Глава 24. Где любовь, там и напасть - Часть первая

В ту пору, когда меж людей вера в богов еще была сильна настолько, что храмы и капища встречались прохожему едва ли не в три раза чаще даже самых маленьких деревень, когда путь по еще свежим лесным тропам не таил неминуемой опасности, а хлипенькие, едва промазанные глиной стены могли называться крепостью, когда никто и слыхом не слыхивал о Русалиях, а грань между Явью и Навью еще не была истончена настолько, что давно почившие, протянув руку могли потревожить покой живых, далеко-далеко за простирающимися на восток девственными равнинами, за непроходимой пучиной зелени густых, не пропускающих сквозь величественные кроны ни капли света, лесов, на то и дело подтопляемой холодными водами глубокого голубого озера, во славном граде, носившем название сие не столько ввиду размера, сколько из-за окружавших его редких на ту пору отражающих свет солнечных лучей белокаменных стен, жила свою тихую и, что ни капли не удивительно для здешних мест, мирную жизнь молодая женщина.

Впрочем, женщиной ее следовало называть не из-за залегших в уголках глаз мелких морщин, не из-за утративших былой блеск темных, что свежевспаханная земля волос, и совершенно точно не из-за числа прожитых ею на свете лет, пусть даже иные, услышав о прежней ее жизни, могли посчитать лето за два, – всего этого не было и в помине; женщиной, во всей необъятной красоте и силе этого слова, девицу делала рассудительность, с коей та подходила ко всему, за что ни бралась. Будь то земледелие али домашние дела – все выходило споро, чего ни касалась рука ее. Словно благословленная самими богами, не иссыхала под солнцем ее, пусть и не цеплявшая взора, да все же нестерпимо радовавшая его краса, не меркли глаза ее, уверенно взиравшие на любые тяготы и заботы, не грубела кожа, напротив, будто бы силой земли питаясь. Не богатством, а буйством цветов, покрывалом устлавшим порог и стены, славился дом ее.

Не было во граде озерном девы юной столь же за жизнь свою богам благодарной.

– Кострома! – небольшое и на удивление тихое в это время суток пространство у самых стен города огласил звонкий девичий оклик. – Сколько можно ж искать-то тебя, краса ты моя ненаглядная? Все ноги исходила, покуда тебя я то тут, то там искала, а ты, оказывается, и впрямь спряталась ото всех. Куда же годится посередь дня, когда всех, напротив, тень манит, на самом солнцепеке сидеть? – руки девушки, немногим младше самой Костромы, уверенно уперлись в бока, светлые брови нахмурились, а нижняя губа подрагивала, так и норовя обиженно выступить вперед, что, впрочем, придавало девице не столько грозный, сколько забавный вид, свойственный искренне, но не глубоко обиженным детям. Невысокий рост ее и пронзительный взгляд маленьких глаз лишь добавляли своей обладательнице сходства с набившей щеки зерном крохотной мышкой, негодующе глядящей на лежащее на отличном от привычного месте зерно.

– Неужто за столько лет не насмотрелась? – нежно и тепло улыбнулась в ответ Кострома, не спеша, однако, вставать с насиженного ею места на переливающейся в отраженных озерной гладью лучах изумрудами густой траве. Откинувшись назад, она с несколько мгновений изучала теперь то и дело жмурящуюся, но так и не отводящую лица подругу. – Побереги глаза, – наконец мягко проговорила она, будучи больше не в силах сдерживать умиления демонстрируемым девушкой упрямством. – И впрямь говорят, иная краса пуще солнца слепит.

– С него бы пример тебе, сестрица, брать. Самого Даждьбога солнце ведь свет, и тот бывает его скромно облаками прикрывает. А какое ж спасение нам сыскать, коли скромности той в тебе, что снега летом?

Игривые искры подначек наконец разгорелись громким озорным хохотом двух девиц.

