Глава 13. Одинокое дерево - Часть первая

[1] Человек без братьев и сестер — одинокое дерево – посл.

Некогда среди богов считалось не зазорным оставлять по пришествии в мир людей наставления, касающиеся порядков жизни, служения высшим силам и соприкосновения с неведомой простым смертным прослойкой, что находится на пересечениях Яви с куда более сложными и гораздо более опасными для несведущего пространствами, служащими обиталищами самых сильных и по-своему непредсказуемых существ. И речь здесь не только о порождениях Нави.

По прошествии времен боги все больше и больше отдалялись от тех, кого нарек Род детьми их и своими внуками. Осознавая непреодолимую пропасть между собою и смертными, они все реже и реже ступали на земли Яви, ныне появляясь и на собственных чествованиях лишь в виде прибавляющих им божественной силы идолов, амулетов и талисманов, все больше внимая словам верой и правдой служащих им жрецов и жриц, нежели вступая с теми в беседу.

Из властителей и учителей они постепенно превратились в молчаливые объекты поклонения.

Впрочем, подобное положение, кажется, устраивало обе стороны.

Чем сильнее отдалялись боги от людей, тем с большим стремлением их почитали за всемогущие и попросту неподвластные приземленному сознанию рядовых охотников и земледельцев сущности. Те оставались в праве как ответить на обращенные к ним молитвы, так и полностью проигнорировать то или иное прошение, что всегда могло быть объяснено незадачливому прихожанину списком его собственных промахов или же недостаточным усердием в восхвалении божества, что, вопреки всякой логике, заместо недовольства, приводило к организации лишь куда большего количества обрядов и чествований, а также росту числа молитв, которых и без того прибавилось по причине того, что, не имея более точных представлений о жизни в столь изменчивом и шатком на деле мире, совершать ошибки и навлекать на себя и свой род различного рода неприятности стало значительно проще прежнего.

В целом, боги оставались богами, а простые люди, хоть те и постепенно осваивались в выделенных им владениях, все еще были людьми, а следовательно, не имели ни сил, ни достаточных возможностей не только для того, чтобы открыто усомниться в справедливости новых порядков, но и для того, чтобы хотя бы помнить о том, что когда-то дела обстояли иначе.

Старые, данные людям еще первыми поколениями богов, наставления, передаваясь из уст в уста, становились поверьями, тогда как народ, наблюдая за течением жизни, постепенно и сам стал способен сделать пару-тройку умозаключений касательно установленных высшими силами порядков мироздания – появились приметы. Очевидно, что последние с реальностью связь имеют довольно сомнительную, нередко походя не столько на замечания, сколько на рассказываемые у костра повидавшими всяческой дряни и не брезгующими приврать для красного словца охотниками байки, а то и вовсе слухи, пускаемые в народ ищущими собственной выгоды князьями и прочими личностями, тем князьям подобными. За них, впрочем, нести ответственность стоит лишь тому, кто, выложив их из собственной головы на чужой язык, пускает те байки странствовать по миру. Приметы обрастали подробностями, по прошествии лет становясь поверьями, переплетаясь со сказаниями и песнями бахарей, закрепляясь в умах людей непреложными истинами, постепенно равняясь в авторитетности с теми самыми первыми, оставленными самими богами, заветами, да так, что те, в свою очередь, уже и не отличить от очередного слуха.

Впрочем, слухи имеют свойство проистекать и из мест, несколько более отдаленных, нежели княжеские палаты.

Одними из таких стали, превратившиеся в пугающее смертных и вызывающее у светлых богов недовольные вздохи поверье, рассказы о том, как потревожившие ни с того ни с сего выросшее на могиле дерево или же попросту заснувшие под ним крестьяне по утру оказывались найдены бездыханными у самых его корней. Из лета в лето наблюдалась сия картина, тогда как истории о могильных деревьях постепенно переросли в строжайший запрет на какое-либо с теми взаимодействие, нарушение которого грозило глупцу если не смертью, то затяжной болезнью, в конце которой его все равно ожидала кончина. Согласно поверьям, становились деревьями теми души покойников неспокойных и каждого губили они, кто и после смерти им боль да несчастия чинил.

