Глава 7. Безымянный ребенок

[1]Безымянный ребенок – чертенок – пословица.

Ведомый неистовым и ни на миг не прекращающимся плачем Лель уходил все дальше от поляны, оставшейся, по его ощущениям, едва ли не последним пристанищем света в этом забытом богами и облюбованном навью лесу. Надрывный звук следовал впереди него, не становясь ни тише, ни громче, лишь изредка принимаясь скакать из стороны в сторону, стоило Лелю предпринять очередную попытку сосредоточиться на исходящей от него энергии, раскрыть своего проводника или, на удачу, почувствовать следы Еремея в глуши, где он сам, прежде, и не подумал бы его искать.

Перелезая через поваленные коряги и перепрыгивая овраги, он отчетливо понимал – человеку здесь не выжить. Не зря тогда отослал Деяна в Корчев первым. Впрочем, хотелось верить, что и второго брата еще можно найти в относительной целости, а не по кускам, на которые нечто разорвало посмевших нарушить его покой незадачливых и чересчур уверенных в собственных силах визитеров. С учетом количества пропавших, Лелю оставалось лишь удивляться тому, как за все это время, намотав по лесу, казалось, десятки кругов, он ни разу не наткнулся хотя бы на одну обглоданную зверем кость или же разорванную им на лоскуты тряпицу.

Словно острый нож плач разрезал давящую на слух мертвую тишину, после пронзая сердце любого, чей слух и разум все еще могли воспринять эту наполненную болью песнь, горюющей и не нашедшей себе места ни в жизни, ни в смерти, души. В том, что разрывающий сердце звук не был человеческого происхождения, Лель не сомневался еще с тех самых пор, как тот, раздаваясь то тут, то там, мелькая средь кустов и деревьев, заставил его несолоно хлебавши[2] обежать вокруг поляны. К тому же, ни одно живое существо не могло плакать так – без остановки, не нуждаясь в дополнительном вдохе, вынимая из себя всю скопившуюся обиду, раня леденящим осознанием того, что же на самом деле могло твориться на самом дне не пустеющей чаши его скорби.

[2] Несолоно хлебавши — не получив ожидаемого, обманувшись в ожиданиях.

Вновь бросившись на звук загадочного, до сих пор не дававшего ему покоя, и, возможно, показавшегося бы большинству смертных жутким, плача, и сам не будучи одним из них, Лель ни капли не опасался за собственную сохранность. Уходя все дальше и уже совсем не разбирая корней под ногами, не помня, куда повернул и в какой стороне теперь находился выход, он тревожился лишь о том, что, покинув поляну, оставил там новую жертву – на этот раз, заместо Еремея, мог пострадать юный воин, который, хоть и не вызывал у него доверия по ряду обстоятельств, но все же вполне мог оказаться обычным человеком, не заслуживающим отправиться в пасть кровожадного чудища, установившего власть над этим лесом. Было бы невыносимо осознать, что все это было очередной ловушкой, приманкой для единственного, кто хоть сколько-нибудь смыслил в происходящем.

Однако и то были слишком громкие слова – клубок никак не желал распутываться, позволяя лишь вновь и вновь выцеплять из себя отдельные куски, не ведущие к какой-либо разгадке.

Плач же вел его хоть куда-то, не забывая время от времени удостоверяться, идет ли Лель за ним. Тот шел. Непрекращающиеся завывания постепенно стали казаться ему чем-то вроде скрипа плохо смазанной и гоняемой ветром туда-сюда двери, оттого он почти упустил момент, когда плач смолк, а тишина, подобно корке раннего льда, вновь начала стремительно покрывать собой оставленное в покое пространство.

Лель осмотрелся, тем не менее то, что позволили ему увидеть его оставшиеся крупицы сил, ничем не отличалось от уймы пройденных им ранее участков леса: со всех сторон на него все также смотрели стекающие под землю или же, напротив, вырастающие из смеси грязи и тины, лишь на вид сухие и бездушные, коряги, что при каждом неверном шаге норовили схватить покрепче, так и оставив задыхаться в своих смертельных объятиях; земля под ногами все также напоминала болотную жижу, тьма все также не пропускала света луны и звезд.

