Глава 26. Где любовь, там и напасть - Часть третья

Утро Карки встретило столичных гостей довольно хмурым, но уже куда менее озлобленным, нежели в предшествовавший день, взглядом.

Если разыгравшуюся вчера на открытых просторах бурю вообще можно было сравнить с чем-то подобным.

Тормошащая любого, кому не посчастливилось оказаться в непосредственной близости, заливающаяся стонами и ручьем стекавшим по чужим щекам плачем та скорее демонстрировала самую настоящую истерику, последствия которой до сих пор облепляли округу неприятным густым осадком.

Серые, до сих пор влажные от лишь под утро стихшего ливня, деревянные срубы на удивление крепких домов, темная жижа комьев земли и травы, частично принесенной ветром, видать, от самого поля, не желающее пропускать ни единого солнечного луча холодное грязно-синее небо, чернеющий вдалеке, наверняка изрядно потрепанный на опушке, лес – серость растеклась повсюду.

Не исключением были и лица изредка проходящих мимо и тут же полностью сливающихся с повисшим над деревней туманом местных.

– Привычны здешние места к подобной погоде? – не ранее как прошлым вечером невзначай интересовался у хозяев Люд, стоило наконец хоть сколько-то обогретым и вновь начавшим чувствовать собственные члены, а вместе с ними и обуявший их голод, путникам собраться за вновь накрытым теперь уже специально для них столом.

– Можно и так сказать, – голос хозяйки звучал отстраненно, как если бы та не слишком хотела развивать поднятую гостем тему, али и вовсе задумываться о природе разыгравшегося за то и дело бухающими под тяжестью вновь усилившегося ветра дверьми.

Заместо этого женщина куда громче повторила сказанное ею уже не раз: – Вы ешьте, дитятки, ешьте. Небось устали с дороги-то. Сил набирайтесь, а то аки волки голодные.

Впрочем, судя по резво ухватившимся за ложки и набросившимся на слегка пересоленую горячую кашу, словно та и вовсе не успевала задержаться на языке более мига, младшим, волка за столом было всего два. Кострома же тем временем продолжала медленно и несколько задумчиво рассматривать внутреннее убранство избы, то и дело дуя на лишь едва пригубленную ею вареную крупу.

Все больше из вежливости.

В голове ненароком промелькнула мысль о наверняка превратившемся в размокший мякиш спеченном Миладой хлебе в небрежно оставленной на одном из многочисленных мешков у входа промокшей насквозь котомке.

– Куда-то отправляетесь? – внезапно выдохнула она, стоило удивительной для количества собравшегося в одном, не слишком-то просторном, помещении народа тишине затянуться.

Молчание длилось еще пару мгновений, прежде чем наполнившийся строгостью взгляд хозяйки метнулся к уже было набравшей воздуха для ответа глубоко беременной девице в углу.

– Не мы. Сын с невесткой. Как буря стихнет, так и поедут, – наконец проговорила она.

– Не тяжело будет, на сносях-то? – нахмурилась гостья.

– Дак здесь оставаться в сто крат тяжелее, – промелькнувшая краткой вспышкой жесткость черт пожилой женщины вновь сменилась разгладившей их материнской заботой. – Места у нас, сами ведь знаете, какие – себя не знаешь толком, чем прокормить, чтоб на следующий день о том изновь начать только думать. А тут новый рот... Лучше уж там. Там оно всяко, чем здесь-то, лучше... – кажется, в большей степени для себя повторила хозяйка.

– Стало быть и для жизни уж все обустроено? – предположила наконец отложившая ложку в сторону зарумянившаяся после горячего Милада.

Девушка в углу неловко отвела взгляд.

– Невелика беда, – отмахнулась крестьянка. – Коли детишек рожать горазды, так и со всем прочим справятся – не маленькие. А там, глядишь, и какие добрые люди помогут. Жаль лишь, что внука аль внучку увидеть не скоро придется...

– Да ну и пусть, – подал голос хозяин дома, едва не сплюнув эти слова от переизбытка чувств на землистый пол. – Живы б все были и ладно. Какой бы нам прок в этих внуках, покуда в деревне...