– Так зачем же искала меня ты, Милада? – отсмеявшись, напомнила названной сестре Кострома. – Прибежала сюда, словно пчелой ужаленная, а теперь будто бы и вовсе никуда не торопишься. Да и я ведь лишь пару частей как из житницы[1] к воздуху вышла. Что успело стрястись, коли с самых палат ты неслась сюда княжьих?

[1] Житница – помещение для хранения зерна; амбар.

Названная Миладой дева, казалось, и впрямь позабывшая о цели, с которой прежде так отчаянно искала подругу едва ли не по всему городу, нахмурилась, после чего, набрав в грудь побольше воздуха, разразилась потоком слов, заставившим Кострому на мгновение малодушно пожалеть о том, что ей не довелось спрятаться чуть лучше.

Причиной прежней спешки и с новой силой вспыхнувшего в сердце и глазах младшей огня ожидаемо была дорога, манившая собою множество молодых умов, взращенных за крепкими, пусть и не отпугивающими редких, но добрых гостей, однако надежно укрывающими от ветров и прочих напастей стенами града. Отделяемые от внешнего мира не только озером, что так легко раз за разом пересекали более опытные, но к своим годам уже полностью поглощенные своими непосредственными обязанностями, соседи, но и отсутствием какой-либо надобности торговать или же искать необходимые для жизни товары за пределами столицы, юноши и девушки тем паче жаждали новых лиц и эмоций заместо приевшегося взгляду и пылким сердцам холодного даже в самую жаркую пору белого камня.

Совершенно очевидно, что любая замаячившая на горизонте возможность покинуть стены родного дома, заручившись при том добрыми товарищами и целью куда более весомой, нежели желание познать мир, а значит и одобрением со стороны родителей и соседей, породила бы суматоху, не идущую ни в какое сравнение ни с одним празднованием и ни с одним из присущих столичной жизни бедствий, пусть даже последние и случались здесь не чаще, чем засуха.

Данное обстоятельство было ясно как день, оттого, оказавшись на главной площади столь небольшой на вид, но поистине огромной и шумной внутри крепости, именуемой в народе никак иначе, как по месту своего расположения, Озерным градом, Кострома ничуть не удивилась творившемуся здесь балагану: собравшиеся со всего города юноши и девушки, наперебой выкрикивали что-то, каждый будучи невероятно доволен собой и сказанным, тогда как стоявшие рядом улыбались и задорным смехом подначивали высказаться тех, кто еще не решился проронить ни слова. Со стороны, покинув свои лавки и побросав все дела, за действом с неподдельным интересом наблюдали куда более взрослые торговцы и торговки, а, впрочем, и даже те, кто оказался свидетелем лишь оттого, что ненароком проложил свой путь через не обещавшую сегодня ничего из ряда вон выходящего площадь.

В центре всего этого шума, не менее ожидаемо, находился тот, кто тем не менее делал вероятность чего-то подобного скорее грядущей неизбежностью, нежели исключением в потоке текущих дней.

«Люд,» – мысленно кивнула самой себе Кострома.

Юноша, на вид не старше ни ее самой, ни кучки теснящихся с каждым мгновением, казалось, все ближе и ближе, находящихся в самом расцвете своих красоты и свежести дев, восседал на водруженных друг на друга мешках, словно те были ни много ни мало княжеским столом[2], не оставляя сомнений в том, что все происходящее здесь было ничем иным, как очередной игрой чужеземного баламута, уже довольно прочно обосновавшегося в палатах благодетельного правителя Озерного града.

[2] Стол – в Древней Руси княжий престол.

