Глава 8. Красному гостю красное место

[1] Красному гостю красное место – посл. Согласно правилам гостеприимства гостей усаживали на самом почетном месте – в красном углу. Такое название имел левый угол от печи – это было самое светлое и красиво убранное место в доме, где обычно располагались различного рода обереги, а позже иконы. В обычные дни в красном углу за столом сидел хозяин дома, во время свадебного застолья тут располагались молодожены. Если же в доме ждали гостей, то почетное место в красном углу оставляли за ними.

Недолгий сон, а Лель искренне надеялся на то, что это занятие отняло у него не более и без того раздражающих трех-четырех часов[2], до сих ощущался непривычно. Лель ненавидел спать, считая это не только бесполезной тратой времени, но и своеобразным напоминанием о слабости его нынешнего не имеющего ничего общего с божественностью тела. Когда-то не знавшие боли члены нещадно ломило, подернутое серой дымкой бескрайнее грозовое море его глаз сейчас было наполнено поднятым со дна песком, сводившим на нет любую попытку их открыть. Нос щекотали мелкие стебли, от которых по пробуждении, как ни ворочайся, оказалось не скрыться, и расплескавшийся повсюду запах соломы, вызывая сильнейшее желание чихнуть, что, собственно, он и сделал, попутно принимаясь стряхивать особенно прилипчивые травинки.

[2] = 3 – 4,5 современных часа

Довольно крепкие деревянные двери не пропускали внутрь ни капли света, отчего в отведенной им для сна клуне[3] было настолько темно, будто бы преследовавший их по всему лесу мрак не ослаб, стоило им ранить взявшегося из ниоткуда навьего волка, а лишь затаился и, репейником вцепившись в одежды, проследовал с ними для того, чтобы дать побеги уже здесь, в самом сердце небольшой деревеньки на несколько дворов, начав с этой самой клуни. Впрочем, то были лишь фантазии сонного разума, тогда как заполнявшая небольшое набитое соломой помещение тьма была самой обычной и, не имея ничего общего с окутавшей окрестности навью, не представляла никакой опасности, способная разве что скрыть нечто иного толка.

[3] Клуня – помещение для молотьбы хлеба и складывания снопов.

Отрицать постоянное присутствие некоторого количества нави вокруг было бы глупо, особенно со стороны того, кто ее видел. На удивление, в самом сердце отравленной тьмой территории ее потоки шустрыми змейками сновали здесь едва ли многим чаще, чем делали это их собратья в любом другом человеческом поселении. Будучи прямым порождением скопившихся в человеческих душах боли, страданий и страха, испокон веков Навь подпитывалась ими, не гнушаясь и пропитанной отчаянием плоти. Неспособная существовать вдали от людей та всегда была где-то рядом – настолько близко, что Лель постепенно привык к преследующей его темной дымке, по крайней мере, на его памяти полностью она исчезала лишь тогда, когда тот сам не желал ее видеть, принимая все необходимые меры. Это были единственные силы, которые и не думали его покидать, тогда как на физические данные надеяться и не приходилось. Его лишь недавно пробудившееся ото сна тело вновь охватила волна усталости, заставив, едва привстав, снова прикрыть глаза и как прежде откинуться в не самый густой из опробованных им в качестве лежанки стог сена.

Судя по тому, что в клуне он был совершенно один, кое-кому с выносливостью повезло больше, а значит и на восстановление сил, хоть и не слишком выдающихся, требовалось куда меньше времени.

«Куда нелегкая снова понесла этого мальчишку?» – подумал он, тогда как с губ сорвался лишь неопределенный вздох.

Этим утром, благодаря совершенно невообразимому стечению не самых приятных обстоятельств, ему и его новому знакомцу, насчет личности которого Лель до сих пор испытывал некоторые сомнения, и впрямь, удалось выбраться из кишащего навью леса, даже несмотря на то, что тот за время их пребывания умудрился вытянуть из него чуть ли не весь имевшийся запас сил. События той ночью сменяли друг друга настолько быстро, что сейчас, для освобожденного от морока разума, казались лишь бредовым сном.

Впрочем, даже если сама навь и сподобилась выпустить этих двоих из своих удушающих объятий, то идущие с ней рука об руку напасти определенно не разделяли этого порыва. Для едва ли сумевших перевести дыхание путников это стало очевидным тогда, когда в уже было собравшегося поведать встреченному им крестьянину о той части их злоключений, что вообще был способен воспринять обычный человек и что, одновременно, ни коим образом не поднимала вопроса их собственных личностей, Леля, словно самая настоящая секира, полетела деревянная лопата. Благо, не успев достичь своей цели, та была в мгновение ока рассечена теперь уже трижды вступившимся за него ржавым клинком Новьяра.