Недалеко то поверье от правды – за семь лет полегло в обстоятельствах схожих ровно одиннадцать человек народу, что, на первый взгляд, тех помимо, не имели ровным счетом ничего меж собою общего. Да только известно было богам всеведущим и то, что истинная вина их заключалась не в поломанных ветвях, выкорчеванных корнях и не во сне, у могилы настигшем даже – все и каждый из них был в убийстве повинен, да не кого-то иного, а тех, на останках чьих он после погибель нашел.

– Не мог же он лично всех изничтожить, – шептались в правьих чертогах боги, будучи свято уверенными, что тот, кто толков являлся предметом, не был способен явиться в Даждьбога владения.

– Да кто ж ему будет указом, коли сам он себе лишь указ? – одергивали их другие. – Карать и миловать в нашей воле...

– Но не так же открыто! – возмущались третьи. – Так покойниками и поля устлать целые можно, коли каждого по воле своей судить! Всяк в чем-то повинен, что ж теперь – всех извести?!

Впрочем, изводить всех душегубов внезапно объявившийся спустя долгие лета отсутствия Чернобог и не собирался. Продемонстрированного им народу числа жертв оказалось вполне достаточно для того, чтобы в умах людей крепко-накрепко закрепилась мысль об ужасных последствиях, ждущих любого, кто осмелится потревожить покой совсем недавно воплощенной в жизнь идеи одного из властителей Нави о форме содержания душ заблудших.

Стоит ли упоминать, что до его возвращения те и не думали становиться деревьями?

Стало быть, сказывают, посмотрел Чернобог, в Навь явившись, на владенья свои, да и обомлел от количества тьмы, что за время отсутствия его пеленою плотной на земли легла, прежде статус имевшие «очищающих разум и дух». Тьма та была неместной, душами темными занесенной, потому как конец свой все здесь равно находили и от страхов своих навсегда избавлялись. Да было бы толку – прорывалась тьма, растеклась та давно за пределы дозволенные, как река по весне неуемная.

В целом река то и есть.

Разделяет Смородина мира два: мир живых и мир мертвых. Стало быть, всякому ту преодолеть нужно, кто на навий берег ступить намерен. Смывает Смородина с лет начала и грусти, и радости, да не всякий готов поделиться с ней ими, прошлые думы оставив. Оттого и наполнен ей берег предшествующий душами, свой черед ожидающими. Вместе стоят они здесь да порознь, каждый во думах своих. Мороком полнится то пространство, видят заместо друг друга они раз за разом моменты для духа волнительные.

Подобного рода устройство кому-то дает все невзгоды и радости прожитых лет отпустить, попрощаться с родными и близкими, вновь увидев их лица в моментах во сердце хранимых, а то и сквозь памяти пелену прощальные песни да полные смиренной грусти речи услышав. Иные, до последнего не отпуская ускользающее в безвременье сознание, возвращаются духами, плоти и образа прежних ныне лишенными, с берега в Явь, желая воочию в сохранности собственных дел и оставленных ими людей убедиться. Возвращаются после они, как и первые жизнь отпуская для того, чтобы место в ряду на Калинов мост занять. Вот только и третьи тут были, души чьи волнения безрадостны – последние дни и часы, проведенные в Яви, им морок дарует, проживают те смерть раз за разом, страдания лишь вспоминая. Не способны те души обиду спустить, да и прошлую жизнь, к забвению спасительному шаг сделать. И коли не смогут они через себя переступить, возвращаются души те в Явь в форме нечистой силы. Мести обидчикам жаждущие, постепенно теряют они сознание прежнее, становясь существом, исключительной злобы полным и ведомым стремлением единственным – пожрать все то, чего лишены оказались: человеческие плоть и кровь, живые эмоции и жизненные силы – все то, что больше не полнит тела их, измученные смертью и тьмой разрушительной. Такие и дают деревьям могильным начало, новую жизнь в форме них получая. Вернее лишь те из них, что, не будучи в силах прошлое отпустить и собственным горем охваченные, не пылают мести желанием, однако все ж, как и прочие, до сих пор оставаясь привязанными к миру живых столь сильно, что и шага ступить не могут на мост, перекинутый через реку забвения. И хоть являлись деревья те лишь еще одним видом творений навьих, в счет присущей растениям недвижимости, непримечательной в многих случаях формы и больших затрат сил в них сокрытого не упокоенного с миром духа, были они, не заменой если, то прекрасным вариантом своих куда более диких собратьев.