С одной стороны, будто бы сгорая от нетерпения не меньше собравшихся, он раз за разом перебрасывал из одной руки в другую, красное, что румянец, игравший на обращенных к нему девичьих лицах, наливное, и, очевидно, до невозможности сладкое, однако так и не утратившее первозданного блеска девственных боков, яблоко. Не предполагая ни единой возможности сделать первый укус, речь его лилась словно бурный поток весеннего ручья, переливалась игривым звоном, отражаясь о стены зданий и без того шумной сейчас площади. С другой – взгляд голубых, словно растворившееся в окружавших город озерных водах практически никогда не бывавшее здесь заволоченным тучами ясное небо, глаз медленно скользил по окружавшему пространству, обласкивая каждый уголок, не забывая при том одарить каждого из стоявших здесь неподдельным участием и безмерной нежностью, вне зависимости от наружности, статуса или даже пола. Таким взглядом смотрит любовник, заранее знающий, что уже заполучил чужое сердце в свое безраздельное пользование, человек, обещающий взмахом руки отогнать все тревоги и напасти, тот, чье тело и мысли полнит уверенность в собственных силах, заставляя и других возжелать хотя бы глоток этого чарующего снадобья.

Так можно ли было кого-то винить за желание быть здесь, говорить или быть услышанным?

Словно подснежники, тянулись к теплу людские сердца, тогда как сам юноша для всех и каждого был ничем иным как палящим солнцем.

Солнце...

Недалеко ушло то время, когда по городу ходили слухи о том, что так же внезапно появившийся здесь, как и ставший добрым другом едва ли не половине его жителей красный, пусть и не отличавшийся статью, но пышущий жизнью, молодец был ни много ни мало самолично явившимся воздать благодетельному правителю Озерного града за верную службу богам и народу, а также благословить оного на долгие и долгие годы столь же благостного правления, не так давно принявшимся набирать почитателей, а вместе с ними и приумножать число посвященных себе храмов, богом упомянутого светила.

Да с чего бы Даждьбогу с простыми людьми якшаться?

Сквозящая в словах и действиях беззаботность и широкая улыбка, в коей изгибались тонкие губы, стоило поблизости замаячить тому, кого он уж знал хоть и мельком, хоть раз, мало-помалу делали свое дело: ну уж никак не вязался боле в глазах старожилов то и дело подбивавший молодежь на не самые мудрые, но, слава богам, довольно безобидные затеи, юнец с образом могущественного сына Сварога, впрочем, ничуть оттого не теряя в обаянии, заставлявшим и молодых, и старых принять его здесь как родного.

– Если уж я в тот отправлюсь путь, вам ни мгновения скучать не придется! Готовить умею, стирать, но главное – опыт во празднествах есть! Столько игр и плясок сходу назову, что не каждый и за пару дней вспомнит!

Стоило подойти ближе, беспрерывное щебетание окружающих Люда молодых людей начинало складываться в осмысленную, хоть и походящую на первый взгляд все больше на игривое бахвальство и попытки польстить себе же, речь.

– Ныне ни одного празднества без меня не обходится, – продолжала перечислять свои, в иное время довольно сомнительные, достоинства юная дева с горделиво поднятым вверх подбородком, но не менее прочих горящим взглядом молочно-серых глаз. – Сдается мне, оттого у них, тамошних, урожая нет, что в развлечениях ничего не смыслят, а стало быть, и богов-то умаслить им нечем.

– Да – да! – подхватила за нею девица постарше. – Сказывал князь, что жизнь вне столицы труднее в сто крат. Они бы может быть и хотели, и научились чему, да где же там, когда с утра до ночи поля не только вспахивать, а еще и охранять нужно?!

– Будто бы мы их под окнами да за четырьмя стенами держим, – пробасил, очевидно, державшийся до сих пор из последних сил красный от жары и количества людей вокруг молодец. – Вне столицы поселков стоит ведь немерено. Ежели другие беды в том не видят, так с чего бы ей здесь ни с того ни с сего очутиться? Прежде чем с советами лезть, нужно точно узнать, от чего весь сыр-бор. Может помощь иного им толка нужна, и не пляски, а грубая сила в почете будет.

– Да ежели и будет, – воскликнула стоящая ближе всех к центру девица, по всей видимости, прежде уже высказавшая все, что было заготовлено, а потому сейчас, держась как можно более непринужденно и то и дело поглядывая на Люда, оценивавшая подошедших после. – Праздник сей Лели назначен. Коль не слушал ты, Свойбор, сначала, так и с советами сам погоди. Сказано было, что прежде туда с Людом лично Ень полагала идти. Думаешь, князь бы жену, с коей глаз он не сводит, снарядил, если б не по женской руке там была забота?