– Изыди нечисть! – ошалело заорал мужчина, выставив вперед то, что осталось от разрубленного надвое черенка. – Вас на упокой просили! Мед да хлеб несли. Что вам еще-то, погань, нужно?!

Крестьянин трясся от страха, но и не думал опускать своего единственного оружия.

На мгновение растерявшись, Лель не мог произнести ни слова, тогда как лицо теперь заслоняющего его собой и не менее уверенно сжимающего в руках свой видавший виды и, действительно, мало чем отличающийся от вытащенного из чьей-то застарелой могилы меч юноши, сделалось на удивление серьезным и сосредоточенным, словно перед ними стоял не простой человек с жалким обрубком лопаты, а парочка злых духов, за которых их собственно, по всей видимости, тот и принял.

– Мы... – Лель вновь было предпринял попытку объясниться, но был оборван звучащим почти истерично:

– Проваливайте туда откуда явились!

Перепачканные собственной и чужой кровью, не раз извалявшиеся в сырой земле, потрепанные цеплявшимися на каждом шагу корнями и ветками и, в конце концов, до смерти уставшие, выглядели они, мягко сказать, не очень. И хотя Лель действительно полагал себя походящим на изнеможденного смертью недавно прорывшего себе путь из могилы покойника, но все же и подумать не мог, что его, и правда, примут за оного. В конце концов рядом с ним был хоть и раненый, но все еще пышущий жизнью Новьяр! Неужели этот мужик, дожив до своих лет, и в глаза не видал настоящих покойников?!

Впрочем, похоже, дела обстояли именно так.

– Да что ж это делается?! – внезапно заверещал женский голос за спиной, а в следующее мгновение их обоих окатило небольшой волной черных крупиц, ни одна из которых, к счастью, так и не попала в глаза обернувшемуся по глупости на крик Лелю. – Собирай, нежить! – властно приказала крестьянка, однако ее тон звучал довольно несуразно, с учетом того, что во двор та выскочила в одной лишь льняной рубахе, доходившей ей до пят, даже не удосужившись спрятать растрепанных со сна кос под повойником[4].

[4] Повойник — старинный головной убор замужних женщин, представлявший собой мягкую полотняную шапочку с круглым верхом/овальным, иногда с прикреплённым нешироким твёрдым очельем-околышем, полностью закрывавший волосы, заплетённые в две косы и уложенные на голове. Выходить на улицу в одном повойнике, без надетого на него головного убора, или находиться так в доме при посторонних, а иногда и при домашних, считалось неприличным.

Опустив глаза к остаткам просыпавшегося на них дождем черного облака, Лель увидел в траве то, что в общем-то и ожидал там увидеть, а именно – рассыпанные повсюду маковые зерна, которые, согласно невесть откуда взявшемуся поверью, недалекая нечисть, едва заметив, тут же должна была кинуться собирать, напрочь позабыв о намерении забрать запримеченную ею жизнь, а вместе с ним, очевидно, и о собственном голоде. Однако, будь все на деле так же просто, как и в наивных умах крестьян, навьи твари ползали бы на карачках примерно на каждом третьем аршине до тех самых пор, пока какая-нибудь особенно раздосадованная упущенной добычей полудница[5] и вовсе бы не выжгла все маковые поля в округе.

[5] Полуденница (полудница) — один из духов поля, обитающий в нем в летнее время и символизирующий необходимость полуденного отдыха. Полудница представлялась в виде одетой во все белое, плывущей над полями, над хлебами в колышущемся летнем знойном мареве высокой, красивой девушки. Во время летних полевых работ она ходит по полям, минам и покосам. Не перед всеми она появляется, но работающих в жаркое полуденное время может наказать: накрутит голову и шею так, что в глазах и круги разноцветные поплывут, и свет почернеет.

Не будь он так вымотан целенаправленно высасывавшей из него силы тьмой и практически непрерывным наматыванием кругов по заполненному навью и удушающим запахом гнили лесу, сложившаяся ситуация могла бы даже показаться ему смешной. Тем не менее, сейчас подобное недопонимание вкупе с непроходимой глупостью и абсолютным нежеланием слушать исключительно раздражало.

– Мы люди, черт вас бери! – не выдержал он.