Не решаясь вслепую двигаться дальше, он продолжал наматывать круги, прислушиваясь к несуществующим во вновь воцарившейся могильной тиши шорохам и надеясь, что, вот-вот возобновившись, плач поведет дальше или же его обладатель, добившись своего – заведя свою жертву в самую глубокую чащу, решит наконец явить себя и напасть. Лель был готов ко всему, однако же ничего так и не происходило. Плач так и не вернулся, а лес со всеми своими затаившимися во мраке тенями, казалось бы, и вовсе потерял к нему всякий интерес.

Не то чтобы ему было нужно внимание нави – свою долю он давным-давно получил сполна, до сих пор разгребая последствия.

Сейчас его волновали лишь поиски Еремея и, совсем немного, последующее сожжение этой клоаки к чертовой матери.

Но как искать кого-то, едва ли видя дальше собственного носа? Как искать в непроходимой тьме того, кто и сам был тьмой? Спасибо, что хоть ее потоки были видны ему все так же четко, как и раньше, позволяя ощущать хоть какую-то стабильность в постепенно все больше застилающем разум вялом мороке. Но вскоре вполне могло исчезнуть и это, оставив его один на один с неизвестностью и беспомощной слабостью перед ней.

Лель никогда не славился силой, но и слабым быть ненавидел до дрожи. Силы постепенно покидали его тело. Дальнейшее промедление могло лишь усугубить ситуацию, а потому, рассудив, что ждать ему больше нечего, Лель стремительно направился прочь от места, которое, впрочем, действительно могло служить лишь ловушкой для стремительно слабеющего духа. Однако же, не пройди он и двух саженей[3], уже довольно долгое время выручавшая его в хождении по вязкой, многим схожей с топью, а то и болтом, которого здесь быть никак не могло, земле, пружинистая походка и приноровившиеся к ней и многочисленным корягам ноги сыграли с ним злую шутку, когда, едва сделав шаг на ровную и довольно твердую землю, он тут же оступился и полетел вперед.

[3]1 сажень = 2,1336 метра

Лишь чудом не вывернув себе что-то, что с его удачей действительно стоило почитать за чудо, упав, он нащупал под собой траву. Самую обычную. Такую, которою практически на всей территории леса сейчас заменяла гниль, смешанная с невесть откуда взявшейся тиной. Аккуратно поднявшись на ноги, Лель осторожно, шаг за шагом прощупал почву – территория, не подвергшаяся гниению, оказалась сравнительно небольшой, тем не менее имела в своих пределах даже одно стройное деревце, что, не обладая пышной кроной, прежде показалось Лелю очередной не стоящей внимания корягой.

– Можно было и попонятнее, – выдохнул он, не оставляя попыток всмотреться во мрак.

Сомнений не оставалось – его невидимый проводник вел его именно сюда, именно в этот каким-то образом уцелевший участок леса, почему-то так и не удосужившись показаться ему на глаза. Или же хотя бы довести до конца.

– Ты расскажешь мне, что здесь происходит?! – то ли из-за окутывающей лес тишины, то ли из-за упадка его собственных сил, адресованный пустоте крик вышел гораздо слабее, чем он того ожидал, вызвав лишь новую волну раздражения.

Ответом было молчание.

Выходит, его здесь бросили? Зачем было вести сюда, если после оставили одного в непроглядной темноте проклятого леса, едва ли не полностью лишенного сил? Неужели он сам должен был догадаться?

Надеясь, что его все же услышат, Лель невесело усмехнулся: – Боюсь, я не настолько умный, – и вновь окинул взглядом все вокруг.

Ничего не менялось. Стало быть, все положенные ему подсказки уже давно были даны. Оставалось лишь отыскать их.

Тонкие пальцы еще раз пробежались по густо растущей под ногами чуть влажной траве. Можно ли было назвать ее здоровой? Сколько бы ни смотрел, он так и не мог разобрать ее цвета.

Осмотр единственного живого дерева также не дал особых результатов: кора была твердой, а ветви, в отличие от встреченных Лелем ранее, не пытались его схватить.

В целом здесь не было ничего необычного, но почему-то, несмотря на все также плотно витавшую вокруг энергию нави, именно этот участок оказался не затронут ее разрушающими свойствами.

– Дай мне еще хотя бы одну подсказку, – совершенно сбитый с толку вновь попытал удачу он.

