Глава 12. Голова - всему начало

[1] Голова — всему начало – посл.

– Убил! Убил муженька моего! Последнего заступника перед миром этим проклятым словно скотину какую заколол! Куда ж мне теперь горемычной податься?! – продолжала заливаться слезами крестьянка и, несмотря на все попытки примчавшейся в дом Братомилы поднять ее на ноги, словно тяжелый мешок муки, вновь и вновь падала коленями на деревянный пол, то и дело норовя начать остервенело стучаться о тот растрепанной и давно оставшейся в одном повойнике[2] головой.

[2] Повойник — старинный головной убор замужних женщин, представлявший собой мягкую полотняную шапочку с круглым верхом/овальным, иногда с прикреплённым нешироким твёрдым очельем-околышем, полностью закрывавший волосы, заплетённые в две косы и уложенные на голове.

Понять ее было несложно – оставшись без единого кормильца в доме, в подобной глуши рассчитывать на повторное замужество не приходилось, разве что, бросив все, после года траура выдвигаться на прежнее место, что также тянуло за собой множество проблем...

Впрочем, сейчас она прежде всего убивалась по скоропостижно скончавшемуся мужу, покинувшему ее так скоро после пропажи единственного сына.

Взиравший на все это действо старейшина оставался на зависть спокойным, разве что пару раз нахмурив косматые брови, стоило валявшейся в его ногах женщине вскрикнуть особенно громко, побуждая дремавшего до ее прихода младенца в люльке вторить ей в едином истошном порыве плача. Казалось, для Скурата развернувшаяся перед ним сцена не была в новинку, и вызывала у того исключительное, сдерживаемое им из последних сил, раздражение.

– Полада, прошу, успокойся, – хозяйка дома не оставляла попыток привести гостью в чувство. – Что с Гроданом? Как это произошло?

– Убили, убили... – продолжала причитать та.

– Так скажешь ты нам, в самом деле, кто и зачем убил али и дальше продолжишь слезами пол заливать? Не видишь, посланники княжьи в гостях у нас. Глядишь, и твою беду решат, коль рассказать соизволишь.

Мгновением ранее безутешная и будто бы не слышавшая ни единого звука вокруг себя, за исключением собственных рыданий, женщина, встрепенувшись, резко бросилась к старейшине, намертво вцепляясь длинными, тонкими словно ветви тех самых гнилых деревьев, пальцами в свисающую с его плеч ткань кроваво-красного мятля[3].

[3] Мятль – стар. мантия, плащ, накидка.

– Одну ты оставил меня, Скурат! Ты и вся семья твоя несчастливая! Жизнь ты нам светлую да довольную обещал, а на деле что? Сына забрали, теперь и муж мой понадобился?! Говорил Гродан, что чертей Братомилка пригрела в доме, да никто не послушал... Что сын, что дочь – оба с нечистой шашни водят да простых людей на погибель обрекают...

– Что ты такое...

– Молчи, Братомила, – Полада метнула к той грозный взгляд, выглядящих почти безумно, красных от слез глаз, – ради богов, молчи... Не дай мне самой зло сотворить на семьи твоей зло в ответ...

– Хватит, – голос старейшины был все так же спокоен, однако исходившая от него сила заставила всех в мгновение ока переключить внимание на говорящего. – Довольно терпела семья моя наговоров да сплетен досужих. Хоть трижды вдовой ты будь, не позволю в доме моем никому угрожать, и поносить никого из семьи не позволю.

Сжав запястье женщины, Скурат заставил ту ослабить хватку на мятле, тут же отпихивая ту в сторону, словно смахивая с себя назойливый липкий лист ольхи.

– Сын твой, собака паскудная, сбежал, хвост свой короткий поджав, стоило мне на горячем его поймать. И поверь, была б моя воля, я и сам бы с деревни его взашей с позором погнал. Нет вины моей в том, что родителей бросил он в год голодный. Кто дитя родил – тому и научить полагается. Не там виноватых, Полада, ищешь, не там.

– Говоришь-то ты ладно, Скурат, – охвативший женщину ранее припадок на глазах сменялся бессилием. – Да только с мужем-то что моим? Тоже сам виноват? Тоже, скажешь, ушел?

– Почем мне знать, – холодно отозвался мужчина. – Он вечно себе на уме, кто ж разберет, чего у него в голове творится.