Обреченные в прежние дни стать все теми же тварями, крови жаждущими, с приходом во власть Чернобога души, способные светом последним своим новую жизнь породить, получали возможность за вновь отведенный им срок, куда более длинный, переосмыслить не только поступки свои и решения прошлые, но и в сердце обиду хранимую, а значит и в Навь войти чище, свободнее от любых проявлений разрушающей душу тьмы, отыскав свой покой в ожидании жизни новой.

Прежде никто и помыслить не мог о том, что не слишком желавшие отпускать свои прошлые жизни и Явь покидать души, однажды смогут поведать свои недовольства и, словно кошки, скребущие их естество обиды хоть бы и через грозный скрип и покачивание, в отсутствие какого-либо, даже самого легкого, ветра, ветвей, а то и вовсе заговорить голосами собственными, коли прохожий какой все ж решится на осуществление второй из задумок божества темного, не побоявшись за собственный живот, выстругает из ветви все того же дерева свирель и сыграет на ней, обнажая все тайны, что ранее были бы навсегда похоронены под толстым слоем земли, если бы не стали, конечно, причиной пополнения рядов свирепой нечистой силы.

Однако ж для осуществления шага подобного не достает одного лишь желания выслушать заключенную в дереве душу и мастерства, с коим не каждый в действительности изобразить может путного вида инструмент, связать способный меж собой, пусть и на срок довольно короткий, два мира, жизнь и смерть. Весомая плата за правду назначена богом темным. Хоть и твердили слухи, будто бы свирель та покойного голосом заместо мелодии сказ об убийце да боли своей до сих пор не изжитой сказывает, али и вовсе на свет вызывает как прежде живой дух, что по ветвям до тех самых пор носится, лишь часа того ожидая, когда о бедах своих поведать кому-то сможет; да все же не было в них всей правды. Служит свирель путеводной звезде подобно, мелодией в сон погружая, душу уносит игравшего на самую Нави границу, где прочие души свой час ожидают, дабы дозволено было им реку Смородину перейти, к миру мертвых окончательно присоединяясь. Этот же берег, что души пришедшие встречал и был той прослойкой меж Явью и Навью, оттого и пустить мог на земли свои не обретших свой час последний, да лазейки подобные свирели той знающих. Множество сил требовал с путника сам переход сей, немало просил и за в мир родной возвращение, но то лишь крупицы в сравнении с тем, сколько требовал вход во сознание покойника. Оттого, стало быть, не зря разносили Чернобожьи темные слуги по миру весть о последствиях жутких для жизни того, кто осмелится деревьев могильных покой потревожить.

Почитали решившихся на поступок подобный не столько за смельчаков, сколько за людей, в жизни отчаявшихся. На памяти Леля, становились такими все больше члены семьи убиенных, что долгие лета сбивались с ног в поисках виноватых в случившемся с ними горе, что не испить, не высушить было нельзя, и одна лишь правда заглушить способна. Впрочем, не редки были и случаи, когда те, супротив обмену задуманному, дабы жизни свои для восстановления правды сохранить, нанимали заместо себя людей, не менее в жизни отчаявшихся да готовых для семьи своей напоследок на кусок хлеба заработать, али и просто от страданий земных поскорее избавиться.

Нередко и Лель, умереть не имевший взаправду возможности, сам к их числу относился, сомнения отвергнув, ступал он на земли Нави, чтоб правду да ложь рассудить и крови на то не потратить лишней. Будучи богом, владел он запасом сил безграничным, оттого и путь в царство тьмы ему легче давался, хоть был он и гостем все так же непрошенным.

Духом являясь, он, впрочем, также возможность имел, силы истратив, пополнить те до предела, Советом всем тем назначенного, кто лишен своего изначального статуса бога был. Вернее сказать, одному лишь ему отведенного, ибо где же сыскать-то другого такого, что из света первых богов урожденный, до духа простого понижен бы в ранге был, не успело с «рождения» его и полтысячи лет минуть. Кто еще мог бы столь же удачливым статься в ремесле, для него одного уготованном?