Возможно, последнее было лишним, ведь едва стоило ему прозвучать, изо рта до сих пор дрожащего перед ними крестьянина раздалось нечто сродни реву, с которым тот будто бы лишь преисполнившись в собственных убеждениях кинулся на незваных гостей. Но, даже с рассекавшей плечо рваной раной, Новьяр был куда быстрее и проворнее едва ли хотя бы раз участвовавшего в битвах простого деревенского мужика. Отразив очередную атаку и выбив из рук противника служивший ему оружием черенок лопаты, юноша заставил того повалиться спиной на влажную от утренней росы траву, что на мгновение сделало его похожим на потерявшего равновесие майского жука.

– Неужто с леса? – послышался слева тихий девичий голос.

Всецело сосредоточенный на уже дважды попытавшемся напасть крестьянине, Лель не сразу заметил, как ко двору с соседних домов начали медленно стекаться люди. Наблюдая за стычкой из-за низенькой и мало чем полезной на деле ограды, те, к счастью, не спешили кидаться с вилами на забредших к ним путников, ограничиваясь ведением пересудов в сторонке.

– Откуда ж еще... – вторил ей мужик, чуть моложе того, что, распластавшись на земле, боле не решался и шелохнуться под пристальным взглядом Новьяра.

– Сколько ж их там? Неужто пробились? – причитала с ужасом взиравшая на них старуха.

Даже будучи всего лишь отдельными шепотками, вместе их голоса постепенно образовывали нарастающий гул, оповещавший о том, что вскоре на голову этим двоим обязательно упадет целый улей разъяренных и остервенело защищающих свой дом пчел. Рассудив, что отхода не миновать, Лель вновь обратил взгляд к Новьяру. Как оказалось, для того, чтобы застать тот самый момент, когда заслоняющий его спиной юноша, наконец отведя лезвие меча от теперь полностью безоружного и до смерти перепуганного крестьянина, без тени сомнения рассек им собственную ладонь, отчего ту в то же самое мгновение обвила багряная лента крови.

– Видишь, я человек, – стараясь заглушить образовавшийся гул громко проговорил он. – И он, – резким движением отбросив на влажную траву сразу несколько жидких карбункулов[6], окровавленная ладонь указала в сторону слегка ошарашенного Леля, – тоже.

[6] Карбункул — устар. общее название драгоценных и полудрагоценных камней красного цвета, обычно, разновидностей граната.

Очевидно, ошарашен внезапной демонстрацией оказался не он один. На дворе повисло молчание, коим и поспешил воспользоваться Лель:

– Мы пришли из соседней деревни! По пути нарвались на волка, что пожрал уже более семи человек ваших соседей...

– Да какой там волк?! – возмутился так и не сделавший ближе ни шагу мужичок, подошедший едва ли не позже всех прочих. – Даже с таким мечом от волка в два счета отбиться можно! Как есть брешешь!

– Не дух он, точно не дух – колдун! – подал голос доселе дрожавший на земле мужик, очевидно, вновь почувствовав поддержку со стороны. – Глаза как у кошки!

Лель едва сдерживал разрывающий легкие нервный смех – способности людей к выявлению нечисти поистине поражали. Не то чтобы он сам далеко ушел, до сих пор не разобравшись в истиной природе юноши, умудрившегося вплоть до их встречи остаться живым и невредимым так, где силы покинули даже его самого. Но глаза! За проведенные им в Яви лета он не раз встречал голубоглазых, кареглазых и даже, находящихся на пороге перевоплощения, красноглазых колдунов – так в какой момент именно зеленый цвет стал им родным и стоило ли теперь сомневаться в силе обладателей иных глаз?!

Бред собачий.

Как и ожидалось, пообщавшись с людьми всего ничего, он уже уйму раз пожалел о том, что, откликнувшись на просьбу матери и брата, вообще покинул облюбованный им терем в глухом и куда более спокойном, чем этот, лесу.

– Если бы ваши собственные глаза были хоть немногим подобны кошачьим, вы бы разглядели, что перед вами стоит богатырь, – Лель устало потер переносицу, лишь сейчас осознав, как же сильно болела голова в окружении всего этого бедлама.

– Богатырь? – раздался из-за спины чрезмерно сварливый для опростоволосившейся женщины голос, окатившей их ранее плошкой маковых зерен крестьянки. – А не больно ли он хлипкий для богатыря? Видала я богатырей – те сажень косая в плечах[7], а это что...