– Не пусть! – внезапно раздавшийся в избе глухой удар заставил вздрогнуть даже того, кто мгновением ранее произвел его своим собственным кулаком. Рука Тепты неловко разжавшись и снова сжавшись, демонстрируя внутреннюю борьбу своего владельца, скользнула прочь со стола, едва не утянув за собой пустую плошку. – Что за ценность тогда в той семье, коль и вовсе придется не знаться? – в глазах юноши промелькнули растерянность и неверие, свойственные молодости, стоит ей столкнуться с естественным для зрелости ходом вещей. – Не затем ли нас князь сюда и отправил, чтобы семьям спокойно да сладко жилось, и в разлуках сих не было надобности? Коли семья она есть, так неужто не нужно ей вместе держаться?

На губах повыше натянувшей выданный хозяйкой платок Милады заиграла мягкая и совершенно точно одобряющая сказанное другом улыбка: – Все правильно ты говоришь, – закивала она, теперь уже вовсе и не с теплым, а с почти горячим взглядом обратившись к местным. – Не из праздности сотню мы верст сюда лошадь гнали, а соседям в подмогу. Обождите с неделю аль две, там, глядишь, и езжать никуда не придется. Сестрица всех лучше ведь в том разумеет. Не она, так никто...

– Милада, – строго оборвала ее старшая, заставив воробьиный взгляд тут же значительно убавить в красках, отдав их вмиг заалевшим от внезапного смущения щекам.

Пожилая крестьянка, однако, словно и не придав особого значения позабывшей о должном почтении к хозяевам дома и старшинству молодежи, тяжело вздохнула, обращая взор уже несколько подслеповатых глаз куда-то сквозь сдерживающие бушующую снаружи бурю стены: – Не хочу ни винить, ни обижать я, соколики, вас. Две головы одной всяко лучшее, да только что проку с еще четырех, коль и пара десятков доселе не справилась?

– Так то ж и не мы прежде были! – охватившее Миладу смущение, казалось, прошло стороной, не затронув и края сознания Тепты, и прежде переживавшего все больше о целостности стола, нежели о проявлении такта. – Стал разве б нас князь посылать сюда, если б на то не имел разуменья? Стал б, коли не был б уверен, что напасть нам по силам придется?

Взгляды присутствующих мигом собрались на преисполненном веры и чрезмерно бодром в столь поздний час юноше, тогда как тот, в свою очередь, как бы ища поддержки своим словам, обратил взор к Люду, очевидно, посчитав его человеком, наиболее прочих приближенным к воле, а стало быть и намерениям упомянутого им правителя.

– Честно сказать, мы здесь больше осмотром, – непринужденно, продолжая дуть на давно остывшую за разговором кашу, пожал плечами тот, наконец отправив многострадальную горстку крупы в рот.

Впрочем, не дав мгновенно опавшему в лице Тепте окончательно утратить стремительно принявшуюся покидать его тело браваду, питавшую, как известно, жизненные силы большинства молодых воинов, юноша все же добавил: – Решено было осмотреть местность и предпринять все возможное, а там, глядишь, не получится если, так вместе чего уж скумекаем точно.

– Князь у нас мудрый! – ухватившись за спасительную соломинку, мигом подхватил последнюю, пусть так и не прозвучавшую, но подтверждавшую его собственные слова, мысль молодец.

– Да где ж оно видано-то, чтобы лично князья да за дело простых да не ихних людей-то и вовсе брались? – сомнение в голосе до сих пор лишь молча наблюдавшего за разговором молодого мужчины было в той же степени едким, в коей наполненным скрытой горечью. Совершенно отринувший надежду на какие-либо изменения в сложившейся ситуации мужчина, сидящий в том же углу, из которого прежде глазами испуганной оленихи на гостей взирала беременная девушка, нервно сдавил грубыми пальцами острое плечо оно, заставив в очередной раз вздрогнуть.

Тепта подсобрался.

Однако, уже полностью готовый излиться новым потоком слов был внезапно прерван спокойным: – А вот тут ты не прав, Внезд.

Говорящим был никто иной как прежде вызвавший в нем самую первую волну негодования старик-хозяин.

