Глава 19. Индюк о куриных перьях

Не секрет, что божественным сущностям со времен создания мира истинный облик дарован таким, каким и не узреть его ни смертному, ни познавшему бессмертие мужу. Населяют Правь божества как женские, так и мужеские, вот только далеко то деление от воплощений, даруемых душам Явью. Нету в чертогах высших ни распрей, ни споров досужих, что средь рода людского кочуют, да место каждому по рождению лишь одно отводят. Нет никого сильнее Родовых дщерей, как и нет никого покладистей младшего сына Лады. Облик не есть содержание внутреннее, однако ж, в людской мир решивши наведаться, каждый его обителей мудрость помнит – по одежке встречают они гостей, а стало быть, и личина, что сущность собой словно полог цветастый кроет, должна быть с умом подобрана.

Обладая не снящейся ни светлым духам, ни нави всяческой в более не беспокоящих их разумы снах силою, имеют право боги по собственному разумению выбирать себе облик, что все чаще, впрочем, имел черты их исконному лику близкие. Однако же были и те, кому во времена, не столь для теряющих времени счет отдаленные, приходилось менять облик свой едва ли не каждый второй али третий десяток. Были то времена посажения во главе общин и городов древних небесных наместников, что первым богам дочерями да сынами родными являлись. Иные из них роль жрецов во храмах родителей и своих исполняли, время от времени собой же во лике другом сменяясь.

Впрочем, прошли те времена. На место наместников смертные сели мужи, а лица мелькавших в толпе посланников редких уж никто и не вспомнит с пришествием лет, коли б те и решили спустится к земле поднебесной.

Приходилось Лелю и прежде обличье свое менять да на празднествах матери храма роль жрицы весенней играть, оттого как одни только девы могли ко служителям Лады иметь отношенье. Вот только забросил он это дело. С нескрываемой, впрочем, радостью. Не было сил у бывшего бога, до духа низложенного, ни на храмы свои, ни на празднества, ни на облика смену, исконно ему дарованного. Одними лишь искрами мог сыпать дух, чьи угодья любовной страстью зовутся, в сердцах человеческих ту зажигая в ожиданье, что брат его младший на веки и жизни скрепит.

Сейчас же, шествуя под руку с обряженным в такой же насыщенно плотный красный, как и цветы шиповника в его светлых, словно рассветное солнце, волосах, кафтан Полелем, по не слишком хорошо освещенному коридору княжеского дворца, старший из братьев виделся охраняющим покой своего государя дружинникам никем иным, как молодой, звонкой как весенняя капель девицей, чья, не меньше напоминающая играющий в колосьях пшеницы солнечный свет, длинная коса то и дело то перебрасывалась оной на небольшую, по меркам местных, грудь, то вновь оказывалась за спиной, доходя до скрываемых довольно широким для нее одеянием бедер. Последнее, впрочем, несмотря на некоторую зависть богатым одеждам брата, было Лелю лишь на руку – его холодные голубые глаза, теперь, принадлежа миловидному, хоть и деланно отстраненному девичьему личику, казалось, совершенно не жгли призрением любого, кто осмеливался задержать свой взгляд на новой гостье князя, а лишь разжигали в них больший интерес к загадочной особе, коею князь лично пригласил отобедать вместе едва ли не наедине, если не считать прибывшего ранее жреца.

Лель терпеть не мог эти взгляды. Эту косу он тоже терпеть не мог. Венчавшие его голову цветки шиповника совершенно точно не были подходящим его нынешней энергии растениями, а на губах то и дело норовил расцвести кислый оскал. Единственным, что сдерживало, был звучащий в голове голос время от времени обращающего к нему наполненные сочувствием взгляды Полеля:

– Пожалуйста, брат, потерпи. Все это совсем ненадолго. Этот храм важен для матери. И для нас с тобой, коли уж на то пошло. Ты ведь знаешь, что сейчас каждый на вес золота, а на севере, еще и близ стольного града...

– Какой я тебе брат? – также мысленно шипел в ответ дух, впервые за долгое время ощущая в собственном теле частицу родной силы, от чего смотреть в глаза беспокоящемуся богу становилось непорядок сложнее. – Да и какой мне прок от ваших молелен...