В следующее мгновение со стороны невысокой кроны раздался едва различимый всхлип. Все произошло так быстро, что метнувшийся вверх взгляд Леля успел ухватить лишь промелькнувшую средь практически голых ветвей тень. Но и этого оказалось достаточно. Подсказка действительно сработала, однако, обнаруженный им в одночасье ответ не принес ожидаемого удовлетворения, заставив опешившее сердце пропустить пару ударов.

Одного лишь взгляда хватило для того, чтобы понять, почему ранее он не получил ни единого ответа, почему некто, издававший столь душераздирающий плач, не показывался на глаза, и почему этот крошечный островок до сих пор не поддался царившей вокруг разрушительной силе тьмы.

Едва припав к земле вновь, он уже знал, что почувствует – навь, и правду, не обошла стороной эту часть леса, у той всего лишь было чуть больше подпитки, не позволившей ей сгнить также быстро, как прочим, и свой собственный маленький хозяин.

Лель видел такое не раз и не два, однако же в каждый из них в его душе вспыхивала искра, казалось бы, давно отпущенных ненависти и разочарования, осознания несправедливости созданного его предками мира и невозможности хоть как-то исправить установившийся в нем порядок.

Взгляд все также застилала тьма, когда к его ноге прижалось маленькое и холодное тельце.

– Прости, – одними губами произнес он.

У большинства один лишь вид этого существа при встрече вызывал исключительно тошноту и отвращение. Лелю смотреть было и не нужно – то был игоша, безногий и безрукий дух ребенка, чье тело никто не посчитал нужным захоронить по всем правилам. Дух, что не мог вымолвить ни слова, потому как на момент своей смерти все еще не умел говорить.

По сути своей многие игоши были мертворожденными младенцами. Таких не хоронили на общем кладбище. Их тела, что, считалось, так и не стали вместилищем полноценной души, как правило, закапывались рядом с домом со всеми необходимыми для последующего «взросления» предметами[4], в противном же случае, так и не успев совершить ни добра, ни зла, оказавшись боле не нужными ни отцу, ни матери, ни прочим родственникам, те были обречены обратиться злыми духами, время от времени стенающими над собственными захоронениями и годами изводящими несостоявшихся матерей и домочадцев.

[4] В деревнях вместе с умершим ребенком клали в гроб нитку, отмеренную по росту его отца, для того чтобы он вовремя остановился и не перерос родителя. В зависимости от времени и конкретного региона набор прочих вещей различался, однако же всегда диктовался потребностями продолжающего взрослеть ребенка в загробном мире.

В воспоминаниях этот плач смешивался с голосами женщин, что, приходя в золотые в стены храма его матери с вышитыми рушниками[5], платками и кольцами, то и дело молили о детях. Насколько разными были те люди?

[5]Рушник — полотенце из домотканого холста для украшения стен избы в праздничные дни, оформления красного угла, а также для совершения обрядов.

Все это, в том числе и смерть любого ребенка, казалось Лелю ужасной несправедливостью. Однако же весь ужас этого игоши был не в его холодной и гнилой плоти, не в том как искажалось при плаче его маленькое, но полное неведомой взрослым скорби лицо, и даже не в том, что на вид ему было чуть более года – кое-как закопанный под деревом ребенок до сих пор продолжал питать своими не испитыми отведенным ему временем жизненными силами этот крохотный участок леса, а значит момент его смерти был далек, значит, оказавшись под землей, он все еще был жив.

Подобные обстоятельства смерти вызывали дрожь в теле даже у видавшего виды Леля. Кто был способен сотворить подобное? К сожалению, над ответом на этот вопрос долго думать не приходилось – нечисть пожирает людей, пьет их кровь, пробирается в дома, изводя жильцов до тех самых пор, пока их духовные и физические силы не иссякнут, приведя к возникновению какой бы то ни было болезни или же помешательству разума; навь не хоронит живых людей под землей, а вот другие люди – да. Однако, кто же в действительности был способен с подобной жестокостью покуситься на жизнь ребенка? Было ли это чем-то сродни жертвоприношению? Право сказать, на ум Лелю не приходило ни единого бога, что в их просветленное время мог бы позариться на столь отвратительное подношение. По крайней мере в последнюю сотню лет ни о чем подобном он не слышал, тогда как прежние дела замалчивались настолько рьяно, что теперь едва ли было возможным отыскать все концы. Навьих властителей упоминать не стоило вовсе... да и к чему кому-то из них вообще была жизнь одного единственного ни в чем неповинного ребенка...