[7] Косая сажень в плечах – в старину на Руси до введения метрической системы мер, кроме обыкновенной сажени, равной трем аршинам, в быту существовала ещё малая сажень, равная двум с половиной аршинам, и косая сажень, равная расстоянию от конца большого пальца правой ноги до конца среднего пальца поднятой вверх левой руки. В наши дни «косая сажень в плечах» до сих пор используется для описания широкоплечих сильных людей.

– Полада! – поток ее слов прервала уверенно вошедшая во двор молодая женщина. Взгляд ее журавлиных глаз[8] плавно перемещался от одного участника развернувшейся сцены к другому, мгновенно погрузив немногочисленных, но порядком осмелевших зевак в гробовое молчание.

[8] Журавлиные глаза – говорят о глазах красиво очерченных, с двойными веками и темными зрачками.

В отличие от вступившей с Лелем в спор крестьянки, поверх ярко-красного сарафана та была завернута в аккуратный вышитый простым, но явно демонстрирующим высокий уровень мастерства женщины передник. Ее голову покрывала плотно посаженная и не упускавшая наружу ни единой волосинки двурогая кика[9], а на щеках, несмотря на ранее утро, играл свежий естественный румянец, выдававший через край переполнявшие ее тело силу и молодость.

[9] Кика — древнерусский женский головной убор с рогами. Этот головной убор был привилегией только мужних жен. 

– Что здесь происходит? – голос женщины подстать ее внешнему виду звучал строго и в то же время был лишен и намека на грубость.

Не дожидаясь того, что кто-нибудь другой возьмет на себя смелость пояснить происходящее, Лель обратил к женщине настолько лучезарную улыбку, насколько ту вообще мог изобразить на своем лице изнеможденный дух: – Сестрица, милая, хоть ты нас послушай! Произошло ужасное недопонимание и эти добрые люди приняли нас за нечисть. Мы ей-богу никого пугать не хотели, да только в лесу сами на навь нарвались, оттого и вид наш теперь непригляден. Со вчерашнего дня во рту и росинки не было. Не откажи в милости, нам бы передохнуть самую малость и снова в путь.

– А коли снова на нечисть нарветесь?

– Так то и забота наша, – голубые глаза заискрились в то и дело мелькающем средь деревьев свете восходящего солнца. – Ты на меня не смотри, я путник простой, а вот друг мой – недюжинной силы богатырь. Соседи его ваши на выручку позвали, так что тут уж дело особое, сама понимаешь. Не отступимся, да костьми ляжем, а в обиду никого не дадим.

– И как же вы вдвоем планируете нам подсобить? – наконец улыбнулась ему в ответ статная крестьянка.

– Все расскажу, сестрица, дай только дух перевести. А коли и баньку велишь истопить, так и весь наш путь до вас как на духу изложу.

– А есть ли та банька? – появившийся в темных омутах глаз смешливый огонек, вопреки ее словам, вселял в Леля надежду на то, что женщина, несмотря на его нынешний вид, все же, как и многие другие, оказалась исключительно очарована его обаянием и боле им не стоило беспокоиться о ночлеге и хоть сколько-то сносной пище.

– Ежели нет, то построим, – мрачно кинул со стороны Новьяр.

До сих пор не подавав виду, очевидно, будучи простым человеком, тот устал куда больше самого Леля и не имел ни малейшего желания и дальше расшаркиваться перед оказавшими им не самый теплый прием людьми. Молодой и, насколько он успел отметить, буйный нрав юноши, судя по всему, не давал тому так быстро забыть все обиды.

Впрочем, будто бы и не заметив холода в тоне одного из гостей, женщина довольно кивнула, пригласив их оставить двор зазря переполошившегося соседа и проследовать за ней в дом местного старейшины, коему та, по мнению Леля совершенно предсказуемо, приходилась никем иным, как горячо любимой дочерью.

Едва приведя гостей на куда более широкий нежели прочие здесь двор, та сразу же направила обоих к стоящему поодаль небольшому срубу – баня у них все-таки была, что уже несказанно подняло настроение чрезмерно подавленному длительным отсутствием банальной возможности освежиться Лелю.

Правда готовить пришлось самим.

– Как думаешь, те поленья, что мы затопили, могут кусками деревянников быть? – внезапно вопросил удобно устроившийся на траве у самого сруба Новьяр, стоило аромату жженой древесины заполнить пространство вокруг постепенно остывающей до приемлемой температуры бани.

Расположившийся неподалеку Лель демонстративно закатил глаза.

– Тебя чему-нибудь в тех палатах учили? Духи – это духи, а поленья – это поленья.

– Очень содержательно, – тихо рассмеялись ему в ответ. – Быть может тебе занять место моего наставника? А то так и помру неучем.