– А ты пойди и разбери, – с губ крестьянки слетел полубезумный смешок, – голова-то она на дворе родимая осталась. Видать без нее ушел.

– Да как же ж без головы? – не сдержав удивления, обеспокоенно переспросил Лель. – Кто ж за зверь такой, чтобы кому-то голову посередь дня отсечь да жене на пороге оставить?

Вмиг устремившийся к нему взгляд Полады заставил сделать пару шагов назад. Глаза женщины опасно расширились, демонстрируя сложившееся в них кровавое кружево сосудов.

– А ты у дружка своего спроси, немощный. А в мою сторону и рта раскрывать не смей после всего сотворенного. Неужто страдала я мало? Неужто и я помереть должна, чтоб страдания те прекратить?

Упреки в сторону всех присутствующих и увещевания, касаемые собственной недоброй доли, продолжали литься из ее рта нескончаемым потоком, будто прорвавшая плотину река, что после долгих лет сдерживания теперь стремилась воздать сполна.

Впрочем, в какой-то момент Леля перестали трогать обращенные к нему слова.

«Немощный,» – мысленно цыкнул он. – «Да если и немощный, так, стало быть, все ж шибко быстрый – едва ли не все время оставаясь на виду, не более чем за час[4] человека убить, пусть даже и в сговоре... с тем, кто точно так же, словно ни в чем не бывало, стоял сейчас здесь».

[4] = 1,5 современных часа

Время действительно было главным вопросом и одновременно зацепкой, которая могла бы пролить свет на обстоятельства произошедшего смертоубийства. С того момента, как они покинули двор Гродана, прошло чуть менее часа. За это время они с Новьяром успели лишь добраться до другого края деревни, прорваться в хозяйскую избу и выслушать рассказ старейшины...

Нет, времени было еще меньше.

– Ты разве не прямиком за нами пошла? Как скоро ты нашла т... мужа? Мы ж не более часа назад виделись – стало быть, на убийство у нас едва ли половина со всем этим оставалась? Да вот только мы уж вот как полчаса здесь стоим, – стараясь выглядеть как можно более сочувственно, Лель развел руками.

– Так кто ж тогда убил? – с едва сдерживаемым нетерпением обратился к нему Скурат, как будто бы, находясь здесь, он, и правда, мог доподлинно знать то, что произошло на противоположной окраине селения в его отсутствие.

Юноша ожидаемо пожал плечами: – Мы когда уходили, с припевалами во дворе столкнулись. Те Куст водили, а Гродан им уж больно грубо отворот-поворот дал... То молодежь, конечно, да только кто знает, чего в сердцах горячих творится...

– Сказать хочешь, молодец, дескать, местные с ним расправились? – напряженно проговорил мужчина.

– Ничего не хочу сказать, да только других я не видел.

– Были такие? – на этот раз Скурат обратился к гостье.

– Были... – согласилась та, – да только куда б им... там ведь...

«Бах!»

– Показывай! – не выдержав рявкнул тот, со всей силы ударив кулаком по столу.

Терпение старейшины лопнуло.

Открывшаяся им по возвращении на злополучный окраинный двор картина мало чем отличалась от той, что Лель и Новьяр застали при прошлом их визите сюда. Все такой же пустынный, тот все так же не походил на соседние дворы, где хозяева, несмотря на нависшую над селеньем опасность, продолжали заниматься своими повседневными делами, за исключением тех некоторых, что относились к присущим русальной поре запретам[5]. Все осталось таким же, как и было, разве что до сих не особо ослабившее свой жар солнце теперь постепенно сдавало позиции. Становясь все более и более насыщенным, цвет его заливающих сруб лучей все больше напоминал охвативший избу пожар. Однако же та и не думала обращаться в пепел. Искры закатного солнца скакали то тут, то там, отражаясь в редких кусках метала оставленных без присмотра орудий, рассыпались драгоценными бусинами по траве и, словно патока, стекали с крыши по стенам довольно новой и крепкой избы.

[5] В Русальную неделю существовал запрет на все женские, а также полевые работы.

Единственной лишней и определенно отсутствовавшей ранее деталью этой картины была голова, плавно раскачивающаяся на поверхности воды в одной из приставленных к срубу бочек.

Чистая, еще не успевшая покрыться трупными пятнами, она устремляла в окрашенное заревом небо взгляд будто бы не меньше их собственного ошарашенных произошедшим глаз. При большом желании можно было бы представить неестественную позу закинувшего голову кверху, сидящего в бочке Гродана, если бы не то и дело мелькавший перед взглядом обнажающий плоть срез, что попросту не оставлял места для подобных фантазий.