Решившись наконец обратить к тому взгляд, Лель обнаружил, что игоши простыл и след. На его прежнем месте не осталось ничего, кроме едва заметной, постепенно сливающейся с общим потоком, темной дымки. Дух был слишком слаб. Погребенный вдали от дома он уступал в силе даже себе подобным, а следовательно, никак не мог являться причиной творящегося вокруг кошмара. Однако же, будучи его частью, он все еще мог что-то знать.

Не тратя времени на дальнейшие раздумья, Лель решительно отломил от дерева нащупанную им в темноте средней толщины ветвь. Он не мог вернуть этого ребенка к жизни, но все еще был способен помочь ему, а возможно, и жителям соседствующих с лесом поселений.

Старый, совсем недавно пустивший ему кровь, нож, позаимствованный из котомки пришедших с ним в лес братьев, резкими движениями снимал стружку с поломанной на двое ветви. В темноте, практически на слепую, эта работа отнимала гораздо больше времени и сил, чем обычно. Пальцы Леля то и дело соскальзывали, позволяя лезвию ножа рассекать кожу испачканных в крови и земле рук. Но цель оправдывала средства, тогда как испытываемые им мелкие неудобства вряд ли могли сравниться со страданиями ставшего игошей ребенка.

Так, всецело погруженный в работу, не замечая хода времени и отогнав собственную усталость на задний план, он почти упустил тот момент, когда атмосфера вокруг изменилась. В одно мгновение заполнив собой все пространство и едва не придавив к земле его самого, тьма стала гуще, а воздух в сто крат тяжелее.

Заполошно осматриваясь по сторонам в надежде уловить хотя бы тень того, что принесло с собой столь сильную темную энергию, Лель попытался ухватить ее стремительно плывущие потоки, но те будто бы и вовсе посходили с ума. Тягучая тишина, в свою очередь, поглощала звуки его собственных мыслей.

Продолжавший напрягать, казалось бы, уже совсем бесполезное, от усталости и невозможности восполнить силы, зрение, он не мог не вздрогнуть, когда из-за плотного черного полога послышалось: «Почему ты ушел?!».

Голос был знаком, однако же спутанные мороком мысли не позволили ему отреагировать быстро. Впрочем, вопросы гостя на том не заканчивались:

– Почему ты оставил меня там? Я ведь с ног сбился, тебя разыскивая. Почему не позвал с собой? Неужели стругать эту ветку обязательно в одиночестве? Мы могли бы найти ветку поближе. Как ты вообще сюда забрался? А если бы на нарвался лешего?

— Это не леший, – только и сумел возразить Лель, когда прямо перед его глазами наконец возникли смутные очертания чужого лица. К слову, говорящего, и без того, не узнать его было сложно – мальчишка-недобогатырь был здесь всего пару мгновений, но уже успел словно внезапно обрушившийся ливень заполнить собою все пространство, едва ли не взаправду разгоняя повисшую вокруг мертвую тишину.

«Слишком шумно,» – устало заключил про себя Лель, стараясь не особо задумываться о жалости к чрезмерно беспокойному юноше. Прежде знакомые ему богатыри сердобольностью не отличались, тревожась исключительно о пополнении княжеской казны и списка собственных ратных подвигов. Новьяр с их порядками, по всей видимости, знаком не был, в противном случае, тот не рванул бы невесть куда, переживая о первом встречном. «Таких и к людям то пускать нельзя – от большого сочувствия либо сам себя сгубит, либо князя по миру пустит и даже не поймет, где напортачил».

Из вновь захватившего сознание потока мыслей его вырвал очередной вопрос юноши: – Что это?

Очевидно, тот говорил о единственном уцелевшем в округе дереве, у которого и примостился Лель.

– Игоша, – бросил он в ответ, лишь спустя мгновение сообразив прикусить свой длинный язык. Дикая усталость давала о себе знать – он совсем позабыл о том, что сейчас притворялся простым человеком.