Впрочем, то, как оказалось, и плюсы свои имело – не противилась более тьма Лелю так сильно, как любому созданию божественному, отнимавшая прежде сил уйму, словно бурный ручей отнесла его та ко Смородине. Разве что свет тот последний принять не смела, намекая на то, что не свой он, не навий отрок.

Однако ж в этот раз не только тьмы отношение к нему сменилось.

Все с самого первого шага не так, как положено, ныне было.

То, что ситуация не была привычной знакомому с подобными вещами Лелю, тот понял еще тогда, когда руки его потянулись за ветвью древа, что не было в полной мере могильным, так как, хоть и питалось оно энергией тела, в корнях у него похороненного, все же выросло многим ранее и творением Нави само по себе не являлось, даже боле того, отличаясь особой живучестью среди прочих гнилых близ стоящих да тьмой поглощенных собратьев. Сколько раз он с тех пор задавался вопросом «А сработает ли?» – сосчитать сложно, да только играть принимаясь, до сих пор не уверен в успехе был. Даже жертва, и та уж игошей стала – да и что показать ему разум дитя несмышленого мог? Что мог увидеть тот, кто на ноги не был и встать способен? Что рассказать бы смог тот, кто за жизнь парой слов не успел и обмолвиться?

Впрочем, клубок был тот слишком запутан для того, чтоб любого конца чураться.

Вопросы все прежние сами собой отпали, стоило Лелю на руку свою взглянуть – а та ведь, и правда, своей была, хоть и не должно ей было здесь таковой являться. Пройдясь по двору из стороны в сторону, окончательно убедился он в том, что движения его ныне не скованы ролью покойного, в чьем сознании случилось ему оказаться. Разве что голос, едва с губ сорвавшись, будто и не было вовсе его, растворился в пространстве царившего морока, не спугнув ни девицу, в избу поспешившую, ни летевшую мимо мошку.

Вслед пройдя за крестьянкой, досель незнакомой, оказался он в клети[2] той самой, где мальчишка хозяйский от летнего жара спасаясь теперь ночевал. До него, стало быть, здесь семья небольшая ютилась.

[2] Клеть — в обычном жилище клетью называется, как правило, неотапливаемое помещение, примыкающее посредством сеней к избе.

– Тише, солнышко, тише, – зашептала, едва переступив порог, ринувшаяся к висящей у самого входа люльке мать, подхватывая на руки хрупкое тельце пытающегося привстать ребенка. – Не будем, давай, никому мешать. Как сестрица твоя проснется, так и походим с тобой, разомнем ножки. А пока – спи, – продолжала она приговаривать, лишь теснее прижимая к себе малыша, да наглаживая светлые кучерявые волоски на его небольшой голове.

– Ты чего там бормочешь, Вьялка? – в резко выросшем рядом дверном проеме стояла девушка с уже знакомым ему по прошлой их встрече сверх меры сердитым, направленным прямиком сквозь него, взглядом темных журавлиных глаз. – С ума сошла, али думаешь, понимает чего он? Выпусти ты его из рук уже и спать уложи по-человечьи, чтоб дольше, глядишь, не мешал.

– Понимает, – не глядя на ту возразила Вьялица. – Не понимал бы, не слушался. А он понимает. Заговорит вон со дня на день.

– Счастья то, – фыркнула Братомила. – От мужика и доброго слова не стоит ждать, даром что сын родной. Вырастет – еще поколачивать станет. Сбежал от тебя мой братец, так и некому дуру уму-разуму выучить. Самой тебе здесь болтать не пристало. Уложи и иди вышивай. Времени мало осталось, а есть не одним лишь нам нужно. Приютил тебя батюшка, а мог бы взашей погнать – самим места нет, да еды скоро станет мало, – лишь сейчас обратил Лель внимание на поглаженный ею уже довольно явно округлый живот.

Детей в доме было определенно больше нынешнего, тогда как кое-что все же в них не сходилось.