Уставшему Лелю захотелось со всей силы врезать тому по макушке. Однако на деле с его губ сам собой слетел едва слышный, словно эхо чужого, смешок.

– Не говори ерунды, только воздух трясешь. Что ни слово, то чепуха несусветная.

В ответ ему снова рассмеялись – юнец либо был слишком глуп, либо же попросту не желал чувствовать в поданной каше избыток соли. Впрочем, то ему было лишь на руку – умение юноши мастерски избегать споров в некоторой степени подкупало за сотни лет стершего в них язык Леля, не способного оставаться равнодушным к любой творящейся вокруг дурости.

Разве что в тех случаях, когда у него и без того было слишком много проблем.

День уже был в самом разгаре. Мимо двора время от времени сновали люди, с интересом и некоторой опаской поглядывавшие из-за ограды на двух молодых путников, что, наделав с утра кучу шума, теперь преспокойно валялись на травке у дома глубокоуважаемого ими старейшины. Ветер тихонько обдувал все также стянутую слоем грязи кожу и путался в местами слипшихся от тины волосах, лишь усиливая желание омыться в чистой воде.

Однако же, уже находясь у стен долгожданной бани, Лель не мог отделаться от мысли, что где-то совсем рядом по лесу сновал оставленный им наедине с оборотнем, судя по проявленным им ранее силе и скорости, окончательно ставший упырем Еремей. И где только человечину нашел? Впрочем, догадки на этот счет у него были. Дело это никак не упрощало. Его изначальный план доставить мальчишку в Корчев, посадив того после на диету из трупного мяса трещал по швам – теперь того пойди отлови. Новые проблемы, продолжающие одна за другой обрушиваться на его многострадальную голову, не вызывали ничего кроме все громче звучащих в ней набатов, заглушающих любые попытки отыскать хоть сколько-то приемлемое решение.

Странным оставалось и то, что, будучи свидетелем и непосредственным участником всего того, что с произошло в лесу, Новьяр до сих пор не удосужился задать своему спутнику ни единого вопроса, напротив, будто бы и вовсе старательно избегая связанных с их делом тем. Что же до Леля, тот ясно осознавал свой провал в попытках не быть подозрительным, однако же в ситуации, когда в одном лесу собираются упырь, игоша, и предположительно, оборотень, а ты являешься духом любви, ввязавшимся в очередное сомнительное предприятие, подразумевающее помощь нави, не быть подозрительным становится многим сложнее обычного. В свое мысленное оправдание он также мог добавить, что сам Новьяр со всеми этими его вязями[10], состоящим из одной лишь ржи[11], но не разваливающимся от дуновения ветра мечом и улыбкой через все лицо, сверкающей даже посередине проклятого леса; Новьяр, принимающий все как есть без любого мало-мальского уточнения, был куда более подозрительным. Тем не менее, он же раз за разом опровергал возможность того, что являлся навью. Ладонь вон железом рассек... как будто бы уже имеющихся ран ему было мало. Да и не заживали те, подобно ранам самого Леля, от которых на данный момент на коже остались лишь едва заметные, обещающие вскоре и вовсе исчезнуть, следы.

[10] Вязь – в отличие от рунических надписей, где символы располагаются последовательно, вязь представляет собой несколько рун, в гармоничном порядке наложенных одна на другую.

[11] Ржа – устар. ржавчина.

Вероятно, это свойство также прибавляло ему подозрительности. Однако же с его известным едва ли не каждому талантом к получению травм, не оставь ему семейка хотя бы эту способность, стоило бы действительно задуматься над тем, что те желают ему мученической смерти.

– Иди первым, – раздался справа голос Новьяра. – Тебе нужнее, да и...

– Намекаешь на то, что я выгляжу как болотник?

– Ты бы не выглядел как болотник, даже если бы стал болотником, – рассмеялся в ответ юноша. – Я всего лишь заметил, как ты чертыхаешься при виде собственных рук. Да и после мне нужно будет заняться раной. Сомневаюсь, что тебе доставит удовольствие смотреть на распоротую когтями плоть.

– Я уже видел твое плечо, да и раны подобные твоей, – настоял Лель. – Чем ты планируешь меня удивить? Разве что глупым отказом от помощи, которая тебе, очевидно, нужна. Как ты вообще собрался обрабатывать рану на плече? Этим ты мне только проблем прибавишь, когда придется срезать гниль.

Под обрушившимся на него напором юноша замялся.