– Я уже целую тьму раз предлагал тебе... – вздохнул Полель. – Почему ты такой упрямый, брат?

– Твоя сила тоже не бесконечна. Ты не Род, чтобы так беспечно делиться ей направо-налево. Мы всего лишь второе поколение богов – не будь так беспечен и самонадеян. Даже то, что мы сейчас ведем беседы расходует те силы, что ты мне дал. Как я, по-твоему, могу согласиться на большее, еще и в обход запретов Даждьбога. У меня ему больше нечего отобрать, но вот у тебя...

Стоило этим словам прозвучать в его голове, бог семейных уз изменился в лице, отчего-то показавшись Лелю особенно виноватым.

– Я знаю, как тебе не нравится все это и спасибо, что делаешь это ради меня, – на этот раз голос младшего брата был на порядок мягче. – Обещаю, тебе не придется пребывать в этом облике и дольше двух часов. Для сопровождающего жрицы уже были приготовлены покои. Если все пройдет гладко тебя больше никто не побеспокоит и потом...

– С каких пор духи низменных позывов остаются на свадьбы? – невесело усмехнулся старший, от чего по девичьим губам все же пробежала тень мрачной ухмылки.

– Мне показалось, ты этого хочешь...

Охватившее юношу в женском обличье на миг замешательство было прервано громогласным криком одного из княжеских прислужников: – Жрецы храмов Лады и Полеля к великому князю!!!

– Думал уж никогда не явятся, – раздалось из-за едва успевших распахнуться перед ними дверей залы. – И нечего так орать, горлодер, я прекрасно слышу. Разве я не просил привести их лично? Ничего поручить нельзя! – голос определенно принадлежал юноше. Впрочем, судить о возрасте кого-либо, будучи вековым стариком, у Леля получалось из рук вон плохо.

На открывшемся им залитом серым дневным светом пространстве первым в глаза бросился широченный дубовый стол, ломившийся от очевидно еще не самого полного разнообразия яств, едва ли снившихся жителям тех деревень в коих духу довелось побывать по пути в княжьи палаты. Очевидно, царящий за пределами города голод после затяжных дождей прошлого лета не особенно беспокоил людей в столице.

Или же подобное было верным исключительно в отношении великого князя, коим на деле и впрямь оказался юнец в небрежно накинутых княжьих одеждах, лишь некоторыми чертами напоминающий своего куда более успешного в военном и правительственном ремесле отца, так не кстати почившего около двух лет тому назад и оставившего княжество, в силу отсутствия иных наследников мужеского полу, на попечение младшего из своих детей.

– Присаживайтесь, гости дорогие. Заждался я уж. Думал, если и сегодня жрица не явится в стольный наш град, так и вовсе, почитай, строительство все разгонять придется... – тон сидевшего во главе стола юноши звучал достаточно радушно, однако упоминание обещанного богам храма несомненно должно было заставить гостей занервничать, а то и вовсе пожалеть о том, что заставили правителя, хоть и довольно небольших земель, ждать в преддверии столь важного для него события. – А тут, как знала, к самому столу поспела. Угощайтесь, некого здесь стесняться и поститься нет никакого смысла. Но от чего же не вижу я спутников твоих, жрица? Или они и без того сил полны? Говорят, нам на юге нижнего града ворота снесли. Неужели так торопились?

«Дались ему эти ворота,» – мысленно прошипел Лель, до сих пор не сводивший с представшего перед ним князя изучающего взгляда голубых глаз, что всеми силами старался скрыть за деланно растерянным трепетанием светлых ресниц. «Если так ждал, так чего же заранее свое воронье, что во гнездах у самого входа сидит, не снабдил указаньями о должном приеме. С полчаса я их карканье слушал».

Будто опасаясь за то, как бы брат не сказал ничего лишнего, первым в разговор с местным владыкой вступил Полель, чье, куда меньше демонстрирующее какие-либо эмоции лицо, и сейчас сохраняло выражение смиренного благодушия: – То уж, княже, я пожелал, чтобы нас по делу столь важному наедине оставили. Поскорее нас стоит приняться, а то ведь до свадьбы одной руки пальцев много для счету. Али неверно я понял визит сей наш с жрицею?