Не проронив в ответ на сей выпад ни звука, девушка сдержанно кивнула, принимаясь укладывать сына в увешанную множеством, очевидно, сделанных лично, оберегов люльку, до самого той ухода, не удостоив золовку и взглядом будто бы вмиг потухших илисто-серых глаз.

Стоило двери закрыться, рухнула девушка на стоящую в двух шагах узкую лавку, ветошью разной покрытую. Полились из глаз слезы горькие, ни следа прежней сдержанности на лице не оставив.

Кроткость ее не давала покоя Лелю. В слезах тех увидел он горькую долю, в чужой стороне и с чужими людьми родным мужем девицы оставленной. Да все же сама она в плуг сей впряглась. Свободная ныне, вдовой почитавшаяся, молодая могла она в новый союз вступить, в дом отцов поскорее вернувшись, но сына, видать, здесь бросать не хотела. Смотрела она на него не то, что смотрели привыкшие к детским смертям многодетные матери на чада свои урожденные. Плескались в глазах и в сердце ее и любовь непомерная к сыну, и тоска по покинувшему дом навсегда супругу. Расплывались в улыбке губы, прежде искусанные от плача сдерживаемого.

Обводила она загрубевшими пальцами, внешности нежной чуждыми, бледные щеки ребенка, несмотря на теплое все тем же узором вышитое покрывало, скорее всего, сильно мерзшего в отведенной им, кто его знает до какой поры, клети. Не будь Лель бесплотным духом, занесенным в чужую память, скорее всего смог бы почувствовать сквозивший сквозь щели ветер, что неловко покачивал припрятанную в дальнем верхнем углу паутину, пробираясь под кожу резвее в разы, чем сюда доходило тепло явно топимой в избе печи.

В подтверждение мыслей его, едва успевший сонно приоткрыть свой маленький рот ребенок громко чихнул и тут же открыл заслезившиеся от накинутой поволоки прерванного сна глаза, будто бы на миг испугавшись изданного им самим звука.

– Ну что же ты, милый, – мгновенно поднялась с места Вьялица, принимаясь утирать сыну нос и глаза. – Неужто болеть удумал? Не ты ли кивал, когда спрашивала, кто меня в старости защищать будет? – тихо рассмеялась она, вызывая ответный смех у ребенка, что уже совсем ясным взглядом изучал выбившуюся из под ее волосника такую же, как и у него самого, светлую прядь волос. – Охотником батюшка был твой, из лука меня научил стрелять, а я уж тебя научу. Будешь ты мой богатырь, а пока будь сокровищем матушки, – скользнув под покрывало, тонкие пальцы защекотали не ожидавшего нападения кудрявого малыша, вызвав у того новую волну смеха, будто бы в миг наполнившую светом узкую, едва ли на пару мужских шагов, клеть.

Сейчас та была плотно заставлена утварью да снедью различной, что делало и без того маленькое помещение в разы меньше. Впрочем, Лель знал, что ту аж до лета тянуть им придется.

Желая посмотреть на то, как дела обстоят в остальных частях дома, изменился ли тот и в действительности ли был слишком мал для ютившихся в клети матери и ребенка, он решительно толкнул прежде уже открывавшуюся наружу дверь, однако ж не сдвинул ее ни на дюйм – очевидно, не в силах влиять на события и окружение здесь царящие. Попытавшись выйти, подобно духам незримым, сквозь стену, столкнулся он с той же проблемой, отчего порешил смириться, дожидаясь дальнейших событий, коими память души покойной с ним поделиться могла.

Впрочем, раз уже поторопленная, не медлила больше Вьялица. Рукоделье свое со двора собрав, примостилась она под лучиной, зажженной, возле сына, с лошадкой из глины возящимся, принимаясь опять за узоры на переднике, прежде брошенном.

Видно, глаза напрягает, да терпит, на чадо свое то и дело поглядывая, да улыбки его ловя, тихо под нос напевает мотив незатейливый.

Теплой была та картина идиллии тихой, да все ж не за тем Лель богатыря недозрелого в лес полный нави и тьмы поволок, чтоб подобно родному брату об очаге семейном справляться.

– Долго мы здесь еще будем сидеть? – выдохнул он в пустоту по прошествии, как казалось ему, нового часа, за который в тягучем мороке не сменилось и пары событий. – Как в гробу в этой клети, даром, что с редькой бок о бок.