– Слыхал я, то доброй души и большого ума человек. Хоть и сам его лично не видывал, да земля она ж слухами полнится. Сказывают, дескать, не тут, так там появляется сокол – все в разъездах да в думах о люде. Но неужто и впрямь князь озерный во соседские земли нагрянуть намерен? – сомнение во взгляде старика во многом отличалось от сыновьего.

Однако и его ожиданиям не суждено было подтвердиться здесь и сейчас.

– Будем надеяться, что до этого не дойдет, – новое расслабленное движение плеч светловолосого юноши сопровождалось беспричинно широкой улыбкой, тут же скрывшейся в наполненной начисто остывшим взваром чаше.

Кострома поежилась.

Вырывая ее из воспоминаний, над ухом прозвучал голос младшей сестры: – Странно так, да?

Платье вышедшей на крыльцо девушки было непривычно длинным для ее небольшого роста, широко в плечах, а сочетающийся разве что с окружающим пространством грязно-желтый цвет ткани и вовсе делал его похожим на старый льняной мешок.

– Тебе не холодно? – невпопад поинтересовалась Кострома.

Серая ткань как нельзя лучше подчеркивала недостатки на лишенном привычного румянца девичьем лице.

Милада покачала головой: – Это ты тут стоишь, а в доме тепло.

На плечи старшей опустился хозяйский платок, который она тут же поспешила отстранить.

– Здесь душно, – пояснила Кострома в ответ на непонимающий взгляд.

За ним последовал кивок: – Удивительно, что в каком-то дне езды от дома, природа может быть настолько коварна, что простым людям приходится сбегать от ее нападок.

Взгляд воробьиных глаз устремился в сторону выезда из деревни, как если бы тот не был надежно скрыт пеленой тумана.

Помимо прочих, сегодня, едва стоило рассвести, в нем, не взирая на уговоры столичных посланников, скрылись и дети хозяйки.

– Природа не имеет ни глаз, ни ушей, не способна ни держать обиду, ни питать к кому-либо благодарность. Так можно ли ее и впрямь звать коварной? – наконец задумчиво отозвалась Кострома. – Можно ли винить повозку за скорый бег или же топор за снесенную голову?

– Выходит коварен возница, – сложив руки на груди, нахмурилась дева. – Вот только чем бы богам могла не угодить столь мелкая деревушка? Здесь и людей-то почти не видно, тогда как к этому часу во граде уж шум и гам.

Будто бы пытаясь убедиться в собственных словах, девушка внимательно осмотрела не скрытый молочной дымкой участок улицы перед домом. По самому краю, вдоль так и не успевшей высохнуть лужи, стараясь не шагнуть ненароком в вязкую жижу, медленно пробиралась вдаль, что-то бормоча себе под нос, одна единственная средних лет крестьянка.

В повисшей меж сестрами тишине ее бормотание медленно обрело очертания смешанных с бранью жалоб на жизнь.

– Иногда колеса ломают чью-то шею не из злого умысла возницы. Все больше из равнодушия и невнимательности обеих сторон.

– В таком случае не становится ли равнодушие злым умыслом?

Вклинившийся в разговор вихрастый юноша сверкнул особенно яркими в царившей здесь серости голубыми глазами, опираясь плечом о грубый сруб.

– Уже закончили? – брови Милады взлетели вверх.

– Дел и на час не набралось, – отмахнулся Люд.

– А коли бы в две пары рук, еще бы быстрей управились, – отозвался вышедший вслед из-за угла не по погоде раздетый и покрытый тяжелыми каплями пота Тепта.

Сомнений в том, кому принадлежала одна единственная задействованная пара, ни у кого не возникало с самого начала.

– Кому-то нужно было оставаться внизу, – повел плечами Люд. – Не моя вина, что с меня там больше проку.

– Да оба хороши, – разрешил так и не успевшую начаться перебранку появившийся во дворе хозяин дома. – Крышу ведь к чертовой матери бурей снесло. Без сына да с ногою своей окаянной я бы сколько корячился. И думать-то страшно.

Так и не успев выдать прежде задуманный им ответ, Тепта, мгновенно позабыв о былой тени недовольства, расплылся в широкой улыбке.