– Все верно, все верно, Талец, – помахал рукой в знак согласия Велимир. У нас ты давно и желания мои разумеешь верно. Не терпит наш уговор отлагательств новых. И без того, как на иголках сижу. Не знал уж куда и деваться. Думы ведь все о ней да о дне том, когда вместе мы будем душа в душу жить. Сейчас, а то, чертовка, ни в какую. То то ей не так, то другое. Домой, словно птица из клетки рвется. А куда уж домой? Да и зачем, если сердце и мысли ей целиком одной отданы княжьи, да приданное ей семьей заготовлено щедрое...?

– Так, стало быть... – наконец подал голос Лель на мгновение замешкавшись, стоило речи его сделаться в разы мягче и звонче прежней. – Дело во девицы приданном все кроется?

– Приданное дело второе и отношение к вопросу насущному мало имеющее, – тон юношеского голоса в мгновение сделался строже. – Уж не думает ли сестра твоя, Талец, что во княжестве нашем чего-то в убытке? Коли так, то на что бы я храм обещал возвести, да дороги к столице от самого юга освоить?

– Что ты, княже, – поспешил сгладить наметившиеся в их беседе углы Полель. – Лебедь то не со зла говорит, а лишь для картины создания полной. Не успел я детали ей все пояснить, оттого вопрошает она, что за цели преследует государь, да на сколь длинный срок тот желает привязанность сердца девичьего обеспечить?

– Навсегда. Как условились ранее с вашего храма жрецом главным. Уж не зря же я лично путь сей проделал. Да и свадьба вопрос решенный, осталось лишь с невестою мне моею язык общий найти и к согласью супружнему следовать вместе.

– Отчего же согласия вы не достигли сами? – дух старался звучать чуть менее резко, однако же будто звук его голоса уже заставлял Велимира морщиться. – Ты, князь, видится мне, не дурен собой, да и прочих жен, говорят, у тебя не водится. Отчего же девице, семьи благословение на брак получившей, кобениться, да от собственного счастья нос воротить? Да и как же так вышло, что тебе лишь одна она в сердце запала? Говорят, что едва ли ты месяц назад с нею свиделся, так откуда же страсти столь сильной взяться?

На мгновение Велимир, кажется, и сам задумался над слетевшими с уст жрицы вопросами. Словно самый настоящий утопающий в ворохе множества мыслей, он сделал глубокий вдох и вновь обратил к вопрошавшей девице взгляд пугающе решительных глаз: – То с отцом решено ее было задолго до. А если б и не было, то дела мои личные вас не касаются. Договоренность свою соблюдите и дело с концом, а уж что там в основе лежит – то дела государевы, а значит по сим решено.

– То дела перво-наперво сердечные, – возразил ему Лель, – а стало быть к просьбе твой, что исполнить мне следует, прямое отношение имеют. Мила твоим сердцу и разуму девица аварская. Да только и впрямь ли ты хочешь, князь, до смерти связать себя с той, что пылает к тебе любовью навязанной, да судьбою, глядишь, и вовсе другому обещана?

– Светлоокая Лебедь, – высокомерно усмехнулся юноша, от чего собеседница едва сдержала порыв закатить глаза, – ты во храме своем и ночуешь, и днюешь, а тем временем за пределами стен его я и есть та судьба, что над жизнями властна. А любовь, чем бы взращена та ни была, та всегда нижестоящим навязана. Ну а кто для любой жены выше мужа быть может, коли не князь. Та и есть я он, стало быть, и судьба, и приличия в ладе.

– Неужто решил ты, княже, что ты и богов своей властью попрешь? Между тем, то ведь милость они и даруют тебе обручиться с девицей.

– Так в чем же тогда вопрос будет, жрица, твой? Разве ли не всякое сердца томление ваших богов дело рук? Так чем же моя-то отлична будет?