– Так стало быть и не снарядил во конечном то счете... – неуверенно подал голос мальчишка, на вид лет двенадцати, жутко на ней похожий. – Быть может и правда там дело иное. Отчего бы самим не узнать...

Взгляд ярко-голубых глаз, скользнув влево и лишь на мгновение выхватив лицо говорящего, тут же столкнулся с вихрастой макушкой, однако, пожелав наконец высказаться, его обладатель был прерван ставшим, кажется, звонче голосом рядом стоявшей девы, теперь обратившей все внимание к тому, кто совершенно точно приходился никем ей иным, как младшим братом.

– Думаешь, Люд бы без спроса нас здесь собирал? Князь бы наш славный бездумно б давал порученья? Оттого мы все здесь, что каждый, как принято, право имеет высказаться, а уж кого по итогу в поход с собой брать, сами они разумеют – не наше то дело и все тут, – отрезала она, всем своим видом показывая, что не потерпит в ответ возражений.

– Дак было б не нашим, мы б уж давно домой воротились, – не поднимая глаз от земли, не уступал мальчонка. – Сдается мне, ты сейчас тем паче сильнее рассчитывать на выбор стала, раз уж даже за провожатого нашего вперед ответ несешь. Все вы, девицы, здесь ж потому собрались...

Среди расслышавших тихое, но оттого не менее смелое, заявление пронеслись смазанные общим гулом шепотки.

– И что ж здесь плохого, коли и сам ты, Вихура, здесь словно корни пустил? – скрестив руки на украшенной замысловатым ожерельем груди, усмехнулась дева. – Не далече как с полчаса сам сюда несся, надеясь в компании Люда хоть б день провести.

Стоило правде вскрыться, мальчик заалел пуще пристыженных им ранее девиц, вызывая тем самым добродушный смех как среди собравшейся молодежи, так и среди заставших эту картину сторонних наблюдателей в лице не сводивших с них глаз пожилых и не очень лавочников.

– Дурак бы он был, коли б вдали от дома отчего, да в сопровождении девиц красных, коих, сомнения нет, рядом с Людом всегда в достатке, не хотел бы дня два или три урвать. Ты, Младка, и сама, гляжу, не дура. Вот только поход, полагаю, иного ума да сноровки требует.

Голубые глаза молча наблюдавшего за перебранкой брата и сестры, будто бы никогда не спускавшего с лица улыбки, балагура мгновенно устремились на без каких-либо проблем прошедшую сквозь расступившуюся толпу Кострому.

– Не будь так строга, – несмотря на ни капли не изменившееся выражение, тон его звучал куда мягче обычного, словно слова и вовсе были обращены лишь к одному единственному слушателю. – Не все во лета твои столь же твердо и рьяно преданы делу, для прочих полезному боле собственного. И сам я не прочь, коль на то пошло, в том походе средь добрых людей счастье да радость какую, прежде неведанные познать.

Кострома улыбнулась, стойко игнорируя повисшую на краю ее рукава и растерянно переводящую взгляд между собеседниками сестру.

– Звучит, как ни глянь, прескверно, – наконец усмехнулась она. – Неужто и впрямь князь добро на поход дал? Обычно он сам о подобных вещах печется. Так с чего бы сейчас, ты скажи, ему дело юнцам поручать, что и мира-то толком не видывали?

– Так в том и краса вся, что видом не видывали! – взмахнул руками Люд, словно бы вмиг утратив напускное спокойствие. – Сколь не прекрасен сей мир, а весна, она ведь пуще всего взгляд радует. Краски и свет, ожившие вновь ручьи и еще не уставший от пышных своих нарядов лес... Когда, если не весной... Да, впрочем, и князь наш с той мыслью согласен. Между тем дело-то ко всему шибко полезное намечается – не каждый день выпадает возможность и мир повидать, и соседям в беде подсобить.