Еще совсем недавно из едва приоткрытого рта вырывалась брань в сторону всех тех, кто посмел без спроса сунуться на предназначенный теперь лишь для двоих стариков двор на окраине деревни; сейчас же здесь была целая толпа, вот только отправить их восвояси было некому. Полада, будто бы позабыв за время, проведенное в доме старейшины, о реальном положении дел, стояла ни жива, ни мертва, так и норовя в беспамятстве рухнуть на поблескивающую влагой траву, тогда как остальные продолжали осматривать избу, двор и все, где вообще возможно было спрятать тело взрослого и довольно крепкого мужчины.

– Не мог же он, в самом деле, вот так уйти, – почесывая затылок, задумчиво проговорил Сивак, выходя из уже дважды осмотренной им вдоль и поперек избы. – Где тело-то?

– Спрашивает он... – уставившись пустым взглядом в лишь одной ей ведомом направлении, сиплым от долгого плача голосом произнесла Полада. – Ты мне ответь. Что от мужа осталось мне? Что я буду хоронить? Что навещать буду? Али головой он единой Смородину пересекать станет? Головой он оттуда в наш мир вернется? Не сулит ему счастье и в следующей жизни, видать, как и всей семье нашей...

– Нашли! – прервал ее бормотания раздавшийся со стороны узкой улочки зычный мужской голос. – Нашли! Всех нашли!

Мгновение спустя и без того ставший тесным двор пополнился новыми гостями в лице нескольких молодых людей, в которых Лель сразу же признал расхаживавших ранее по деревне припевал, и пары не спускавших с них глаз дюжих мужчин, что, судя по схожему с Сиваком, хоть и не шибко качественному, но все же не нужному обычным мужикам, снаряжению, так же являлись охотниками, коих ранее им не удалось застать в домах из-за организованного здесь дозора.

– Почем соседа убили? – резко, словно выливая на тех ушат ледяной воды, бросил нервно озирающимся по сторонам ребятам старейшина.

– М-мы?

– Да с чего бы нам?!

– Так и я о том толкую. Говорят, вы последние живым Гродана видели, а сейчас, вон, погляди, что с ним сталось.

Стоявший ближе всех мальчуган перевел глаза в указанном Скуратом направлении, однако стоило ему наконец рассмотреть, что именно плавало в бочке, его лицо побелело, а желудок болезненно сжался.

– Ты! – окрикнул стоявшего до сих пор в стороне Леля мальчишка постарше. – Ты же ведь тоже был там. Ты и колдун этот твой. Вы же ведь оба видели, что Гродан нас взашей погнал. И куска хлеба не дал – говорили ж ему, обычай такой... – цыкнул парень, кося глаза в сторону бочки, но все же не решаясь посмотреть на останки еще совсем недавно живого человека.

– Да вы, окаянные, еще с прошлыми колядки все забрали, – подала голос женщина. – Впроголодь мы с Гроданом живем... жили, а вам все неймется. Какие вообще хожденья в такую-то пору...

– Стало быть поэтому и убили? Что хлеба не дал? – продолжил наседать Скурат.

Мальчишка вмиг обомлел на несколько мгновений будто и вовсе потеряв дар речи.

– Нет! – наконец ошалело выкрикнул он. – Стали бы мы убивать из-за такого! То ж поверье простое, все знают: ежели Куст не накормишь в Русалии – не видать тебе лето удачи. А мы вслед за ними и ушли. Скажите! – к Лелю устремились сразу несколько пар, распахнутых в ужасе и смятении, глаз.

– Что скажете, защитники? Видели аль не видели вы их, вслед за собой уходящих?

– Не видели, – пожал плечами, выступивший вперед Новьяр, заставив молодых людей мигом спасть с лица. – Мы раньше ушли, да и скорым шагом – от шума подальше. Знать не знаем, что после нас тут творилось, прямиком к тебе мы направились.

– Выходит все ж кто-то из вас поганцев, – гневный взгляд старейшины вновь обратился к дрожащим от страха припевалам. – Как ж у вас...

Лель шумно вздохнул, несмотря на отступившую в последние пару дней боль, голова гудела от непрекращающихся вот уже несколько часов криков, плача и перебранок местных жителей, которые за всей этой кутерьмой, похоже, не были способны заметить самого очевидного.

