом локти до самых седин кусать?
- Ты же знаешь...
- Что знаю, невестушка? Что ты, волочайка такая, мало того, что уже одного принесла в подоле, так теперь и второго заделать на стороне решила? Так вот знай, Вьялка, выблядков[6] мы твоих со своего стола кормить не намерены впредь. Сколько уж с тем намучались, а ведь, как есть, не родней он нам был - откуда б такому хилому взяться, коли брат мой и тот рало[7] дни напролет на себе таскал. Да и прочим он весь в тебя лишь пошел, али в кого еще, это уж мне неведомо. Что тогда, что сейчас, лишь за слезы твои не прогнал тебя батюшка, да вот только в душе не простил, так и знай. Не сегодня, так завтра без кола и двора останешься - есть ли смысл тянуть с этим?
[6] Выблядок - устар., груб. незаконнорожденныйребёнок.
[7] Рало - земледельческое орудие, близкое к плугу.
- Не могу я уйти... здесь... - едва переставшие слезы вновь наполнили ее зеленые глаза, заставляя те замеркать словно звезды в трепещущем свете почти догоревшей лучины. - Не могу, Братомила. Здесь сынок мой, мой мальчик...
На мгновение замешкавшись, стоило ей осознать сказанное, Батомила громко цокнула, тут же сплевывая на пол.
- Тьфу! Совсем ополоумела, дура. Мертв твой сын. Уж почти как с два месяца мертв, а ты все себя матерью мнишь. Коли б действительно нужен ребенок был, так, глядишь, не оставила бы больного его, на ярмарке прохлаждаясь.
- Я же...- Вьялица вновь растерялась. - Некуда мне пойти...
- Коли так, - голос и взгляд Братомилы враз сделались холоднее и тверже самого прочного льда, - держи, - на деревянный пол с характерным звоном из рук ее выпали не самого острого вида ножницы. - Коли остаться желаешь, состригай-ка ты волосы, Вьялка, дабы покойно было сердце за мужа моего неразумного. Сколько уж вижу, тепло он к тебе паче нужного питает, а так хоть какой-то с тебя залог... Да глядишь и другой уж никто не позарится...
На несколько мгновений в бане воцарилась куда более гнетущая, чем прежде, нарушаемая лишь завыванием ветра снаружи, тишина.
В следующий миг к ножницам потянулась тонкая и почти пугающе бледная девичья рука.
- Неужто, и правда, состричь все решилась?
Вместе с очередной слезой на темный что уголь пол опустилась первая прядь светлых, тут же рассыпающихся на тончайшие нити света, волос.
За ней вторая.
Несколько ошарашено наблюдавшая за происходящим Братомила в мгновение ока оказалась совсем близко к боле не обращающей на нее внимания невестке.
- Совсем уж ополоумела! - остервенело закричала она, тут же дернувшись вырвать ножницы из удивительно крепко сжимавших их сейчас рук. - Думаешь, коль лохмы свои сострижешь, то, и правда, все так оставлю?! Не бывать тому, Вьялка! Не бывать!
Рука девушки дрогнула, по щеке, вслед за непрерывным потоком слез, заструилась алая кровь.
- Дура ты, дура, Вьялка! - увидав порез, Братомила в тот же миг отскочила на пару шагов назад. - Вечно сама себе жизнь портишь! Сколько хочешь реви - не пущу! Хоть бы и лохмы сострижешь все - все равно не пущу!
- Сестрица...- потерянно прошептала Вьялица, потянувшись к той не запачканной в собственной крови рукой. - Как же...
Раздался громкий шлепок.
Еще не до конца осознав, что именно произошло, Вьялица с широко раскрытыми от испуга глазами прижимала к все такой же голой груди постепенно все больше краснеющую руку, свою - Братомила в то же самое время брезгливо вытирала о подол.
- Никакая я тебе не сестра! - истошно закричала она, в тот же миг срываясь с места в сторону выхода. - Чтобы духу твоего здесь к утру не было, Вьялка! - на прощание бросила она. - Хоть костьми лягу, нет тебе хода в избу!
Раздался хлопок двери, окончательно отделяющий застывшую посреди опустевшей бани измазанную в крови и едва стоящую на ногах Вьялицу от внешнего мира.
Слезы больше не лились из ее глаз, а принесенные Братомилой платья так и оставались нетронутыми. Бессильно осев на холодный пол, девушка бездумно обвела кончиками пальцев отпечатавшуюся на коже ее рук, груди, живота и ног вереницу следов пережитого ею вечера.
Следом за мягкими лишь на вид пальцами кожи коснулась сталь. Прочертив тот же путь, что прежде, украсила звездное небо алыми маками.
Последний раз вспыхнув, лучина погасла.
Лель распахнул глаза.
Осознать давно покинутую реальность оказалось гораздо сложнее, чем обычно. Картинка перед глазами плыла, возможно и сама по себе, не позволяя сосредоточиться на чем-то одном, а внезапно будто бы слишком тяжелое тело, целиком, полностью принадлежащее существу Яви, а значит не последовавшее за духом на границу с ней, после возвращения отказывалось слушаться, став еще более неповоротливым и тесным.
И без того размытые и обманчивые силуэты приобретали четкие очертания настолько медленно, а внезапно придавившая своей тяжестью тишина контрастировала с вновь обретенными ощущениями царящего здесь холода и сырости настолько сильно, что, наконец, столкнувшись едва ли не нос к носу с, черт знает сколько сидевшим футе от него, Новьяром, Лель резко отпрянул, при общей своей неловкости в итоге позорно распластавшись на гнилой траве.
«Мальчишка все еще жив и все еще здесь,» - стало первой оформленной мыслью в голове Леля, когда те перестали улепетывать от него словно мелкая рыбешка у ног, стоит попытаться ухватить ее за скользкие, лишь прибавляющие ей скорости бока.