– Так разве ж град стольный не тем только занят, что помощь направо-налево, словно снег средь зимы, по соседям раздаривает?

Люд отрицательно покачал головой: – То, девица, иного рода помощь – до сих пор полумеры одни ведь и были, тогда как пусть и с другого надела, а все ж соседи наши, уже, почитай, как два лета сносного приплода не видывали. Сейчас вот озимые роста не дали, а там, глядишь, и по осени воздухом клуни да клети заполнят. Последние силы народ тратит на то, чтобы втридорога у проезжих купцов, аль таких же соседей, как мы, что-то выменять.

– На урожай, ясно дело, везде своих ртов хватает, – нахмурился все так же стоящий рядом со старшими Вихура. – Если ж не втридорога, то какой бы кому был с землею возиться прок.

– Так-то оно так, – кивнул Люд. – Да только князю нашему мочи нет от чужих горестей поодаль стоять. Знала бы ты, красавица, скольких трудов, стоило мне убедить того сокола собственного гнезда накануне празднества не ворошить, да подле жены молодой и дитенка остаться, – диву б далась! То ли дело о нас речь вести – молодые да вольные, словно ветры, на поле резвящиеся. Сидеть за стенами сил уже нет...

– В последнее, спору нет, верю, – наконец подала голос Кострома. – Ветер в поле и тот, почитай, смирней тебя будет. Измаялся весь, как ни гляди, город наш тебе, явно, что клеть.

– Стало быть, понимаешь? – светлые брови взметнулись вверх, а в золоте кудрей, вздрогнувших, стоило хозяину их резко податься вперед, сверкнуло маячившее за спиной юноши яркое весеннее солнце, делавшее хоть сколько-то продолжительный взгляд в его сторону непосильной задачей. В голове Костромы мелькнуло непрошенное сравнение взбалмошного мальчишки с тем самым солнечным божеством, заместо подношений, внезапно потребовавшим сердца жаждущих свободы и новых, ранее не испытываемых ими, эмоций молодых, и сейчас, словно тот и взаправду был кем-то подобным богу, внемлющих каждому его слову, людей. – Интересна тебе затея? – так и не дождавшись ответа на свой вопрос, нетерпеливо добавил Люд.

– Ни капли, – обрубила все дальнейшие попытки подступиться Кострома, после, впрочем, чуть более сдержано пожав обычно уж слишком прямыми плечами. – Перед праздником дел не оберешься, а в сами дни уж и не до них никому будет. Давно здесь гостишь, так что сам знаешь – город не маленький, а сколько бы князь о других не пекся, к самим нам купцы все ж редко какие доезжают, рассчитывать шибко не на кого, кроме собственных рук, да и милости божьей.

– И сколь мне известно, град сий озерный не бедствует, – хмыкнул в ответ деве Люд, отступившись, на удивление, едва стоило прозвучать первому отказу. – Красен град стольный пирами, талантами, да умами сколь небо над головою ясными! – взмахнув руками, громко провозгласил он после, вызывая тем самым гомон одобрения в толпе и за ее пределами, покуда белый камень мог вообще отразить его звонкий голос.

– Стало быть и пытаться не станем? – за общим шумом робкий вопрос Милады, все так же крепко сжимающей край рукава названной сестры, звучал подобно шелесту листьев, отчего первым порывом старшей было и вовсе притвориться будто не было такового в помине.

Куда больше похожая на бессмысленное столпотворение очередь вновь сомкнулась за спинами дев, едва позволив им выйти.

– Не станем, – совладав с собой, в конце концов тяжело, будто имея на сердце особый груз, выдохнула Кострома и была такова.