– Не они это, – прервал все больше и больше распалявшегося мужчину он. – Его вообще не здесь убили.

Во дворе повисло молчание.

Юноша устало выдохнул: – Боги... Неужели никто не заметил, что ни в одном осмотренном нами уголке не было ни капли крови? Вы хотя бы примерно представляете, сколько крови должно пролиться с отрубленной наживую головы? Да и брызжет та во все стороны – не может такого быть, чтобы не осталось ни единой капли. Кроме того, как мы и говорили ранее, у виновного в смерти Гродана было на все про все не более получаса... Впрочем, даже чуть меньше, с учетом того, что Куст увели все же несколько позже нашего...

– Так куда ж тому, стало быть, ходить-то еще? Не успеть же, сам уж в который раз талдычишь, – Скурат перевел взгляд к все такой же бледной и едва стоящей на ногах крестьянке. – То на то и выходит, что сама ты мужа сгубила, Полада. Некому больше, сама слышишь – не ходил душегуб далече да прибраться пред нашим приходом успел, все обложил так, что комар носа не подточит.

Широко распахнув глаза от охватившего ее возмущения, гнева и удивления, обычно бойкая и не страшащаяся высказать собственное мнение, женщина оказалась не в силах вымолвить ни слова.

– К чему обвинять всех подряд? – угрюмо проговорил Новьяр.

– Я пытаюсь найти того, кто виновен в свершенном злодеянии! – раздраженно бросил старейшина. – Вариантов не так уж и много.

– Именно, но ты отчего-то старательно игнорируешь все наши доводы, – Лель недовольно скрестил на груди руки. – Если бы мне было позволено договорить, то я бы сказал, что никто из успевших попасть под подозрение не имел ни малейшей возможности убить Гродана за столь короткое время. Посмотри сам, мы все в тех же одеждах, что днем ранее пожаловала нам Братомила, Полада все в том же сарафане, в котором вернулась с кладбища – ни у кого из нас не было достаточно времени для того, чтобы отсечь человеку голову, сменить одежды, избавиться от следов, отмыть руки... Да я даже перечислять уже устал, сколько всего нужно сделать... Да и к тому же, судя по ране, голову отсекли чем-то острым с одного удара – откуда у женщины столько сил?

– Так точно, – на мгновение просветлел Скурат, – ту ж знахарем будешь. Так пойди глянь поближе. Может еще чего выудишь.

– Как знахарь, я и отсюда прекрасно вижу, что это не лечится.

Взгляд старейшины сделался более суровым, однако не успел он хоть что-то сказать, как доселе задумчивый и угрюмый Новьяр сделал свой первый шаг в сторону бочки: – Я посмотрю.

– Не смей! – встрепенулась вдова. – Не достаточно ль бед от тебя, юродивый? Как только увидала тебя на дворе своем, сразу поняла, что погибель нам принесешь. Не здешний ты. Своих-то небось уж в могилу свел, теперь и за нас принялся?

– То ли дело до нашего прихода – тишь да гладь, – вздохнул Лель, на ходу засучивая рукава и без того чуть длинной для него рубахи. – Не трогай это, боги... – светлая рука оттолкнула потянувшиеся было к покачивающейся на воде голове руки богатыря. – Сначала себе, полоумный, ладони мечами ржой покрытыми режет, потом еще трупы трогает. Поверь, за лечение мое ты в жизнь не расплатишься, а ежели уж помереть решил, то от меня, будь добр, подальше.

– Да убрал я уже, – виновато почесал затылок юноша, на всякий случай отступая на шаг назад от отчитывающего его спутника.

– Ледяной, – потеряв к ворчанию всякий интерес, глубокомысленно протянул Лель, едва его пальцы коснулись впалых щек наконец-то выуженной из воды головы.

– Так то ясно дело, – не удержался от сквозившего насмешкой комментария Сивак, – он ж мертвый. Каким ему еще быть?

Юноша закатил глаза: – Сколько, по-твоему, остывает тело? Пару частей[6]?

[6] 8 славянских частей = 5 современных минут.

– Так он же в воде лежал.

– Думаешь, стоя на солнце она шибко студеной стала? Я же сказал, голова ледяная. Скорее всего, там, где его убили, стоит жуткий холод. Вернув голову, душегуб, напротив, попытался скрыть ее текущую температуру, заставив всех думать, будто бы ту остудила вода. Тем не менее, она не могла бы остыть настолько за какой-то час... с лишним, что мы здесь возимся.