- Сколько... Сколько меня не было? - собственный голос, очевидно, показался хриплым не одному ему, потому как в следующее мгновение удивительно расторопный и чуткий сейчас богатырь уже протягивал духу бурдюк с, предположительно, набранной им еще в деревне простой водой.
- Около пяти часов[8], - отозвался тот, совершенно не выглядя при том полным осуждения за долгое отсутствие или же хотя бы уставшим.
[8] = 7 - 7,5 современных часа
- А ч... - начал было Лель, однако у Новьяра, по всей видимости, уже был ответ.
- Не просыпался, - кажется, улыбаясь еще шире, отчеканил он. - Спит как убитый. Сколько ты туда сон-травы[9] засунул? Его ведь еще и обратно в деревню тащить.
[9] Сон-трава (Ветреница раскрытая)
- Не велика беда для богатыря будущего, - отмахнулся от него дух. Мальчишки враз стало чересчур много. - Да и я вообще про волка али еще какую нечисть хотел спросить. Никто не наведывался?
- Не было никого, - пожал плечами Новьяр, - может и был, конечно, но нас беспокоить никто не решился. Ты, знаешь ли, со сведенными к носу бровями выглядел в этой своей дреме удивительно грозно. Ну и я почти сразу установил барьер.
Лель вздохнул: - Я почему-то так и подумал.
- Так что ты там видел? Я уж решил, что не будет тебя куда дольше.
- Я тоже. Путешествие было... на редкость увлекательным, - задумчиво изрек он, еще не успев толком уложить в голове события по меньшей мере двух месяцев. Меняя местами и заново осмысливая отдельные фрагменты, он пытался выстроить цепь, способную связать произошедшее с тем, свидетелями чего они являлись в настоящий момент.
Несмотря на то, что до кончины Вьялицы на семью старейшины и все селение обрушилось немало напастей, ни одна из них не была прямым образом связана с озлобившимися на местных русалками, навьими волками или же тем, что могло превратить даже тогда совершенно обычный и служащий людям основным источником пропитания лес в наполненное вязкой и удушающей тьмой болото.
Даже дерево, под которым был похоронен сгоревший от лихорадки ребенок Вьялицы, и то было не тем - сидя под ним, Лель не мог ошибаться. Разве что окружающий его пейзаж научился двигаться.
- Игоши ведь у домов ошиваются, разве нет?
- У матерей или родственников, - поправил Новьяр. - Почти каждую ночь являются, ползают, плачут - в общем сводят с ума как могут.
С ума Вьялица сходила определенно, вот только, кажется, по причине совершенно противоположной возвращению в дом своего покойного сына. Да и не видел он его ни разу, хотя, насколько смел судить, вероятность того, что в наиболее ярких предсмертных воспоминаниях девушки ни разу не всплывет игоша с лицом ее собственного ребенка, была бесконечно мала. Почему-то он был уверен, что, даже безногий и безрукий, сын бы ни в коем случае не вызвал в ней отвращения, подобного тому, что игоши вызвали у женщин, полагавших, что навсегда распрощались с нежеланным или же попросту слабым приплодом, от чего и спешили захоронить быстро начинающее гнить тело, не особенно заботясь о соблюдении ритуалов, предотвращающих рождение в них злого духа.
Кроме того, ряд вопросов до сих пор вызывало и то, почему Лель вообще оказался в посмертном сне девушки, тогда как могила под деревом совершенно точно принадлежала ребенку и, что более важно, ребенку, похороненному заживо - тогда как Вьялица совершенно точно испустила дух еще в той самой бане... что, в добавок, исключало и возможность ее последующего становления мстительной русалкой - в озеро она совершенно точно не бросалась. Впрочем, знать бы, где она вообще похоронена...
Лель осмотрелся.
Скурат клятвенно заверял их, что девушка ушла из дома по собственной воле, тогда как...
Поток мыслей был прерван один значимым, хоть и не замеченным им ранее обстоятельством - служившее последним оплотом жизни и до самого момента его ухода сохранявшее свою свежесть дерево сейчас полностью сдалось подчинившей лес тьме, перестав отличаться чем-либо от окружающих его со всех сторон братьев.
- Что с деревом? - холодно вопросил Лель, хотя ответ и так уже был ясен по разрытой у самых корней земле.
Новьяр замялся, издав совершенно не соответствующий ситуации нервный смешок: - Честно сказать, мне показалось, что ты не приходишь в себя слишком долго и я решил, что если достать его оттуда...
- Молодец, богатырь, - вздохнул дух, поднимаясь на ноги, несмотря на резко охватившую его существо усталость. - Теперь ты проклят самим богом смерти, - челюсть неприятно свело от ухмылки.
- Я не особо верю в богов, - пожал плечами юноша. - Зато я нашел то, что, возможно, тебя заинтересует.
С этими словами Новьяр указал на и ранее замеченный Лелем тканевый сверток у ямы, в коем при ближайшем рассмотрении, помимо, предположительно, рассыпавшегося в прах тела, обнаружилась прядь длинных пшеничных волос.
- Что же, - несколько более расслабленно произнес дух, - возрадуйся, молодец, твоя смерть, кажется, не будет напрасной.
Примечание автора:
Возможно, это не самая новогодняя глава, однако же именно с ней я поздравляю всех своих лучезарных читателей с наступившим Новым годом, приношу сердечную благодарность за поддержку, оказываемую мне на протяжении стольких месяцев, и наконец выражаю надежду на то, что наш союз и ваш интерес к сему произведению будут крепки и в этом, наполненном множеством новых открытий, году.
С Новом годом, соколики! 𓅃