Что ни говори, а сейчас, когда на первом месте у всего честного и, что не менее важно, благоразумного люда были обработка земли и подготовка к пускай и не самому важному в веренице различных божественных чествований, но все же требующему проявления должного уровня уважения празднеству, затея без году неделя побратавшегося с местным князем сумасброда, чьи лета едва ли превышали возраст всех тех, над кем так уверенно и рьяно принял опеку, стоило его вихрастой, вечно увенчанной глупого вида венком, макушке показаться в пределах Озерного града, казалась еще большим ребячеством, нежели прочие, предшествовавшие тому выходки.

Взять хотя бы тот случай, когда, недалече как месяца с два назад, с подачи Люда в столице, с небывалой до тех пор сноровкой, было обожжено порядка пяти сотен горшков с одной лишь на то целью – позволить местным мужчинам и юношам покрасоваться собственными силой и меткостью перед девицами, князем, и что не имело сомнений друг перед другом, начисто игнорируя всякую бережливость. Естественно, день завершило не пышное, но все же неминуемо затратное, в плане сил и запасов, пиршество, заставившее белокаменные стены сверкать огнями до тех самых пор, как рассвет накрыл поволокой прохлады разгоряченные лица.

– Жизнь – не одно лишь веселье, – недовольно проворчала Кострома в тот самый день, стоило прилежно трудящейся на княжеской кухне Миладе залететь в избу с покрывшим ее щеки за время бега румянцем и, как той казалось, благими вестями о готовящемся празднестве. – Те, кто о том забывает, неминуемо ждут бед на свои головы. Да и ладно бы лишь на свои...

– Так не каждый же день те забавы, – с привычной улыбкой отвечала ей младшая. – К тому же никто ведь работы своей не бросает. Напротив, мы вон на кухне не в пример многим дням другим заняты. Лавочники к приходу гостей каких, на огни гуляний залетных, товар на прилавках новый готовят... Сказывал намедни Люд, что без отдыха должного и веселья у людей и работа не так ладно спорится, дескать, теряют они пониманье, зачем та работа нужна и когда ей настанет край... Не скажу, что до этого худо мы жили, но на кухне не то что роптаний, и случайного слова об устали ронено не было...

– Очередные глупости, что и следовало от него ожидать. Ради двух вещей весь народ честной трудится: чтобы жить и дабы, если и не приумножить, то хотя бы сохранить все то, что оставлено нам было на попечение богами. Подумать тоже, из одной лишь смазливой мордашки да ладно подвешенного языка люди сочли божьим посланником того, кто и чего-то настолько простого не разумеет. Не ровен час, всю столицу он по миру пустит...

– Да разве ж позволит то славный наш князь? – мягко выдыхала Милада, словно и не было меж ними никакого спора, заставляя названную сестру отступить, так не донесши до нее свои опасения.

Меж тем на деле выходило, что сколь бы ни был зрел и разумен любимый народом и богами князь, с легкой подачи Люда он, пусть и под строгим взглядом остававшейся последним оплотом недостающего людям вокруг благоразумия жены своей, Ени, и сам был горазд ввязаться в очередное ребячество. Впрочем, если можно было о том судить, по мелькавшим средь них троих в разгаре очередного пиршества улыбкам, та и сама порой была не прочь поддаться очарованию молодого гостя.

Кажется, в Озерном граде, кроме одной единственной девы, не осталось никого, чье сердце не было бы унесено ворвавшимся в размеренную и тихую жизнь порывом свободолюбивого ветра.

Временами, признаться, и сама Кострома ловила себя на мысли о том, что небольшое разнообразие не повредит, пусть и навещаемой путниками, но все же, большей частью ввиду своего расположения, отстраненной от прочего мира столице.

– Ветра имеют свойство менять направление, да и ни один из них вечно не веет, – поворчав, словно видавшая виды достопочтенная хранительница очага в доме, что на деле порядочно превышал пространство делимой ею напополам с названной сестрою крохотной избы, Кострома, вероятно что и не заметно для самой себя, каждый раз в конце концов снисходительно улыбалась.