Нельзя было отрицать того факта, что, проживая, едва ли не бок о бок с различного рода нечистью, жители Яви имели кое-какое представление о ней. Тем не менее все эти знания, как правило, ограничивались пониманием наиболее типичных, а то и до ужаса приукрашенных поющими каждый на свой манер бахарями[6] особенностей ее поведения. Взять того же Деяна – люди не имеют ни малейшего понятия о том, что в действительности представляет собой навь. К тому же, вряд ли хотя бы один смертный мог бы остаться столь спокойным, повстречав на своем пути нечто настолько же отвратительное и ужасающее, как игоша. Естественно, исключение составляли ведуньи, ведьмаки, ведьмы и прочие, пытавшиеся освоить, приручить темную силу, но этими Лель не стал бы и притворяться.

[6] Бахарь — рассказчик, сказыватель басен, историй, сказок . Чаще всего это были слепые старцы.

К облегчению, либо занятый на момент его речи собственными мыслями, либо попросту не расслышавший его слов в давящей на слух тишине Новьяр в ответ не проронил ни слова, лишь коротко заметив: – Нужно выбираться отсюда.

В любой другой момент Лель бы с радостью поддержал предложение своего нового спутника, однако же в его руках лежала незаконченная свирель, по лесу бегал упырь, которого он чуть ли не клятвенно обещал вернуть брату, а сам он был на данный момент не полезнее ивовой ветки в бою, что могло значительно усложнить богатырю и без того нелегкий путь из цепких лап проклятого леса. Но, не успел он высказать хотя бы слово возражения, до его слуха донесся короткий, но откровенно болезненный вскрик Новьяра.

Не удержав равновесия, мгновением позже тот рухнул прямо в руки тут же подскочившего на месте Леля. В ноздри ударил металлический запах крови, а рубаха, под его руками, сжавшимися на плечах юноши, стремительно пропитывалась кровью. На ощупь казалось, что по одному из них с огромной силой полоснули железными вилами. Того, насколько в действительности была глубока рана, в темноте было не разобрать, однако же порванная на ее месте кольчуга сама по себе говорила о многом.

Взяв себя в руки, очевидно, куда быстрее Леля, в следующий миг юноша уже стоял к нему спиной, позволяя чуть лучше, насколько это вообще возможно, рассмотреть края собственной рваной раны. Послышался шорох вынимаемого из ножен меча, потоки тьмы ощутимо натянулись, сталь столкнулась с чем-то невероятно крепким, издав жалобный визг, а затем Лель увидел волка.

Огромный, высотой не меньше сажени*, тот сжимал в пасти потрепанный меч, что, на первый взгляд не казавшийся особенно острым, сейчас плотно впивался в ее края, рассекая ту до самой кости. Кровь заливала руки Новьяра, однако же напавшая на них тварь, казалось бы, не чувствовала боли вовсе, продолжая напирать на с трудом удерживающего ее юного богатыря.

Пока, Лель не мог дать ей точного определения, но даже одного взгляда хватало для того, чтобы с уверенностью заявить – перед ними была навь, причем на удивление сильная, если судить по тому, насколько плотной стала темная энергия, едва ей стоило приблизиться к этому месту.

Волк злился, то и дело двигал из стороны в сторону своими огромными и, несомненно, сильными челюстями, сжимал их, стараясь растереть меч, словно жернова пшеницу, оставив от него лишь пыль, чтобы после приняться за незваных гостей. Его мощь поражала, а главное – значительно превосходила человеческую.

Засмотревшись, Лель очнулся лишь тогда, когда сильные руки внезапно оттолкнули его в сторону. Очевидно, так, оказавшийся теперь поодаль Новьяр мог относительно спокойно, не боясь задеть своего случайного спутника, перейти из обороны в наступление.

– Стой там! – крикнул он.

Голос тут же потонул в шуме битвы.

В темноте леса Лель едва успевал выхватывать вспышки карминово-красных глаз, время от времени отражающихся в мутном полотне меча. До его ушей доносились лязг и звериный рык, тогда как плотное полотно мрака все так же настойчиво скрывало от него самих сражающихся, отчего расстановка сил так и оставалась неясной.