– Хорошо, – не найдясь со словами, кивнул он, – но после.

«Упрямец,» – заключил про себя Лель, но навязывать свою помощь и дальше не собирался.

– Тогда ступай первым, я не очень хорошо переношу жар, духоту и всякое такое. Как еще поостынет будет самое то, да только тебе, боюсь, тогда в холодине мыться придется.

На этот раз спорить никто не стал.

С уходом Новьяра во дворе стало тихо.

Растянувшись на траве в тени сруба, Лель балансировал на грани попыток укрыться от лучей по летнему жаркого и едва ли не испепеляющего его не в меру светлую кожу солнца и в то же время напитаться его разливавшейся повсюду энергией, что лежала в основе его сил. Солнце есть свет, Правь есть свет, они были одним и в то же время Лель не мог светить также ярко, не мог быть тем, кем являлись его братья и сестры, кем был тот, кого без тени сомнения называют богом. Ограниченный даже в тех в силах, что достались ему по праву создания, он лишь отражал этот свет.

Впрочем, к обратному он также не стремился, на своей шкуре испытав насколько враждебной может быть сила, оказавшаяся в руках того, кто не был ей предназначен. С самого начала на пару с Полелем будучи последним творением Сварога, он испытывал вину за все перемены, что коснулись Прави с уходом того. С самого начала ему не было суждено стать богом, подобным брату, и глядя на себя сейчас, он никак не мог этого отрицать. Боги вершат судьбы сотен тысяч людей, он же, потакая собственному безрассудству, снова упустил возможность сдержать слово, данное всего лишь одному единственному человеку.

Прикрыв глаза рукой, Лель вновь посмотрел в упор на палящее солнце, так и не получив от него никакого ответа. Его сил не было достаточно для того, чтобы достучаться до Прави, попросив у той помощи, – вернее достучаться до брата – единственного, кто бы действительно согласился помочь, и возможно, вызывая куда большую приязнь у членов их семьи, даже сумел бы прихватить с собой на подмогу пару-тройку наименее сварливых богов. Через храм или капище, даже если в округе и было сносное, связаться было куда сложнее, тогда как вероятность того, что ответит именно брат, становилась значительно ниже. О личных молитвах говорить и вовсе не стоило – их разбирали настолько редко, насколько вообще позволял срок жизни просящего, если только те не сопровождались обильными дарами; что, в общем, в итоге и вылилось в потворство простого люда куда более расторопной нежити вроде тех же леших и домовых.

Сейчас заместо брата у него был только раненный богатырь, который и богатырем то толком не был. Лель называл его так лишь из упорного нежелания добавлять «ученик», каждый раз вслух или мысленно упоминая его это звание. Да и местных, похоже, этот статус вдохновлял куда больше, впрочем, и подумать было страшно о том, как те принимали гостей, что богатырями не являлись.

– Тебе грустно? – раздавшийся рядом детский голос вырвал его из потока терзающих разум мыслей. – Это потому, что тебя украл колдун? – большие глаза цвета молодой древесины изучающе уставились на него, будто бы стараясь найти ответ в одном лишь его грязном, но уже чуть менее измученном, чем раньше лице.

– Кто тебе такое сказал? – Лель понятия не имел, откуда и когда именно здесь появился ребенок, но судя по тому, как спокойно тот разгуливал по двору старейшины, мальчик был частью пустивший их на постой семьи.

– Осока говорит, что он на дядьку ее напал – чуть горло тому не перерезал и глаза, говорит, злющие, зеленые как у змеюки.

Лель тихо хмыкнул. Не слышал бы собственными ушами, в жизни бы не поверил, что этот всю дорогу улыбающийся дурак мог показаться кому-то злым. Хотя, покрытая кровью рубаха и направленный в лицо меч определенно несколько смазывали первое впечатление.

– А у змей зеленые глаза?

На мгновение вопрос загнал малыша в тупик: – Не знаю, – в конце концов, покачав головой, немного расстроенно выдохнул он. – Я никогда на них близко не смотрел. Но те по траве же ползают, так что должны быть зеленые, чтобы прятаться, или бурыми... чтобы когда по земле...

Поспорить было сложно.

– Так он, и правда, колдун настоящий? Если он тебя в плену держит, то почему вы смеялись? У моего младшего брата тоже глаза такие вух! – мальчик, взмахнул руками, сжав и разжав ладошки, что, по всей видимости, изображали глаза, – Но он совсем не колдун!