– Нашлись бы уж добрые люди! Да мы вот поближе все ж были.

– Так-то оно так, молодцы, – неуверенно помял в руках жесткую бороду тот. — Вот только после прошедшего ненастья тем и своих забот хватает. Сейчас ведь оно как – и стар, и млад – всяк о своем собственном животе в перву очередь трясется. А я тут и вовсе, рабочие руки прочь сплавил – не станут они помогать.

– Неужто и впрямь обозлятся? – охнула Милада.

Мужик в ответ лишь молча пожал плечами. Дескать, кто ж ее разберет, человечью натуру.

Дорога до ставшего сегодня местом всеобщего сбора небольшого поля, располагавшегося к югу от деревни, была недлинной. В сравнении с тем, какой она показалась пробивавшимся сквозь стену дождя и ветра до нитки промокшим и в конец измотанным одно за одним валившимися на их горемычные головы испытаниями путникам, сотня верст, отделявшая последний стоявший в ряду двор от первых полос изрядно размытых диким небесным потоком борозд, едва ли представляла проблему, если не считать все так же местами вязнущие в грязи ноги.

Весеннее солнце, что должно было уже давно иссушить раз за разом огибаемые ими мелкие лужи, несмотря на стремительно приближающийся полуденный час, не спешило пробивать спицами ком небрежно сваляной шерсти, коий сейчас напоминал клочьями разбросанный то тут, то там густой и не желающий отступать туман.

Вторили ему и облака, лишь плотнее отгораживающие происходящее здесь внизу от глаз светила, оставляя лишь уже привычную глазам серость.

Поле выглядело по меньшей мере жалким.

Грядами тянулись ямы, оставленные уже успевшими оценить последствия ненастья местными в попытке отделить еще имевшее шансы выжить от сломанных стеблей и начисто вырванных из земли корней.

Так и не иссохшие лужи, словно крохотные озера, гоняли по своей отражающей пасмурное небо глади безжизненные обрывки трав, давая понять, что, несмотря на угрюмо застывший вокруг мир, где-то понизу еще гулял вполне себе живой ветер, отголосок покинувшей эти места стихии.

Прошедшая сквозь, неизвестно, видавшее ли прежде лучшие дни, поле буря, помимо всего очевидного ущерба, казалось, оставила за собою груз невыразимой скорби, отражавшейся не столько в состоянии посевов, сколько на лицах наблюдавших его крестьян.

Словно заблудшие души, бродили они средь совсем недавно засеянных борозд. С пустыми взглядами и опущенными головами, печально бормоча каждый на свой лад, не находили они ни слов утешения, ни сил для хоть сколько-то внятной брани.

С каждым мгновением, с каждым шагом вглубь и с каждым новым оторванным от земли взглядом ощущение безысходности лишь усиливалось, а серые облака лишь сильнее давили на темечко, рискуя раскрошить череп на мелкие осколки.

– Много ли получится спасти? – выдохнула Милада, поднимая с земли обвивший лодыжку особенно длинный, но, к сожалению, совершенно не опознаваемый из-за грязи и рваных краев стебель.

– Зависит от того, насколько обширную территорию затронула буря и сколько еще раз нечто подобное повторится в оставшиеся до сбора урожая месяцы.

– Повторится?! – искренне ужаснулся Тепта. – Тут, мне сдается, и одного раза за глаза.

– Тем не менее, – повела плечами дева, в следующий миг опускаясь на колени, тем самым окончательно марая и без того успевший покрыться липкой смесью земли и травы подол одолженного ей радушной хозяйкой платья. – Кажется, здесь никто и не рассчитывал на богатый урожай. Борозды сделаны небрежно – неудивительно, что многие ростки повырывало с корнем, тогда как где-то семян, похоже, не было вовсе...

– Так ежели б был бы смысл какой сеять! – раздраженно взмахнула руками стоящая по близости и, очевидно, в относительной тиши слышавшая каждое слово их негромкого разговора крестьянка. – Сколько сил не прикладывай – все коту под хвост!

– Почему не защищали посевы от ветра?