Лель фыркнул. Стоящий перед ним юноша говорил на удивление складно и если бы ни пара тройка обстоятельств, в число которых входила высокомерная улыбка украсившая губы правителя, стоило тому победить в словесной битве юную и по всем приличиям редко покидавшую стены храма своей богини деву, дух был бы не прочь признать, что способности к софистике Велимира были достойны если не и перспективного правителя, то по меньшей мере успешного торгаша.

– Князь, здесь... – внезапно раздалось из-за в следующее мгновение, словно под порывом могучего ветра распахнувшейся, двери.

– Велимир! – стены роскошно украшенной обеденной залы отразили все то недовольство, с которым обратился к местному владыке вошедший. – Намедни еще с тобою сговаривались. Думалось мне, что условились славно. Так что ж ты творишь, окаянный?! – брови мужчины были грозно сведены к переносице, светлые глаза метали молнии похлеще громовой тучи, широкая грудь его вздымалась то ли от обуявшего его разум негодования, то ли от быстрого бега, однако куда большее внимание притягивало к себе его то и дело поблескивающее в редких лучах солнца копье, которое тот уверенно сжимал в поистине богатырских руках – не удивительно, что ввалившиеся в помещение вслед за ним стражники не смогли удержать, очевидно, не званного гостя за дверью.

– Кто его пропустил? – устало вздохнул князь, обращаясь все к той же, теперь уже больше испуганной, нежели растерянной страже, и будто бы, совершенно не будучи впечатленный ворвавшимся в залу мужчиной. – Разве я не велел тебе усилить патрули и охранять стены? Неужто уж все дела переделал, если вваливаешься сюда, словно дикий кабан, и разговариваешь со мной, словно со служкой каким? Ничего ли ты не забыл, Целибор?

– Как же еще говорить мне с тобой, ежели ты уже и языка родного не понимаешь? – несмотря на строгий выговор, мужчина не спешил отступать, лишь куда крепче сжав черенок копья, который, чего доброго, готовился вот-вот разлететься в щепки.

Велимир же тем временем, впрочем, не спешил ни подниматься со своего места во главе стола, ни отвечать взглядом на способный испепелить любого устремленный к нему взор визитера, потревожившего и без того не слишком мирно протекавшую за трапезой беседу. Последним, без всяких сомнений, был никто иной, как ставший одним из основных участников досужих толк, коих Лель по пути сюда наслушался в избытке, корчевский воевода. Причина его визита и льющегося в сторону князя потока недовольства также боле не представлялась загадкой. Аравийская девица была нарасхват. Разве что самого Целибора дух прежде полагал несколько старше, тогда как возраст стоявшего перед ними мужчины едва ли переваливал за двадцать – не удивительно, что упомянутой невесте тот лежал куда ближе к сердцу, нежели едва оперившийся, пусть бы и княжих кровей, мальчишка.

"Сегодня он раздраженнее обычного," – в очередной раз вздохнул Полель у него в голове. "Обычно эти... стычки происходят в несколько более тесном кругу".

Очевидно, сегодня произошло нечто из ряда вон и Лель был почти уверен, что таковым был его собственный визит, не оставляющий и капли сомнений в том, что желанную зазнобу Велимир намерен заполучить любым доступным ему или же иным мирам способом, не считаясь ни с одним двух других участников развернувшейся здесь любовной драмы. Оставалось лишь догадываться о том, насколько эксцентричным правителем был корчевский князь, если получившему весть о прибытии жрецов воеводе не составило труда сопоставить одно с другим и явиться в обеденную залу, едва присутствовавшие здесь ранее успели завязать разговор. С учетом всех наблюдаемых обстоятельств поведение стражи на проездных воротах также становилось чуть более ясным.

Не то чтобы Лель их теперь жалел.

– Неужто ты за принцип уж взялся? – тем временем не прекращал вопрошать воин. – Достойно ли князя девицу неволить? Достойно ли слово свое не держать?

– Вот именно – князя, – кажется, на этот раз нечто из сказанного все же достигло поставленной цели. Голос князя сделался напряженным, а так и не выпустившие столового прибора пальцы заметно подрагивали. – Сдается мне, ты за должностью да властью тебе доверенными совсем позабыл о том, кто именно здесь всем правит. Неужто воля моя теперь не закон тебе? Забылся ты, Целибор, да к слепости прежней привык, что подобного рода забытье тебе спускала.