Привык он, и правда, к другому.

Обычно воспоминания жертв были несколько чуть подвижнее, стало быть, находясь на их месте, скучать ему прежде не доводилось.

Так стал он однажды свидетелем, а впрочем, характер работы учтя, можно сказать, и участником той непосредственным, истории бабы одной, чей муж, хоть и сердцу давно опостылевший, снохачом[3] оказался жутким, сразу двух девок к измене мужьям склонив. Да только не он в убийстве свершенном повинен был. Закололи те снохи свекровь свою, ревности полные, да обставили так все, будто сама она с жизнью окончила, об изменах супруга прознав. И хоть скрыть удалось им содеянное, да все ж несколько к ряду лет оставался мужик безутешен. Обивали пороги его сыновья, с заработков, по случаю смерти матери, раньше времени вернувшиеся, искали того, кто им правду бы смог открыть, да внезапно проросшее на могиле той женщины дерево усмирить. Сталось так, что к моменту прихода в ту местность Леля, в их семье, окромя дочерей, снохами рожденных, из двоих лишь младшая пребывала в здравии, тогда как вторую спустя года два или три нашли у того же могильного древа мертвой. Пуще прежнего разожгло происшествие это отчаяние в их сердцах, отчего заплатили тогда те не мало, дабы только душу в стволе успокоить сокрытую да новую трагедию предотвратить.

[3] Снохач – мужчина, находящийся в половой связи с женой своего сына (снохой).

Впрочем, вряд ли оставшаяся в живых ревнивица для себя самой представляла опасность.

Воспоминания женщины, в день последний жизни своей осознавшей измены мужа с женами двух сыновей их отсутствовавших, а после ими же вероломно убитой, были наполнены болью и разочарованием, тогда как довольно непродолжительные и следующие одно за другим события не давали и шанса передохнуть или хотя бы осмотреться вокруг, что в целом было бы невозможно уже по причине того, что взгляд ворвавшегося в ее память Лель был всегда направлен туда же, куда и взгляд несчастной и преданной на закате лет собственной семьей женщины.

Лель не желал подобного Вьялице, однако же творившаяся здесь идиллия не могла не настораживать.

Сейчас же он мог спокойно сидеть на полу или же перемещаться из стороны в сторону в маленьком пространстве клети, по пятому кругу рассматривая многочисленные мешочки, горшки и аккуратно сложенную стопкой вышивку, что, судя по количеству представленных в ней предметов одежды и быта, предназначалась не для личного пользования.

Давно потеряв напеваемый ею мотив, Вьялица продолжала корпеть над своею работой, не забывая увлеченно рассказывать вряд ли действительно понимавшему смысл тех слов сыну о морях, о горах и реках, которые тот обязательно увидит собственными глазами, стоит тому только вырваться из окруженной густым лесом деревушки, в которой, однако, согласно ее же словам, было куда больше простора для юноши, нежели в тех же равнинных селениях, в коих те бегали, ветру в поле подобны, да ни охоте, ни собирательству не обучены.

– Ты закончила? – из приоткрытой двери показалось лицо Братомилы. – Скоро вечер, уж солнце почти на закате. Выходи в избу – не одной же мне на пять ртов стряпать, – девушка открыла дверь шире, тут же вцепившись взглядом в сидевшего на расстеленном по полу рваном местами тулупе подле стопки одежд ребенка. – Что тут опять у тебя? Хочешь, чтоб твой сын весь товар замарал?

Возможностью пользуясь, Лель прошел сквозь плечо Братомилы туда, где должны были быть бы сени, обнаружить надеясь в избу лазейку, однако же встретил он там лишь бескрайнюю тьму, все тем же потоком мимо текущую, что и привел его ранее в морок сей странный.

Как ни посмотри, а не было здесь, кажись, ничего от прежних времен отличного. Оставалось пространство единого зрителя памятью, тогда как он, будучи сущностью, не в пример себе прошлому, более слабой, лишь угол обзора сменил.

Впрочем, вопрос памяти сей владельца тревожил его теперь несколько больше.