Стены Озерного града, как ни смотри, а все же на порядок крепче и не в пример долговечнее полнящего молодые сердца огня, имеющего свойство вспыхивать на считанные мгновения, оставляя после, с разной степенью везения, тлеющие угли или же согревающее до конца земных дней душу тепло. Посему кому-то, чье пламя, наперекор обыкновению, не взвивалось в весеннюю пору в небо, а лишь чуть больше подогревало и без того пышущее молодостью тело, словно подбивая то работать усерднее и больше прежнего, оставалось лишь вовремя подсчитывать побитые горшки да следить за тем, чтобы на раздаваемую за даром похлебку не уходило больше положенных единиц бережно собранного и хранимого меж прочих ею самой урожая.

Впрочем, несмотря на время от времени демонстрируемое девицей недовольство, последнее было не столь уж и сложным, если не сказать привычным. Желание отплатить радушно принявшему в своих стенах ее саму и ее на вряд ли сыскавших бы в ином месте столь же счастливую и беззаботную во многих отношениях жизнь близких городу постепенно переросло в принятие с той или иной степенью благодарности всего, что бы ни готовил для нее новый день. Из лета в лето она работала на посевах, вела хозяйство и словно настоящая старшая сестра заботилась о такой же, как и она сама прежде, оставленной миром девчушке, в последствие в мгновение ока превратившейся во взрослую, пусть практически и не повзрослевшую на деле девицу.

Глаза расцветшей в последние годы Милады все так же наивно, словно бы та не изведала и капли прошлых горестей и лишений, взирали на мир, улыбка сияла подобно лишь обещающему будущее тепло рассветному солнцу, а мысли, вполне ожидаемо полнили мечты о неведомых далях и жизни, что могла бы ждать там, стоило лишь перешагнуть нужный порог, преодолеть противный стремлениям страх перед новым, ранее неизведанным и полным загадок миром.

С каждым новым днем мысли эти все чаще обретали форму, а взгляд обращался к тому, чего глаза еще не видывали в помине. Оттого и сейчас, из последних сих сдерживая рвущиеся на свободу слова, Милада уже совершенно не скрываясь время от времени погладывала на подругу, как если бы надеялась, что та сама заведет разговор.

– Коли что на уме есть, не стоит так рьяно губы кусать да зверем пугливым смотреть, будто и не родня мы с тобою вовсе, – наконец выдохнула Кострома, присаживаясь за скромно, да по-женски ладно, накрытый стол. – Рано или поздно, а все равно ж оно вырвется. Так к чему же все это вредительство?

– К тому, что и без оного наперед мне ответ твой известен, сестра, – доселе бегавший из стороны в сторону взгляд воробьиных глаз[3] в конце концов устремился в стоявшую на столе тарелку с гороховой похлебкой. – Стоит ли мне аппетит тебе портить да на ночь глядя заведомый спор учинять?

[3] Воробьиные глаза – глаза со слегка приспущеннымивеками, по форме напоминающие треугольники.

По вновь погрузившийся в тишину избе ударом колокола разнесся новый, куда более тяжелый, вздох Костромы – выросшая с ней бок о бок девица по прошествии лет, возможно и сама о том не зная, мастерски воздействовала на рычаги, казалось бы, неприступной обороны сестринского сердца.

– Будто бы то тебе прежде преградой было.

Мягкое журение, очевидно, придало Миладе уверенности, заставив ту вновь поднять взгляд и наконец задать мучавший ее едва ли не с самого полудня вопрос.

– Почему мы не можем отправиться с Людом? – в голосе девушки звучало искреннее непонимание и совсем немного детская обида за то, что оное никто не спешил развеять.

В глубине души Кострома уже была готова к этому разговору. Пожалуй, что и точно с того момента, когда заприметила в родных глазах грозивший перерасти в настоящее пламя огонек воодушевления.

– И без нас у него претендентов хватает. К тому же, кто станет ответ перед князем держать за то после? Готова в глаза ты взглянуть Ладомиру, коли что не по плану пойдет?