– Тебе та спускала поболе, – выдохнул воевода. – Разве ли тому учил тебя отец? Разве ли честно ты поступаешь с той, кого жаждешь так рьяно? В какой, скажи, срок и эта дурость твоя словно пламя свечи угаснет под новым порывом ветров, что в твоей голове сейчас пуще прежнего разбушевались? Воля князя закон для меня, да вот только мальчишка, что сейчас передо мной не князь, а ребенок вздорный, что княженьем своим же готов за блажь расплатиться. Что бы сказал государь, увидь он все это?

– Ты вечно к отцу все сводишь! – эмоции взяли верх над Велимиром и будто уже и не помня себя, тот вскочил со своего места, едва не опрокинув на себя добрую половину покоившихся перед ним на столе яств. – Ни дня не проходит, чтоб язык твой о нем не болтал, а глотка не выла хвалебные оды! Я теперь государь и никто здесь больше не он. От отца и мощей не осталось, а ты все ему, словно шавка тупая, вслед лаешь. Коли дорог он так тебе, так ступай, Целибор, вслед за ним во могилу! И получше тебя у нас войны есть, а скоро и вовсе вся дружина новой будет. Вот увидишь, походы твои – ничто, по сравнению с тем, что с аварами мы завоюем!

– Прекрати, Велимир... – несмотря на то, что сейчас его практически лишали звания, Целибор выглядел на удивление собранным и разве что совсем немного уставшим.

Исполнять его просьбу корч-велский правитель очевидно намерен не был: – Сдается мне, ты и сам не шибко заветам оставленным батюшкой следуешь. Разве ли не велел он тебе мою силу и власть поддерживать? Не велел ли о землях да людях он думать? Не велел ли...

– Велел наставлять. Однако неужто меня ты хоть раз в этом деле послушал? Обещал я тебе победы и своих слов назад не беру, но какие уж земли да блага, когда ты на храм этот чертов, едва ли не две трети нашей казны спустил?! Солдаты не доедают, в деревнях творится черте что... Не ровен час, на нас не чужие – свои с боем пойдут! А вы, – обратился тот наконец к смирно сидящим меж ними жрецам, – неужели без разницы вашим богам, за что именно славят их да возводят им храмы? Что ж за боги такие, что взамен процветания да благостей прочих, мальчишке в дурости новой подмогу прислали? Впрочем, ведь нет никаких богов, а лишь люди, что на глупости детской нажиться решили?

– Целибор! – едва ли не взвизгнул совсем побелевший от гнева князь, однако был прерван внезапно спокойным Полелем:

– Мы всего лишь скромные служители храмов Лады. Наша богиня не участвует в войнах, не строит жилища и не может обещать удачи в торговле. За оные дела отвечают иные боги. Пробовал ли, добрый молодец, молиться им? Боги щедры и никогда не откажут в помощи тем, кто нуждается в ней или в них самих.

– Муж достойный на себя лишь расчет имеет.

– Было бы на кого рассчитывать! За столько лет твое служение не принесло нам и трети тех земель, на которые мы имели виды и, между прочим, большее, чем кто-либо другой, право. Одним своим богов гневишь, а тут еще и язык распустил да посланников божьих поносишь. Не стану я это терпеть, так и знай, пес! Стража! – в очередной раз взмахнув рукавом, что лишь чудом не задел стоявший у самого края кубок с вином, возможно, сыгравшем не малую роль в столь сильной распаленности княжьего духа, Велимир с куда большим, чем прежде недовольством посмотрел на так и застывших рядом со своим командиром воинов. – Проводите нашего бывшего воеводу вон, чтобы глаза мои его больше не видели. Раз уж ему так не терпится... – на мгновение князь замялся. Опальный богатырь продолжал взирать на него все тем же усталым, но ничуть не утратившим твердости взглядом, тогда как стража, казалось, и вовсе пропустила приказ мимо ушей, растерянно переводя взгляд с одного на другого. Впрочем, любой неверный шаг при столь вспыльчивом правителе, похоже, и правда мог стоить любому из присутствующих головы.