– Складно все говоришь ты, знахарь. Да только вопросов все больше становится, – нетерпеливо произнес старейшина, задумчиво перебирая пальцами жесткую бороду. – Тебя послушать, так ни один человек не мог к содеянному причастным быть. Все чисты, словно с бани вышли, да и скороходов у нас здесь не водится. Кого ж наказывать, а кого жалеть? Аль, скажешь, сам он себе голову-то отсек?

– Ты это верно подметил – не мог человек. А коль балаган прекратишь, поймешь и то, что в лесу все ответы твои кроются, – ледяные глаза осуждающе уставились в самую душу мужчины. – Да только тогда признать, Скурат, придется, что дозор твой лишь знаки ходить поправлять способен, и довериться тем, кто побольше тебя в нечисти смыслит.

Стоявший перед ним старейшина опешил, невольно забегав взглядом по лицам не смевших произнести ни звука людей.

– До власти твоей здесь охотников нет. Вот только некем властвовать будет, коли к средине недели всех нечисть пожрет.

Могильный холод, в разы сильнее того, что сковывал их тела в момент последнего их пребывания в невесть кем проклятом лесу, сомкнул свои удушающие объятия вокруг троих путников, стоило тем пересечь невидимую границу, лишь милостью богов отделявшую деревню от всего творящегося здесь кошмара.

– Ты сорвался, – так, чтобы было слышно лишь идущему бок о бок с ним Лелю, прошептал Новьяр.

– Нет, – буркнул в ответ тот.

– Так бывает, когда долго сдерживаешься.

– Да что ты вообще...

– Чертовщина какая-то, – прошипел идущий впереди них Сивак, в очередной раз отбрыкнувшись от норовившего схватить его за ногу корня гнилого дуба.

По наставлению юношей, отправленный им на подмогу мужчина был тепло одет, что, впрочем, судя по начинавшим стучать друг о друга зубам, мало спасало от холода, чьим источником были вечные зимы Нави, минуя одежды и тело, проникающие в самую душу пойманной в ловушку жертвы. Зажатый в его мощных руках топор, то и дело рубил ставшие будто особенно буйными корни и тянущиеся в путникам ветви, однако же Лель не был уверен, сколько еще тот сможет сохранять подобную резвость, прежде чем, подобно любому смертному, пасть под натиском плотно укрывшей все окружающее пространство тьмы.

Резко отчитав старейшину и велев тому укрыться с местными жителями на время их отсутствия в охраняемых бывшими дозорными дворах, он до последнего надеялся на то, что в лес за ними не увяжется никто, кого при неудачном стечении обстоятельств придется спасать, рискуя самим попасться на зуб очередному волку, а то и того хуже...

– Так говоришь, будто ни разу здесь не был, – Новьяр не отставал в количестве разрубленных им корней, умудряясь следить в том числе и за теми, что норовили напасть на не смевшего в чужом присутствии применить свои скудные силы Леля.

– Был конечно! – возмутился охотник. – Да с тех пор уж сколько минуло... Как тварь здесь засела навья, так и не хаживал больше. Мы у барьера того их отлавливаем, лапы загребущие рубим, коль прорваться пытаются.

– И какие они, русалки ваши?

Сивак пожал плечами: – Да как и у всех, наверное. Все больше деревьями, живностью какой да ветром те оборачиваются...

– Стало быть ветер рубите? – хмыкнул богатырь.

– Скажешь тоже, – раздраженно цыкнул мужчина. – Али совсем за дикарей нас слуга почитает княжий? Мы хоть люди воинскому делу и не обученные, да все ж что-то разумеем. Нас границу сторожить поставили, вот и не пускаем всякое... Удивительно, как вы незамеченными проскользнули в таком-то виде.

– Да как же, незамеченными, – подал голос Лель. – Гродан нас с хлебом-солью встречал. Целую толпу собрал. Где уж еще заметнее?

– Дурак он, что взять, – Сивак издал тяжелый хриплый вздох. – Что уж теперь говорить? Мужик хоть и ворчливый был, заноза как есть, да все же ж жалко – столько лет бок о бок прожили, и к нему уж привык. Он ж, как сын пропал, совсем дурной стал – раньше не такой был. А сын ведь еще и единственный... Одних баб Поладка рожала, а сейчас и податься дуре некуда... – охотник закашлялся.