– Он не колдун и никого в плену не держит, – заверил Лель стоящего перед ним ребенка. Уж если кого и величать колдуном, то точно не этого растопщика деревянников. – Да и не все колдуны злые, некоторые просто глупые.

– Я знаю, – широко улыбнулся ребенок, старательно закивав головой. – Тогда я скажу Осоке, что он не страшный и никого не крал. Тогда она сможет прийти поиграть. Ты знаешь какие-нибудь игры?

Пару мгновений Лель действительно размышлял над ответом, однако же в следующий миг из-за угла дома раздался женский голос:

– Рядко! Не надоедай гостям. Тебе работы не нашлось? Иди отцу помоги иль сущика[12] перебери, все лучше, чем лясы точить.

[12] Сущик (сушник, ершак) — сушёная в русской печи мелкая рыба: преимущественно ерши, снетки, мелкие окуни и корюшка, а также и другие сорта рыбы.

Мальчик потупил взгляд.

Говорящей оказалась та самая женщина с журавлиным взглядом, что ранее привела их сюда, с тех пор так больше ни разу и не попавшись на глаза.

– Здесь редко новые люди бывают – все больше проездом. На постой не останавливаются, – зачем-то пояснила она, бегая взглядом вокруг. – А твой...

– Он в бане, я пекло не очень люблю.

Та кивнула, протянув ему небольшой кувшин.

– Мы к гостям не готовы были. Сами знаете, коль пошла работа, то и день мал. Не серчайте уж сильно. Я вот воды и хлеба принесла, а к вечеру, глядишь, и чего поплотнее сготовлю, чтоб гостей хороших как следует принять. Вот только... – ее голос сделался чуть тише, – что до сна, то домов здесь немного, мы всей семьей в отцовском доме живем, так что и яблоку упасть негде... Не будет ли богатырю в тягость пока в клуне прилечь, а там, если надобно будет, я и у соседей чего поспрашиваю...

Начав так уверенно, к концу своей речи женщина опустила глаза в пол, чрезмерно стесняясь положения, не позволяющего ей оказать должного гостеприимства.

– Все в порядке, – кивнул Лель. – Наш богатырь не из привередливых. Земной поклон вашей семье, что вообще нас оборванцев пустили.

На губах заиграла мягкая улыбка.

– Не пустили бы, сами бы со своим лешим разбирались, – сквозь зубы проговорил Новьяр, стоило Лелю дойти до той части разговора, что объясняла, почему перевязку ран пришлось перенести из избы в теперь уже почти до конца остывшую баню, чье небольшое помещение без окон освещалось лишь светом стоящей подле лучины. Впрочем, темнота в этом деле мешала Лелю гораздо меньше, нежели разбросанная повсюду солома.

При осмотре рана оказалась куда лучше, чем тот ее представлял. Вспоров плоть, волчьи когти, к счастью, не задели кости, что избавляло от необходимости выбирать из раны ее осколки. Однако же было одно, но:

– Когда ты успел ее прижечь? – проворчал он, аккуратно срезая образовавшуюся на краях корку.

– Пока мылся. Не хотел все здесь заляпать кровью.

Лель мученески вздохнул, такие методы были бы уместны, если бы перед ним сидел простой крестьянин, но богатырь...

– Неужели вам не выдают с собой целебных снадобий? Вы же не крапиву бить идете, а нечисть, – распалялся он. – Чем вообще занимается ваш лекарь? У него же должны быть какие-то специальные средства, травы... не знаю.

Новьяр замялся. Тяжело кашлянув, тот не проронил и слова, прежде чем до Леля наконец дошло. Действительно, откуда бы в здешних краях взяться работающему с магическими растениями травнику, если только тот не пожаловал из чужих земель. Да и таких на дружину бы не растрачивали. Почему-то Лель надеялся, что за прошедшие почти что сотню лет, их дело успело восстановиться. Но куда там... вместе с целой тьмой жизней прославленных травников, знахарей и ведуний пожар в их пристанище, Элеусе, унес собой и все те знания, что лето за летом пополняли оставленные еще самим Велесом учения. Сидя на своем отшибе, Лель продолжал верить, что за все это время ситуация успела хотя бы немного улучшиться, очевидно, времени требовалось куда больше. Теперь, запримеченные им, едва успел Новьяр освободиться от рубахи, многочисленные шрамы, покрывавшие все тело, а также занимающий едва ли не все возручье[13] ожог, не казались ему настолько удивительными – их лечили как могли.

[13] Возручье – верхняя часть руки от локтя до плеча.