– Да что вы как бабы мнетесь?! – зрачок вконец взбешенного происходящим юноши полностью затопил собою и без того темную радужку. Стражники вздрогнули и вновь ошалело посмотрели на теперь уже, кажется, бывшего командира, словно ожидая его собственного решения относительно поднятого вопроса.

– Сам пойду, – наконец прервав зрительный контакт и одновременно с ним разрешив охватившее бывших подчиненных замешательство, бросил Целибор, прежде чем стремительно покинуть обеденную залу.

– Проследите, что бы он отправился в покои или куда ему еще там вздумается ломануться с утра пораньше, – не скрывая раздражения, с которым оставило его непокорство воеводы, сквозь зубы процедил Велимир. – У светлицы[1] чтобы и носа не казал. Надо будет – кулаками гоните, – стражники растерянно переглянулись, смутно представляя, как именно им придется удерживать превосходящего их в силе мужчину, если тот и впрямь вознамерится совершить озвученное.

[1]Светлица - светлая парадная комната.

Однако, кажется, князь и сам понимал бессмысленность только что отданного им приказа.

Стоило страже покинуть помещение след за Целибором, Велимир вновь осел на покинутое им место, и как-то особенно тяжело вздохнув, еще несколько мгновений не мог оторвать взгляда от закрывшейся за спинами воинов двери.

– Как видите, дело, и вправду, не терпит отлагательств, – дежурная улыбка вновь окрасила юное лицо князя, снова обратившего все свое внимание на так и не решившихся возобновить разговор гостей. – Теперь мне еще и нового воеводу искать. А из кого, сами посудите – все здесь у него на крючке. Погнать бы их к чертовой матери, да тогда и вовсе никого не останется. Вот как свадьбу сыграем, тогда уж и можно будет... Ну, впрочем, то дела государственные. Что же до нас с вами, то, как и изволил выразиться этот дикарь, на строительство храма уже была выделена довольно весомая сумма и мне бы хотелось, чтобы все было...

– Благодарны мы, княже, за столь щедрый дар твой и во век не забыть нам оказанной милости, вот только...

– Что? – вновь нахмурился юноша.

– Как и сказал мой брат ранее, – вмешался вдруг Лель, – мы жрецы храма Лады, оттого лишь любовью да счастьем семейным ведаем. Оттого, стало быть, за всю свадьбу да прочее, – взгляд голубых глаз его женского обличия словно невзначай скользнул по лишь недавно захлопнувшейся за спинами нежданных визитеров двери, – поручиться не сможем, князь, как ни проси.

– Так вот оно что? – уже куда более расслабленно усмехнулся Велимир. – За это ни тебе, ни твоему брату переживать не стоит. Как и прежде, я лично приложу все возможные усилия для того, чтобы эта свадьба состоялась.

***

– Кому и следовало приложить больше усилий, так это его отцу, – миловидное личико жрицы скривилось в неясной смеси отвращения и злости, едва посетившей Корчев паре стоило покинуть обеденную залу и отойти от ее дверей на расстояние достаточное для того, чтобы убедиться, что вновь занявшее свое место стража не собирается следовать за ними до самой светлицы, к коей теперь лежал их путь. – Или, наоборот, меньше. Тут уж как посмотреть.

– Лель, – прозвучало в его голове с очевидным укором, тогда как на деле глаза младшего брата выражали что-то вроде немой мольбы. – Как же можно...

– Да я не о том вовсе! – ступающая по левую руку от Полеля, девушка в свойственной духу любви манере страдальчески закатила глаза. – Говорю, как правителю, ему стоило уделить больше внимания тому, кому он собирался рано или поздно оставить все свои земли, казну и иже с ним. Что ни новый князь, то куда больше мороки с ним. Не лучше ли было богам...

По губам брата скользнула тень улыбки: – Я и сам не том. И вполне понимаю твое расстройство. Я и сам далеко не в восторге, к чему свелись наши с тобой обязанности. В нынешние лета ситуация такова, что любой храм на счету. Сам знаешь, что в восточных землях творится. Ежели нам не набраться побольше силы, страшно подумать, сколько же нави в мир человеческий хлынет. Но даже так...