– Неужто теперь и пытаться не стоит?! Сама ты учила меня не страшиться ответов. Так что же теперь? Отчего же свои нам таланты, коих, сестрица, скажу я, немерено, не заявить, а там будь что будет?

Ответом на распаленное девичье негодование неожиданно стал тихий и легкий, словно поднятый ветром лист, смех Костромы.

– И правда ты думаешь, что, слоняясь без дела дни напролет, не ведает Люд о наших с тобою и прочих юнцов талантах?

Очевидно, сказанное и впрямь не приходило в голову не склонной в чем-либо подвоха искать Миладе. На мгновение девушка замолчала.

– Так зачем же ему...

Бормотанье ее прервал новый беззлобный смешок: – Сколь бы ни был язык его длин, сам себе на уме этот Люд. Для меня его думы – загадка.

Едва успев принять сосредоточенное выражение, лицо юной девы вновь спало: – Говорила ты так, будто знаешь. Признай, что и с прочим ты так же. С тех пор как осели мы здесь уж лет десять минуло, а ты до сих пор меня памятью кормишь о старых невзгодах.

– О мире за стенами града я знаю поболе. Не хватит ему того срока, чтоб в корне смениться, а стало быть ты и сама уже нужное видела.

– Мне было лишь пять! – возразила девушка. – Могу ли я помнить достаточно, чтобы сердце свое успокоить? Что если судьба моя там о другой по ошибке тоскует...?

Разговор постепенно принимал самый нелюбимый для Костромы оборот.

– Милада... – по-сестрински заботливый тон ее приобрел некоторую жесткость, однако, не позволив ей произнести более ни единого слова, со стороны дверей послышался громкий топот. Мигом позже одна за другой те распахнулись, заставив прежде распаленную спором Миладу невольно метнуться взглядом к стоящей у печи чистой посуде.

– Не поверите вы, что за удача нам всем улыбнулась! – громко, ничуть не запыхавшись от быстрого бега, о коем свидетельствовала, очевидно, наспех накинутая, а теперь и вовсе спадавшая с широких плеч свита[4], возвестил присутствующих гость.

[4] Свита – верхняя длинная распашная одежда издомотканого сукна, разновидность кафтана.

Впрочем, таковым он являлся здесь лишь на словах. На деле, по-свойски пройдя внутрь, юноша, не дожидаясь от хозяек какого-либо к тому приглашения, сел за успевший пополниться новой миской стол.

– Так что за удача такая, Тепта, коли несся сюда ты стремглав? – уже не ожидая, однако, от того ничего доброго, нахмурилась Кострома, настороженно взглянув на успевшего схватиться за ложку молодца.

– Ни к чему твой во взгляде укор, сестрица, – весело отозвался тот, не испытав при том ни капли положенного в подобных ситуациях смущения. – Стоила многих мне сил та «удача», да все же, чего не предпримешь... Ай, ладно...

Взмахнув рукой, Тепта с гордостью посмотрел на подруг, прежде чем выдать заветное: – В Карку нас князь троих сам лично выбрал отправиться, – губы его расплылись в самодовольной и не ожидающей ничего кроме неминуемого восторга улыбке.

Повисшая на долю мгновения тишина сменилась заполнившим избу звонким смехом. Милада бросилась обнимать друга.

– Видишь, сестрица, от судьбы никому не уйти. Не будешь же с князем ты в выборе спорить.

Не слишком понимающий ситуацию Тепта тем не менее согласно закивал, приступив было к страве[5], но отпрянув, стоило первой ложке коснуться губ.

[5] Страва – блюдо, кушанье; яство.

– Не уйти, – повторила вслед за младшей сестрой Кострома, вставая из-за стола и устремляясь к печи.

Похлебка и правда остыла.

Примечание автора:

Автор ответственно заявляет, что жив и даже написал восемь глав цикла, посвященного истории Костромы. Восемь глав с небольшими перерывами ведь лучше, чем, каких-то три раз в месяц, правда? Правда же...?