– Смотри мне, Вьялка, – между тем заключила старейшины дочка, – коли и в этом ты деле напортачишь, сама знаешь, кто без еды останется. Что хочешь ты делай, а нет урожая у нас. Весь лоб я в молитвах расшибла, да что с тех богов ненасытных возьмешь – на миг отвернешься, они уж посевы топят.

— Значит воля на то их такая, – неуверенно повела плечами Вьялица.

– Что с тобой говорить, – раздраженно цокнула та. – Ступай немедля в избу и задохлика своего подбери, если тулуп еще зимой тебе нужен. Уделает же или с концами порвет – нашла, чего на пол стелить.

В избе все было как прежде, даже люлька, покрытая пологом, там же висела. Восседал на скамейке мальчишка лет трех, в коем Лель тут же Рядко узнал, за год прошедший, по всей на то видимости, сильно давшего в росте. Качал ребенок ногами, что до пола и ныне еще не достали, да с интересом на тетку поглядывал, что, дитя на руках держа, все оглядывалась, явно не зная, куда то пристроить. На губах его расцвела улыбка, а стоило рядом с ним наконец дитя усадить, как и вовсе тот руки к нему потянул, в объятия крепкие заключая.

– Не урони его с лавки, – настоятельным тоном велела ребенку Вьялица, смягчив его, впрочем, после свойственной ей нежной улыбкой.

– Чего встала? – послышался сзади резкий голос, заставивший едва собравшегося ответить мальчишку вздрогнуть. – Скоро отец уж обратно придет. Думаешь, сам он себе сготовит? Обе, как есть, получим.

Вьялица, не проронив более ни звука, покорно принялась нарезать всученные ей в руки овощи, теперь лишь изредка все тем же теплым взглядом поглядывая на сидевших поодаль и занятых какими-то собственными делами мальчишек.

Спустя некоторое время в избу вошел все такой же, каким и запомнил его Лель, угрюмый старейшина, за спиной которого нервно следовал, переминаясь с ноги на ногу, муж Братомилы.

– Присядь, батюшка, – тут же кинулась к тому дочь. – Как сегодня дела на охоте? Обошли ли поле после?

Мужчина будто бы враз сделался еще более хмурым.

– Обойти-то обошли, да что толку – погнило все. Тут не то, что урожай прошлый, нам бы первый самый собрать... И тот, стало быть, не выйдет. Теперь уж до лета, видать – там смотреть будем. А у вас как дела обстоят сегодня? Готово ли все к продаже? Завтра уж засветло выезжать нужно – иначе к торгам[4] не поспеть нам в Корчев.

[4] Торги – древние рынки в городах и поселениях и служили местом продажи товаров.

– Готово все, батюшка. Весь день просидели, спин не разогнув. Еще Вьялица свое закончит, так и ладно будет. Глядишь, чего доброе выменяем.

– Так что же ты, сноха, – обратился Скурат к той, – неужто и дня тебе мало, что ночь собралась работать?

– Было бы время, а силы найдутся, – замялась девушка.

– Вот уж спасибо, – наконец улыбнулся старейшина.

После ужина вновь принялась за работу Вьялица, целую ночь вышивая за рушником рушник, так и глаз до утра не сомкнула. На дорогу лишь в лоб сына наспех поцеловав, вышла она на порог, чтобы в Корчев скорее отправиться.

Да только за дверью той уж вечер опять наступал на деревню.

Провожая взглядом усталым да бодрой улыбкой последние лучи ясного да холодного цветом солнца, в дом родной постучала вновь девушка.

Только Лель осознать успел внезапную дней перемену, отворила уж дверь, и сама она. Не терпелось ей сына с дороги вернувшись обнять.

Быстрым шагом та в клеть устремилась, да только не было там ни тулупа, ни люльки подвешенной.

Из избы раздавался весь гомон детский.

Улыбнулась она лишь счастливее, как на крыльях из тесной той клетки вспорхнув.

– Неужто пускает нас батюшка вновь в избу? – обратилась она к Братомиле, что у люлек двух детских стояла. – Откуда прознал он, что все продала подчистую?

– Тебя он пускает, – в глаза ей не глядя, бросила та. – Только одну тебя.

Примечания автора:

Лор мой лор