– После тех самых лет я и сам бы не прочь в нас не верить...

На мгновение осекшись, Полель сбавил шагу, но тут же вновь поспешил за и не думавшим останавливаться братом.

– Дело совсем не в том, Лель, – голос бога сделался в разы более сочувствующим, отчего состояние старшего из паршивого стремительно перетекало в отвратное. – Просто местный правитель... Ох... К чему сейчас все эти толки? Я всего лишь пытаюсь сказать о том, что каким бы ни был важным тот храм, тебе не стоило обещать Велимиру того, что с невестой его все пройдет гладко. Ни ты, ни я еще не видели ее. Что если она и правда обещана другому? А что, если в ее сердце и вовсе нет искр, которые можно было бы раздуть?

– Какова вероятность, брат, что именно на нее мои силы не действуют? Кроме того, я вполне способен действовать по ситуации. Навряд ли князю действительно нужна светлая и чистая любовь до гробовой доски. Для иной же существуют и другие средства.

– Мне казалось, подобные вещи... – Полель вздохнул. – А что Целибор? Он ведь, и впрямь, серьезно обеспокоен судьбой девицы. Что если он... Не заметил ли ты...

– Ты прекрасно знаешь, что нет, – перебил брата Лель. То ли от вновь водруженного на голову венца, то ли из-за наполнивших давно отвыкшее от них тело сил, то ли из-за общего балагана, голова духа вновь принялась нещадно гудеть. – Я не вижу связей с тех самых пор, как меня ограничили в силе. Ни с твоей помощью, ни без нее.

– А вот тьму ты по-прежнему видишь...

– Зачастую это куда полезнее пресловутых сердечных уз.

С последним Полель был категорически не согласен. Возможно, он был бы готов высказать это несогласие, если бы не внезапно возникшая на подходе к украшенным кованными цветами дверям светлицы стража. Не произнося ни звука, трое мужчин грозно взирали на пожаловавших в их крыло гостей и совершенно точно не пылали намерением распахнуть перед ними двери покоев княжьей зазнобы.

– Чего надо? Кто такие? – наконец рявкнул один из них, осознав, что непрошенные визитеры не собираются молча покинуть доверенную им территорию.

– Вы знаете, кто я, – вздохнул Полель. – Я приходил сюда уже несколько раз и каждый из них отвечаю одно и то же. Я жрец и гость князя.

– Стало быть, знаешь, что не велено нам к ней мужей пускать, – произнес второй.

– Неужто и я на мужа похожу молодцы? – выступил вперед брата, до сих пор не сменивший девичьей личины, Лель. – Впрочем, вы небось девиц и издали то не видали.

– Да ты...

– Я одна к ней зайду, – как ни в чем не бывало продолжил тот, в глубине души радуясь возможности сбросить накопившийся пар перед разговором с человеком за дверью. – И вам совершенно не с руки мешать той, кто находится здесь по личной просьбе князя, – поправив длинную косу, жрица улыбнулась. – Впрочем, самим вам решать, от кого же больше достанется...

– Да ладно вам. Ей же хуже, – наконец пробубнил третий. – Заноза эта и носу наружу не казывает – глядишь с бабой хоть потрещит. Не велено ведь мужей пускать.

– Плетьми отходят, – покачал головой другой.

– А князь так и вовсе голову снесет, – поторопил их Лель, скрестив руки под небольшой грудью.

Стражники расступились.

Едва перешагнув порог светлицы, Лель ощутил, как поддерживавшие все это время его ложный облик силы на мгновение отступили от членов, норовя вернуть тело в прежнее состояние. Встретившее его полумраком помещение было наполнено терпким ароматом благовоний, настолько платным, что тот был практически осязаем. Посередине покоев, отведенных невольной княжьей невесте, располагалась довольно большая кровать с совершенно нетипичным для северных убранств тяжелым балдахином восточного сукна. Похожее висело и на окнах, делая то, что называется светлицей еще менее близким к данному образу.