Очевидно, еще не успевшая оказать особого влияния на Леля и отличающегося богатырской выносливостью Новьяра тьма уже имела некоторое воздействие на неподготовленного к встрече с ней Сивака. Тот то и дело ежился от часть за частью занимающего душу и сердце холода, в конце концов разразившись надрывным кашлем.

Тьма не желала сбавлять обороты, на этот раз сходу атакуя незваных гостей, посмевших нарушить режущую слух тишину леса.

Лишь на мгновение замешкавшись, Лель достал из прихваченной наспех котомки теплый бурдюк, едва не обжегшись о тот привыкшими к мертвому холоду пальцами.

– Держи, – протянул он бурдюк в очередной раз зябко поежившемуся охотнику. – Нужно согреться.

– Что это?

– Взвар. Я на всякий случай при сборах сварил – знал же, что холодно здесь как зимой. Там мята, да ягоды сухие – ничего особенного, но лишним не будет...

Помявшись, Сивак помотал головой: – Не обессудьте уж, братцы, да из рук чужих ничего не беру. Да и до озера здесь недолго осталось – глядишь, как-нибудь уж дойду.

– Неужто решил, что отравим? – растерянно произнес Лель, в изумлении посмотрев на того широко распахнутыми голубыми глазами, впрочем, не будучи до конца уверенным в том, что в окончательно сгустившемся мраке взгляд достигнет своего адресата.

– Всякое бывало, – пожал плечами мужчина, однако тут же подернул ими, будто бы испытав новый прилив холода.

– Дай тогда мне, – не дожидаясь ответа, к бурдюку потянулась рука богатыря, – мне тоже холодно до жути.

– Не так уж сильно ты и замерз, – отводя руку в сторону, как можно более мягко улыбнулся Лель.

– Теперь, когда ты об этом сказал, я ощутил еще больше холода. Будто до самого сердца пробрало. Да и на вкус уж больно интересно попробовать.

– В другой раз сам себе заваришь, – сквозь зубы процедил юноша, отодвигая руку с жатой в ней бурдюком все дальше от внезапно взбеленившегося мальчишки.

Однако будучи всецело сосредоточенном на защите бурдюка от Новьяра, он совершенно упустил момент, когда тот оказался предательски выдернут из не успевшей сжаться сильнее хватки другим его спутником.

– Больно уж много толкотни со взваром этим несчастным. Чем больше о нем говорите, тем сильнее и мне пить хочется. А с человеком-то хорошим на пару, чего б и не выпить – тогда уж дело-то верное.

Стараясь не хмуриться, что, впрочем, вряд ли сейчас могло кого-то остановить, Лель наблюдал, как отнятый у него бурдюк перекочевал в руки не к месту довольного своей добычей Новьяра.

Сделав три больших глотка, тот улыбнулся, передавая сосуд обратно в руки Сивака, что, более не питая сомнений насчет содержимого, также поспешил наполнить нутро пока еще теплым напитком.

– И правда, на вкус интересно, не пробовал раньше я взваров таких, – проговорил тот, сделав последний глоток. – Сразу будто теплом и снаружи повеяло. Глядишь, и до самого озера сил хватит, – в противовес своим словам охотник смачно зевнул, потягиваясь. – Вот только с холода в тепло, видать, чуть меня разморило, совсем... – не договорив, тот снова зашелся глубоким зевком, стоило которому отступить, Сивак, сперва накренившись, рухнул в на грязную землю.

– Ты его убил? – опустившись на корточки, богатырь без особого интереса рассматривал упавшего чуть ли не к самым его ногам мужчину.

– Да, – буркнул, с недовольством глядящий на него юноша.

– И меня, выходит, убил? – легшая на его губы теплая, навряд ли действительно адресованная едва различимому в темноте Лелю, полуулыбка совершенно не вязалась с сутью вопроса.

– Да, – чуть более раздраженно повторил он. – Тебя в первую очередь. Нечего пить что ни попадя из рук непонятно кого.

– Не знал, что ты настолько жесток, – наконец рассмеялся Новьяр, поднимая с земли Сивака с такой легкостью, будто бы дюжий мужик ничего не весил.

– Ты еще многого обо мне не знаешь, – убедившись, что спутник пока не собирается погружаться в забытье, Лель совсем немного расслабился, тем не менее не перестав мысленно прокручивать рецептуру, как ему казалось, довольно действенного взвара.