– Дак если бы то ветер один был! – отозвался с противоположной стороны мужик, с размаху ввиду обуявшей его обиды бросая в лужу обрывки собранных им трав. – Тут вообще ведь никак не сгадать. То заморозки ударят, то паразиты проклятущие, а то и вовсе черт пойми его что... – под конец его голос сделался тише.

В досаде крестьянин сплюнул.

Кострома нахмурилась: – Однако же земля еще жива.

Тонкие пальцы аккуратно растерли меж собою влажные комья чернозема.

– Сколько вы уже возделываете этот участок?

– Да, почитай, что лета с четыре. Соседний всего два, а что толку-то что... – вмиг растеряв былой запал вздохнула женщина. – Как прошлое, с запада, напрочь иссякло, так, считай, сюда и перешли.

– Прошлое место, стало быть, прежде хороший урожай давало?

– И не говори! А потом как рукой сняло. Раз – и все, как и не было вовсе. А как на новое место двинулись, так и четвертой части того больше не собирали.

– Пробовали ли двигаться дальше?

– Так не соломой ж голова набита, – проворчал крестьянин, по всей видимости, постепенно начиная раздражаться непрекращающимся вопросам незнакомой и за все это время так и не удостоившей его ни единым взглядом холодной, что упомянутые им прежде заморозки, девы. – Все одно, – наконец заключил он, в следующее мгновение вновь разворачиваясь к ним грузной и широкой спиной, давая понять, что участие его в этом, видящемся ему ничем иным, как совершенно пустым разглагольствованием, разговоре за сим подошло к концу.

– Нужно осмотреть прежнее место посевов, – не обратив на того ни капли внимания, задумчиво выдохнула Кострома. – Сказали, оно на западе?

– Ну как уж на западе, – пожала плечами крестьянка. – По прямой, да к реке – не ошибетесь, там вдоль оной и лежит.

– Так ведь паренек уж один тут из пришлых спрашивал, – отозвалась невесть-когда успевшая приблизиться к ней подруга, утирая пока еще чистой частью оголенной руки пошедший испариной лоб. – Разве не с ваших он будет?

Только сейчас Кострома осознала, что на обозримом в тумане участке от их небольшой компании осталась ровно половина.

– Наш – наш, – резво закивал Тепта.

Дева нахмурилась.

«И когда только успели уйти?»

Так и не озвучив свой вопрос, не размениваясь на прощания, Кострома стремительно зашагала вперед.

Не желавший потерять из вида последнее знакомое ему лицо, подобно верному псу, лишь на мгновение растерявшийся юноша спешно последовал за ней.

– Смотри в оба, – голос девушки звучал напряженно все больше из осознания бессмысленности собственного наставления – в таком тумане различить средь мелькавших то тут, то там человеческих силуэтов одетую в ничем неприметное платье, и без того не особо выделявшуюся в толпе, младшую практически не представлялось возможным, от чего взгляду янтарных глаз, пусть и с большой неохотой, приходилось вместо этого сосредоточиться на высматривании, почти наверняка способной и в такой непроглядной серости излучать свет, кучерявой копны непослушных волос.

Хмурые лица занятых устранениями последствий прошедшей бури крестьян сменялись одно другим. Среди них почти не было видно молодых, что, очевидно, объяснялось все теми же причинами, по которым этим же утром телега, нагруженная еще вчера полнившими приютившую их избу мешками, спешно покинула деревню, оставив после себя лишь глубокие, тут же заполнившиеся водой, борозды на размытой дороге.

Измученные летами нужды лица постепенно сливались в одно, все четче и яснее проявляя общее, скрытое за раздражением, нахмуренными бровями, а иногда, напротив, излишней кротостью – смирение.

Подобно лишь тяжко вздыхавшей в ответ на их смелые речи пожилой крестьянке, все эти люди, казалось, уже давно утратили какую-либо надежду, избрав для себя путь медленного и неминуемого угасания, лишь по привычке продолжая соблюдать ритуалы минувших и покрытых слоем такой же серой, как и мир вокруг, пыли дней.

– И когда только так измельчали? – недовольно фыркнула Кострома.

Прежде подобные настроения имели место исключительно в начисто выжженных, и пожалуй что, и вовсе проклятых богами землях.