Его ноги то и дело цепляли вновь пришедшие в движение корни деревьев, не давая сделать и шага в сторону битвы, и оставалось лишь догадываться, сколько проблем они доставляли отбивающемуся от зверя богатырю, с учетом того, что ему все еще приходилось лавировать меж их сухими стволами.

В очередной раз сжав и разжав ту ладонь, что сейчас не прижимала к груди грубо обработанные им кусочки ветви, Лель попытался собрать остатки собственных сил, что плескались на самом дне, однако то, по всей видимости, были лишь жалкие капли, не способные повернуть ситуацию в их пользу. Будучи направленной на истощение своих жертв, царящая вокруг тьма теперь иссушила и его запасы, а значит, надеяться приходилось лишь на то, что встреченный им посреди леса мальчишка действительно обладает силой и опытом, достаточными для того, чтобы дать бой нечисти вроде той, что сейчас, судя по доносившимся до него звукам, ни капли не замедлившись продолжала атаковать.

Тем не менее, раненный, Новьяр, будучи всего лишь человеком, хоть и приходившимся учеником какому-то именитому богатырю, вряд ли мог продержаться в обволакивающем душу и чувства мороке многим дольше довольно скоро утратившего всякий рассудок Деяна. Обрубая обвивающие ноги корни, отбиваясь от тянущих к нему свои цепкие лапы ветвей, тот едва ли мог сосредоточиться на главном.

Именно поэтому, услышав звук, с которым рухнуло на землю тело юноши, Лель почти не удивился и разве что почувствовал легкую дрожь, когда до его ушей донеслось мерзкое хлюпанье, с которым когти вмиг затихшего зверя покинули разорванную ими плоть. Этот звук, в мертвой тишине показавшийся ему особенно звонким, он не мог спутать ни с чем другим, этот звук означал, что поблизости лилась чья-то кровь, тогда как он, продолжая стоять истуканом, ни черта не мог сделать для того, чтобы помочь.

«Рано или поздно подобное происходит с любым воином,» – мельком подумал он, однако тело уже бросилось вперед, приготовившись любой ценой пробиться сквозь преграду из до сих пор удерживавших его в стороне корней.

Раздался утробный рык, красные глаза сверкнули значительно дальше, чем он на то рассчитывал. Рванувшись к зверю, Лель и сам толком не понимал, что собирается делать. К счастью, травмы, что для обычного человека были несовместимы с жизнью, его особо не пугали. Он был готов практически к чему угодно, однако не к тому, что в следующий миг врежется в спину на удивление все еще довольно твердо стоящего на земле Новьяра.

– Прошу, стой, где стоишь! – довольно громко произнес он, прежде чем снова броситься к притаившемуся, очевидно, с приходом Леля, задумавшему сменить цель волку. – Так будет намного легче!

Лель мог поклясться, что мальчишка серьезно ранен. Так откуда у того брались силы на бахвальство?!

Тем не менее, так и не успев возмутиться или хотя бы выдохнуть, обнаружив того живым, со стороны битвы он услышал очередной, куда более сильный, грохот. Следом за ним по лесу пронесся истошный звериный вой.

Недолго думая, Лель рванул в сторону боя – на этот раз все могло закончится не в их пользу...

– Новьяр! –окликнул он своего спутника. – Что произошло?! Ты его ранил?

Поваленный на землю волк, что сейчас представлялся его взгляду исключительно громадной, занимающей все пространство меж деревьями, тенью, продолжал истошно выть и брыкаться, издавая с каждым разом все более надрывные вопли.

Сделав лишь в шаг в сторону извивающейся на земле темной твари, Лель оказался схвачен за плечо вмиг возникшим из-за спины Новьяром.

– Не я, – едва слышно выдохнул он. – Нужно уходить.

К числу наполнивших окружение звуков вновь добавилось чавканье, а затем в темноте леса сверкнула пара кроваво-красных глаз.

Глаз, что были намного меньше волчьих.

– Уходим! – уже гораздо громче повторил юноша рядом, все же не решаясь поволочь спутника за собой силой. – Он дает нам время уйти! Это... – конец фразы потонул в новом потоке оглушительного воя.

Однако Лель уже и сам понял, кого так отчаянно пытался скинуть с себя заходящийся в неистовом припадке зверь. Он не видел этого наяву, но перед взглядом отчетливо предстал раздирающий острыми когтями и не менее острыми зубами волчью плоть светловолосый юноша в насквозь пропитанных кровью белых одеждах.