Неужели недостаточно сильный? Сивака вон сразу сморило.

– Пойдем, – наконец выдохнул он, – мы и так с ним уйму времени потеряли, а у нас еще куча дел.

Несмотря на ворчание, глубоко в душе Лель не мог не радоваться тому, что до сих пор, несмотря на никак не входившую в его изначальные планы внезапную кончину Гродана, ему и его спутнику удавалось выходить из воды достаточно сухими для тех, кого так рьяно пыталась подставить местная нечисть, ничуть не скрывая от них предоставленных им перспектив.

Отсеченная острым предметом прямиком после их визита и утопленная в бочке ставшей причиной их утреннего спора воды голова человека, едва ли не с первого взгляда невзлюбившего появившихся на его пороге путников и не устававшего о том повторять при каждом удобном случае – что, как ни это, могло бы служить лучшим доказательством их вины? Свершивший это открыто продемонстрировал свои возможности, скорее всего ожидая вскоре увидеть их все в том же лесу, но уже связанными, безоружными и не способными помешать задуманному.

Последнее, впрочем, для Леля до сих пор оставалось загадкой. Рассказы местных, в глаза не видевших кишащей в лесу нечисти, отсутствие убийств, подобных сегодняшнему, при определенном наличии у виновного свободного доступа к скатерти-самобранке в виде деревни, что при иных обстоятельствах давно бы полегла под натиском того, кто умудрялся контролировать целый лес, так плотно напичкав его разрушающей энергией, что не оставалось ни малейшего сомнения – чем бы ни была засевшая здесь тварь, питала ее исключительная и всепоглощающая ненависть.

Договориться с такой будет сложновато.

Впрочем, сейчас они были свободны, а отправленный с ними охотник спал глубоким сном, водруженный на плечи Новьяра и разве что совсем малость нервируя Леля возможной необходимостью защищать его бренное тело в случае схватки куда более серьезной, нежели отражение порывов многочисленный корней и веток обвиться вокруг двух единственных на ближайшие полверсты[7] источников живого тепла. Тем не менее даже эта перспектива была куда более радостной, нежели та, в которой им бы пришлось отбиваться от спятившего из-за занявшей его разум тьмы вооруженного топором охотника.

[7] = прим. 500 метров.

К своему разочарованию, достигнув того самого места, где лишь двумя ночами ранее Новьяру пришлось вступить в схватку с огромным желающим разорвать их на мелкие кусочки волком-оборотнем, юноши не обнаружили поблизости ни единого свидетельства развернувшегося здесь боя с нечистой силой. Задетые отлетевшим в сторону волком деревья вновь походили на утекающие под землю смоляные столбы, похожая на тину гнилая трава вокруг из последних сил сохраняющего свою свежесть островка нигде была покрыта сухой коркой обильно лившейся в первые моменты их встречи крови, и что самое важное, поблизости не было ни намека на разодранную вступившимся за них Еремеем тушу волка.

– Может быть он умирать куда-то ушел? – с надеждой в голосе поинтересовался Новьяр, скидывая свою ношу на небольшой участок относительно здоровой травы.

Лель поежился, не прекращая осматриваться: – Хотелось бы верить... Однако, если он есть источник тьмы, то, обладая подобной мощью, он, скорее всего, способен быстро восстанавливаться. Едва завершившему переход от живого трупа к более или менее полноценному упырю Еремею вряд ли удалось нанести ему серьезную травму, а уж тем более убить.

– Как он вообще смог завершить обращение здесь?

Лель пожал плечами: – Видимо нашел труп одного из пропавших... или кого-то нового...

На мгновение задумавшись, он постарался отбросить преследовавшие его в компании чувства вины мысли о братьях, возможно, теперь навсегда разлученных при его непосредственном в том участии – времени на самобичевание не было, а проблемы стоило решать по мере их... решаемости. И легче всего ему представлялось начать с того, кто, не будучи способен солгать, сам предлагал им поведать свою историю, которая при общем количестве совпадений просто не могла быть не связана с происходящей здесь чертовщиной.

Выудив из бездонной калиты после нескольких пары часов работы принявшую форму сносного инструмента свирель, еще совсем недавно являвшуюся частью растущего на могиле игоши дерева, Лель уселся у самых его корней.

– Что ты собрался делать? – с некоторой долей изумления уставился на него Новьяр.