Впрочем, и тогда, лишь малая часть действительно опускала руки, отдавая собственный живот в жертву обстоятельствам. Покидая обжитые и вполне добротные дома, оставляя позади все, что мешало выживанию, люди, столкнувшиеся с выбором, как правило, предпочитали ставить на неизвестность, пусть бы и цена этой ставки превышала допустимые нормы духа.

Одним из таких закладов когда-то была и ее названная сестра.

Встреченная ею на проселочной дороге навьюченная не по возрасту тяжелыми мешками девчушка лет пяти при первом знакомстве, и тогда не отличавшаяся хоть сколько-то высоким ростком, показалась ей и того младше. Словно замерзшая мышь, укутанная в слишком большой для нее полушубок, та то и дело останавливалась и, переводя дыхание, вновь продолжала идти, волоча за собой изорванный, заметавший крохотные следы, хвост подола.

– Бабушка уж с лета не ходит, – тихо проговорила девчушка, стоило Костроме, наконец прибавив шаг, поравняться с и не подумавшим просить помощи с ношей ребенком. – Все хозяйство на мне.

О родителях Кострома предпочла не заговаривать вовсе – в местах, подобных этому, оставленные на волю судьбы старики, дети и целые селения не были редкостью.

К востоку отсюда были места и похуже.

– Почему не попросишь помощи взрослых? – вместо этого ненавязчиво поинтересовалась старшая, впрочем, заранее зная ответ и на этот вопрос.

– Все, что есть, на древесину да торговцев уходит. А эти ведь плату свою возьмут. Со всех берут. Исключений не делают. Бабушка как-то сказала, что ноги больные, так ведь и поколотили. С тех пор и не ходит совсем.

– Возьми, – недолго думая, Кострома достала из-за пазухи небольшой полотняный мешочек, даже в закрытом виде умудрявшийся источать характерный горьковато-пряный запах. – Это травы, – пояснила она в ответ на неуверенный взгляд крохотных, кажется, немного испуганных глазок. – Лечебные. Редкие. Дорого стоят.

Последнее заставило девочку растерянно покачать головой.

– Мне нечего выменять, – наконец выдохнула она, прижимая к груди стремительно сыреющий под валящим снегом мешок. – Этой еды нам на месяц...

– Нет – нет! – тут же спохватилась дева, осознав, что ее намерения были истолкованы в корне неверно. – Я отдаю тебе их за просто так. Выменяй на дрова аль еще... Да одна между сел не ходи.

– Просто так не бывает, – вновь покачала головой девчушка, однако маленькая покрасневшая на холоде ручка дрогнула в порыве потянуться за предложенной добротой.

Кострома нахмурилась: – А как же тогда бывает?

– Надо что-то отдать, – со знанием дела мигом отозвался ребенок, заставив сердце Костромы в очередной раз сжаться.

– Тогда проводи меня до своей деревни. Все равно ведь ночлег искать надобно будет.

– И ты тогда ты отдашь мне мешочек?

Дева уверенно кивнула: – Отдам. А коли и переночевать пустишь, еще и сверху накину.

Глаза девочки заискрились неподдельным восторгом. Благодарно кивнув, она обхватила ладошкой отчего-то особенно теплую и на порядок более нежную, чем у ее собственной матери, руку благодетельницы.

– Бабушка не откажет, – заверила она ту, впервые улыбнувшись лишенным двух передних зубов ртом. – Бабушка любит гостей. И кошек! – невпопад добавила девчушка.

Как Кострома узнала немногим позже, кошек, как и гостей, в деревне не было уже давно.

Не стало в отсутствие внучки и бабушки.

Осталось лишь тело. Тело и окончательно разоренная продуваемая ветром изба.

С тех самых пор девочка не отпускала ее руку.

С тех самых пор до вчерашнего дня.

Едва стоило пересечь озерную гладь, Кострома уже начала примечать неизбежное. И вот сейчас, вчерашнее потерянное дитя уже уверенно двинулось вперед, оставляя ее далеко позади.

– Мы, часом, не заблудились? – прервал ее размышления Тепта, вот уже некоторое время не заботящийся о том, чтобы перешагнуть очередную борозду.

Под ногами снова была простая и не в пример густая трава.