Ему не нужно было видеть, чтобы знать, что именно скрывает полог вездесущей тьмы, потому как мгновением ранее, та сама обратила к нему до боли знакомый невидящий взгляд.

Взгляд Еремея.

Стоило его противнику отвлечься, волк взбрыкнул, дабы наконец сбросить с себя мальчишку, однако же, тот, очевидно, умудрился вовремя впиться пальцами в разодранный им же ранее бок, удержавшись на нем. Тварь издала очередной до краев наполненный болью стон.

– Идем! – что есть сил закричал Новьяр, тут же схватившись за собственное раненное плечо.

Лель не хотел оставлять здесь едва найденного им Еремея, тем не менее рана, полученная Новьяром при попытке защитить его, требовала должного внимания, не говоря уже о том, что истинное состояние юноши после довольно продолжительного боя оставалось под вопросом.

Волк снова взвыл. Вновь направленные в его сторону глаза все-таки обретшей положенную ей силу нави выражали немое согласие с последним.

Подгоняемые разрывающими душу звуками кровавой битвы путники ринулись прочь.

Неизвестно, было ли то следствием постепенного восстановления его собственных сил или же раны волка напрямую влияли на состояние застилающей лес тьмы, однако, казалось, будто бы та потихоньку спадала, Сделавшись менее густой, спустя десяток пройденных саженей та уже позволяла с минимальным трудом различать под ногами дорогу.

Повисшее после пережитого ими молчание напрягало Леля все больше.

– Как твоя рана? – наконец неуверенно бросил он.

Новьяр отмахнулся: – Жить буду. К счастью, лешие не ядовиты, иначе бы пара ударов когтей и поминай как звали! Ишь ты, волком задумал обернуться! Ну ничего – мне бы только тебя в деревню забросить, да нужные руны подобрать...

– Это не леший, – в очередной раз вздохнул Лель, уже заранее зная о том, что его слова пролетят мимо ушей, очевидно, лишь распаленного боем юноши. – И болтай поменьше. У тебя, по всей видимости, горячка – несешь всякий бред. Куда тебе с такой раной?

В доказательство своих слов он приложил тыльную сторону ладони ко лбу вмиг притихшего Новьяра, однако же тот был на удивление холодным, заставив Леля на мгновение обеспокоиться тем, не получил ли его спутник обморожение, проведя довольно долгое время в сыром и холодном лесу.

Ойкнув, тот тут же отступил, вновь крепко прижав рукой собственное плечо: – Возможно ты прав, – с виноватой улыбкой пояснил свой жест юноша. – В любом случае мы уже пришли.

Взгляду покинувших проклятую чащу путников, и правда, наконец предстала небольшая деревня. Крыши ее домов то тут то там были покрыты лужицами, образованными пробивающимися сквозь верхушки гигантских сосен лучами уже взошедшего на востоке солнца, однако жизнь все еще не спешила наполнять это место своим естественным шумом, на миг заставив путников и вовсе посчитать ее заброшенной.

На их счастье вдали вскоре все же показалась человеческая фигура.

– Добрый человек! – поспешил окликнуть того Лель. – Можем ли мы с моим другом сыскать здесь ночлег да краюшку другую хлеба? – на слове «друг» Лель уловил едва слышную усмешку слева, насилу поборов желание ткнуть своего спутника локтем меж чудом уцелевших ребер.

– Да и банька бы нам какая не помешала, – вторил ему Новьяр.

– Он ранен. Не откажите в помощи, – широко распахнутые в поисках исключительного доверия ярко-голубые глаза уставились на подозрительно долго тянущего с ответом крестьянина.

– А вы это... – наконец неуверенно промямлил тот. – Как оттуда вышли-то, молодцы? 

Примечание автора:

Боги, неужели все закончилось? Т_Т Такой стресс, такой стресс. Думаю, меня бы могли бы подбодрить ваши комментарии

Лель: Это буквально седьмая глава и мы все еще в лесу

Автор: Но вы выбрались!!!

Новьяр: ＼(￣▽￣)／

Автор: Кстати, как твое плечо?

Новьяр: А? Очень болит ╱(￣▽￣)／