– Я дам тебе мазь, – проговорил он, стараясь проглотить появившийся в горле ком и сосредоточиться на куда более реальном событии, коим сейчас была обработка изуродованной раны на спине юноши. – Мажь ею... все.

В его калите было несколько снадобий с добытой им всеми правдами и неправдами мертвой водой. Не то чтобы он спешил ими разбрасываться, однако же этот юноша заслужил хоть какую-то благодарность. Сам Лель и так уже достаточно сильно подставился для того, кто хотел бы притвориться простым, ничего не ведающим в магии человеком, хотя до сих пор питал надежду на то, что Новьяр не будет задавать много вопросов и уж тем более не потребует от него разъяснений насчет состава чудодейственной мази.

– Как думаешь, чем нас накормят вечером? – прервал его встревоженные собственным поступком мысли немного усталый голос юноши.

Не сдержавшись, Лель громко цокнул, неизменно устремив глаза в потолок. Этот мальчишка поражал его до глубины души.

– Это все, что ты хочешь у меня спросить? – вопреки своим предыдущим опасениям все же уточнил он.

– Нет, но ты ведь и сам расскажешь, если захочешь, а коль не захочешь, так и сейчас соврешь, – пожал плечами тот. – Я могу подождать.

– Уха.

– Уха? – растерянно переспросил богатырь

– Я почти уверен, что это будет уха.

– Ты проснулся? – дверь в кунью приоткрылась, и ее скрип вырвал Леля из охватившей его дремы. Снаружи было темно.

– Я проспал ужин? – уточнил он у до сих пор стоящего в дверном проеме Новьяра. – Надеюсь, ты извинился перед хозяйкой?

– Я здесь для того, чтобы позвать тебя ко столу. Как выяснилось мы все же почетные гости.

Оттряхнув с себя вновь налипшую от долгого лежания солому Лель, последовал за Новьяром.

– Ты сам-то давно проснулся?

– Нет, не больше получаса. Да и проснулся от того, что есть захотел.

Из темной улицы оба прошли в не менее темные, но куда более просторные, нежели в большинстве домов сени.

Дверь в избу была приоткрыта и уже с самого порога их взгляду предстал довольно просто, но от того не менее плотно уставленный едой стол. С первого взгляда Лелю удалось выцепить на нем пару калиток[14], струганину[15] и стоящий в самой середине стола увесистый горшок, предположительно, с обещанной им Новьяру ухой.

[14] Кали́тки — небольшие открытые пирожки из ржаного пресного теста с различными начинками, наливками, намазками или припёками. Традиционное блюдо карельской, вепсской и северорусской кухни.

[15] Строганина (струганина) – нарезанная стружкой рыба или оленина.

Пропустив спутника вперед, Лель неуверенно застыл на месте, окинув взглядом освещенное сразу несколькими закрепленными на светцах[16] лучинами.

[16] Светец — приспособление для укрепления горящей лучины.

– Проходите, добрые молодцы. Чем богаты, тем рады. Милости просим, – стоящая ближе всех хозяйка, очевидно по случаю сменившая и без того красивый сарафан на более праздничный, а простую кику на вышитую бисером и мелкими монетами, поклонилась, приглашая к столу, за которым уже разместилось четверо человек, одним из которых был маленький мальчик, встреченный Лелем ранее. – Отца еще нет, но, полагаю, ждать его можно до самой ночи, так что хлеб да соль, нашим заступникам.

– Да куда уж там. Тут вы наши благодетели, коли не оставили на улице с пустым животом да сердцем маяться, – рассмеялся Лель.

– Будет вам, – засмущалась похвалы крестьянка, – коль скоро мы вас накормим, так скоро и от русалок напасти не будет. Думали уж своими силами справляться придется. Не ждали, что и соседи подсобят. Одни мы здесь посередь леса – не у кого помощи просить. Отправили не далече чем месяцем назад на подмогу охотника. Каждую тропку мужик знал, и тот сгинул.

– Русалки? – в один голос переспросили едва усевшиеся за стол гости.

– Русалки, – растерянно кивнула хозяйка. – А вы здесь не из-за них?

Примечание автора:

В этой главе было так много слов, что едва ли не половину пришлось выносить в пояснялки. Иногда я теряюсь, забывая в каком веке нахожусь, заговаривая с близкими странными оборотами, комбинируя их в межвременных монстров.

Новьяр: Бью челом о сруб светлицы, лик бы видеть Царь-девицы мне хотелось, мочи нет. Я объехал уж весь свет. По горам и по долам, нес мольбы я... Кому их можно нести? ТТ

Лель: Баранам?