Ее, переливающуюся изумрудными каплями, буря, казалось, не тронула вовсе.

Разве что-то немного расстроив. Слезы ее продолжали катиться на землю от каждого неосторожно тронувшего стебель движения, а то и звука шагов.

До сих пор не смевший тревожить людскую скорбь легкий ветерок, игриво целовал щеки, шею, путался в слегка растрепанных темных волосах и окутывал запахом свежей травы, мало по малу разгоняя туман.

Объявшие сердце чувства заставили Кострому задуматься о том, что и она сама, под гнетом свалившихся на плечи забот, попросту позабыла, что же в самом деле представляла собой мать природа.

Сквозь расступившуюся молочную дымку наконец, как и ожидалось, одним единственным во всей округе солнечным лучом сверкнула светлая макушка.

Стоя посреди поля, ее обладатель отчего-то, совершенно не обращая внимания на приближающиеся шаги, продолжал с видом полнейшего воодушевления всматриваться в не имевшее сейчас ни конца ни края сереющее в вышине небо.

По мнению же Костромы, самое интересное и действительно важное в конкретный данный момент находилось у них под ногами.

– В этих местах хороший чернозем, – голос девушки в нарушаемой лишь ветром и отдаленным шумом реки тишине звучал почти инородно. – Много червей, глина... Не сказали б, что с лета три, как место сменили, и вовсе б не думала, что земля здесь кого-то хоть бы и прежде кормила...

Люд кивнул, в подтверждение ее слов, наконец, отрывая, кажется, впитавший в себя всю синеву взгляд от отныне навсегда бесцветного неба и подхватывая двумя пальцами стебель невесть откуда взявшейся купальницы.

– Почва крепкая. Цветы на берегу уцелели и после разлива.

– Так отчего же тогда не дождутся местные никак урожая? – нетерпеливо вопросил Тепта, совершенно явственно ощутив будто он единственный не понимал здесь чего-то совершенно очевидного другим.

– Чем бы это ни было, дело точно не в качестве земли.

– А в чем же? – уточнил Люд.

Кострома задумалась: – Исходя из того, что я видела... проблема может крыться в характере возделывания, удобрении, а то и вовсе в качестве семян...

Несмотря на продолжавший звучать ответ на заданный им же самим вопрос, Люд, кажется, попросту не умевший вслушиваться в чужие слова, внезапно прервал ее легким, но тут же заставившим смолкнуть: – А где вы сестрицу забыли?

Сердце пропустило удар.

– Разве она не пошла с тобою вперед? – на грани слышимости прошептала Кострома.

– Коли так, зачем бы мне было спрашивать? – нахмурился юноша.

– Мы уже все поле обыскали.

– Но, как видишь, со мной ее нет.

Растеряно переводя взгляд с одного на другую, Тепта неловко кашлянул, покрепче перехватывая висящую на плече тесьму: – Если ее нет не там и не здесь... разве не гораздо важнее то, где же она вообще тогда может быть?

Примечание автора:

!!!ВНИМАНИЕ!!! все описания сельскохозяйственных работ выдуманные и имеют лишь отдаленное сходство с реальностью, какой бы она ни была (спасибо за внимание)

Σ(￣。￣ﾉ)

𓅃 𓅃 𓅃 Доброго времени, соколики! 𓅃 𓅃 𓅃

Надеюсь, никому еще не наскучили описания природы. Клянусь, я не Толстой, а потому весь вышеприведенный антураж действительно имеет смысл, для раскрытия которого придется немного подождать. Впрочем... полагаю, частично знакомые с мифом о Костроме уже проспойлерили себе пару-тройку ключевых моментов данной арки. К остальным же огромная просьба не бежать стремглав в поисковик – давайте оставим немного тайны этому вольному ретеллингу.

P.S. В конце концов количество и уровень отсылок здесь и правда зашкаливает. Настолько, что рискует раскрыть личность тех, кого пока что и вовсе нельзя называть.

Лель: Все уже и так на месте. Вся проблема в постоянно сменяющих друг друга именах. Сколько их хотя бы у меня? Три? Я правильно считаю?

Ковыль: Не я устанавливаю правила игры 

╮(︶︿︶)╭