– Связаться с духом игоши.

– Разве твоя свирель не...– юноша замялся.

– Она будет играть! – на всякий случай еще раз окинув ту критическим взглядом возразил дух. – Главное, что она сделана с этого самого дерева, а значит поможет нам получить информацию. Не понравится звук, просто заткни уши.

– Я не об этом, но... почему ты тогда не сыграл на ней раньше?

Вопрос был логичным, однако же Лель и сам толком не знал, как работает схема с деревом, подаренная ему вместе со способностью видеть потоки истекающей из Нави тьмы.

Духи любви вообще не должны говорить с мертвецами.

– Будь хорошим богатырем и защищай нас, пока я буду играть, – решив не вдаваться в подробности бросил он.

Немного разочарованный отсутствием ответа Новьяр кивнул: – А что, если он очнется.

– Сделай так, чтобы ненадолго.

Усевшись настолько удобно, насколько позволял островок живой травы посреди проклятого леса и имевшаяся опасность нападения, Лель сосредоточенно поднес к губам свирель, на пробу выудив из нее первую ноту. Та запела, как и было обещано, к мимолетному довольству своего создателя, даже не помышляя царапать слух своего единственного, пусть и невольного слушателя.

На мгновение отвлекшись, он поймал на себе обеспокоенный взгляд Новьяра, но тут же, решительно кивнув, снова сосредоточился.

С каждым новым звуком мелодия становилась все шире и уже ощутимо охватывала собой все больше и больше растворяющегося в ней Леля. Словно тихо текущая река, та уносила его все дальше от норовящего проникнуть в самую душу холода, но все глубже в непроглядную даже для него тьму. Будучи непосредственно связанным с миром мертвых, этот ритуал ничего общего с исходящими от него остатками божественного света, а потому река то и дело стремилась избавиться от чуждой ей сущности, не давая погрузиться глубже дозволенного. Однако же в этот раз это было не единственным, что причиняло дискомфорт – в какой-то момент несущий его поток тьмы разделился надвое, чего раньше никогда не случалось.

Решив не выбирать, Лель осторожно продолжал двигаться меж двух потоков, пока в дали не забрезжил свет. Наконец ощутив свою оболочку, юноша уверенно двинулся дальше, мгновением позже оказавшись на том самом дворе, что вчера принял на постой двух измученных лесом путников.

У самых дверей на лавке сидела незнакомая ему, но радующая глаз своей нежной, хоть и немного блеклой, красотой девица. Ее сосредоточенный взгляд был устремлен на кропотливо создаваемую ею вышивку, в готовых местах которой, угадывался встреченный им ранее мастерски выполненный узор.

Будто почувствовав на себе его пристальный взгляд, девушка внезапно дернулась, через мгновение отводя прочь от белого передника руку со стекающей по пальцу тоненькой струйкой крови.

Из открытой настежь двери послышался детский плач, который едва ли не тут же был перебит уже куда более знакомым Лелю голосом:

– Сколько же можно?! Сама уложить не можешь, еще и нашему спать не даешь?!

В сенях послышалось копошение, однако он уже знал, кого именно увидит на пороге.

Говорящей была Братомила.

Примечание автора:

Главы становятся все больше и больше (куда подевались намеченные мною 3,5к слов ТТ)

Тем не менее мне несказанно радостно видеть, как развивается и растет история, которой, несмотря на постепенно открывающуюся правду, еще далеко до финала.

На этой неделе автор умудрился заболеть, что особенно обидно, учитывая факт того, что через два дня у него день рождения.

Сегодня мне хотелось бы узнать, какие материальные и нематериальные подарки, хотели бы получить наши герои на свои дни рождения. ATTENTION оживлять мертвых нельзя!!!

Лель: Я был бы не против получить что-то чуточку удобнее бездонной калиты... Знаете, что-то, где есть полки, но его можно носить с собой... И чтобы ничего не проливалось на положенные туда запачные одежды... Ну, или просто возможность оставаться дома ТТ

Новьяр: Если задуматься, у меня уже все есть. Обретя друга, я осознал, что моя жизнь не может быть с этих пор лучше.

Ковыль: Сладкое?

Новьяр: Сладкое.

Полель (откуда он здесь???): Хочу сон.

Ковыль: Но ведь боги не спят.

Полель: В этом и проблема.

Ну а лучшим подарком автору будут комментарии под работой и желание поведать знакомым об этом произведении