За пеленой тьмы духу едва удалось разглядеть примостившуюся напротив, стоящего рядом с окном зеркала, девушку. В небрежно накинутом на узкие плечи халате она сосредоточенно расчесывала густые струящиеся по плечам и спине смолянистым потоком волосы и будто бы совершенно не обращала внимания ни на гостью, ни на довольно звучно хлопнувшую за нею дверь.

– Что же ты стоишь там, сестрица? – наконец с легким южным приговором произнесла девица. – Давно здесь у меня приятных глазу гостей не бывало – одни лишь бабки старые да чернавки*, глаза б мои их не видели. Приносят помои, еще и рожи корчат. Неужто князь меня со свету сжить вздумал?

– Князь питается лучше, чем все окольные поселения вместе по праздникам, – не потерялся с ответом ей Лель. – Давно ли сама ты в еде разборчивой стала?

Отбросив за спину очередную идеально расчесанную прядь волос, девушка фыркнула: – И не только в еде. А тебя, посмотрю я, мать и одеждами путными снабдить не удосужилась. С чего плеча ты сняла эти лохмотья?

– С братского, – беззаботно пожал плечами дух, и недолго думая, рухнул на идеально застланную кровать.

– Воспитания тоже пожадничали, – скосив глаза на сие действо цокнула девица. – Где твоя женственность?

– А где твой акцент?

– Что?

– Говорю, что ты даже не стараешься, – окончательно закрыв глаза, распластавшийся по кровати Лель на мгновение погрузился в блаженное небытие, с некоторым раздражением отмечая, что не в пример колкой соломе удобная перина все же заставила его почувствовать себя чуть лучше.

Словно обычного человека.

– Зато ты прям расстарался, – отойдя от зеркала и наконец обернувшись лицом к духу, девушка уже не была той, кем тот ее видел мигом ранее. Спадавшие прежде, кажется, не видевшим конца водопадом, черные волосы сделались в разы короче, плечи налились силой, а приоткрытые полы халата теперь открывали вид на совершенно непохожую на женскую бледную грудь. – Валяешься на моей кровати черт знает в каком виде, будто тебя не братец твой обхаживал, а палками дня с три до прихода ко мне били. Ступай к себе. Уверен, Полель расстарался и у тебя таких три стоит в ряд. Это я тут как пленник на казенных харчах.

– Прежде чем отправлюсь в свои покои, я должен заставить одну аравийскую деву воспылать небывалой любовью к местному князю. Но раз уж ты здесь, быть может окажешь услугу?

– Совсем умом тронулся?

– А иначе зачем ты здесь? Князя приворожили, обещанной девицы нет в покоях, из которых ту якобы не выпускают вот уже около месяца... Твоя мать опять что-то затевает? На этот раз в городе Полель и он до сих пор не в этой комнате только потому, что я хочу узнать, что именно она намерена делать с безумством нынешнего правителя.

– Мать не знает, что я здесь, – юноша перед ним скрестил на груди руки. – Как видишь, я словно мышь прячусь в этой комнате. К тому же, ты и сам прекрасно знаешь, что ворожба – не мой метод. Приворот и вовсе вещь ненадежная.

– Тогда кому же еще это нужно? Ты ведь видишь в покоях остатки чужой тьмы. Она та же, что и на князе.

– Если девчонка приворожила его для того, чтобы после сбежать, то это, пожалуй, самое бессмысленное действо из когда-либо мной наблюдаемых. Естественно сразу после нежащегося в кровати духа.

– Так что ты здесь забыл, Морок? – голубые глаза встретились с темными словно сама ночь.

– Я задаюсь тем же вопросом.

Примечания автора:

Наступила пора дедлайнов и даже с полуготовой главой мне пришлось задержаться едва ли не на месяц. Весна и все такое - ужасное время для эмоциональных пирожков. Обещаю, что впредь будем видеться чаще - впереди столько интересного!!!

Морок: Почему ты не говоришь про меня? Я тут вроде как новенький.

Лель: С тобой и так все ясно. С первых же слов полил грязью меня, брата, князя и мое платье.

Полель, который выбирал платье: *плачет в кусок ткани*