Глава 9. Гость не много гостит

[1] Гость немного гостит, да много видит – посл.

Испокон веков, по великого Рода велению, душам, в Яви свое отбывшим, через реку Смородину[2] в Навь путь назначен. Там, обиды да горести позабыв, вновь на бренную землю ступить они станут готовы, жизнь словно старое платье сменив. Был человек добрый иль злой, богатый иль бедный, стремленьями жил иль дальше двора и скотины не видел, все вместе с телом земля да огонь пожрут, ничего кроме чистой души не оставят.

[2] Река Смородина — река в волшебных сказках, былинах и заговорах. Отделяет мир живых от мира мёртвых

Да только, как не проходят бесследно пожары, заменяя жизнь струпьями на телах городов и деревень, как не затихает шум битвы для тех, кто в ней близких да светлые лета оставил, как неспособна земля исхудалая снова нести урожай богатый, так и боль не сгорает в последнем огне, не порастают травой чаяния сердец, на век замолчавших. С тех самых пор, как отринула груз свой душа человеческая нет покоя всем трем мирам – копится боль, и тьма копится, новую тьму порождая да все больше людей за собой ведя. Оттого боле не видать покоя ни богам, ни людям. Оттого не очиститься Нави во век от мрака в сердцах хранимого. Оттого там, где люди, навечно будет и тьма.

Нечисть души и горести их питают. Люди собою навь множат, влекомые сердцем остаться да за долги воздать.

Множество душ не ступают более на мост Калинов[3], застревая на полпути, да положенный им потеряв. Застревают они меж мирами живым и мертвым и не знают доли иной, кроме как, от зла за жизнь пострадавши, новое зло порождать. С каждым новым глотком крови и куском свежей плоти, с каждым пропущенным сердца ударом да вздохом чужим последним уходят обида и горечь, что жизнь оборвали, да только уж новая тьма их сущностью стала и нет этой тьме конца.

[3] Калинов мост – мост, перекинутый над рекой Смородиной, разделяющей мир живых и мир мёртвых. Мост, являющийся границей, охраняется Трёхглавым Змеем. Именно по этому мосту души переходят в царство мёртвых.

Таковыми несчастными и русалки были.

По сравнению с прочими навьими тварями, в силу своей красоты и повадок девичьих, вызывают русалки в народе меньше всего неприязни, почитаясь лесов, полей да озер хранителями, обитая, впрочем, все больше близ последних. Кажучись безобидными, резвятся они по ночам: словно дети малые, от дерева к дереву носятся, да по полям салки водят, словно девицы красные, разносят те песнь по округе, да навечно застывшую свою красоту блюдут, волосы длинные гребнем из рыбной кости чешут.

Коли легко, позабывшись в веселье, сердце русалки, что озера вод холодней, та и помочь готова: ребенка аль скотину какую из леса вывести, в любовных делах подсобить, а то и вовсе иного из омута вытащить. Да только, как ни погляди, мертва красавица. Бледная кожа, синевой отливая, не кажет боле румянца, в глазах, что как омуты те глубоки не вспыхнет вовеки огонь, не согреет она теплом ни дитя, ни любимого, не забьется в волнении сердце, что тиной покрылось. Лишь боль, что в объятия мрака толкнула, в сердце том прорасти способна. Зреет в нем любовь неизжитая, в новое чаяние обращаясь. И тогда уже нет с нею сладу: то буря пройдет, то град; то река разольется, посевы, да пастбища напрочь залив, как гнев заливает то, что в ней от души осталось.

Топят русалки мужей, гонят прочь из лесов да портят дев яснооких, покуда те сами не станут подобны им.

Оттого народ русалок все больше стороной обходит, лишний раз у воды по ночам не шастая да плясок их буйных сторонясь. Хоть спокоен их взор что озерная гладь, поговаривают, не способны те, во любви забывшись, что жизнь в телах без остатка сожгла, отличить боле старца седого от молодца, а прохожего от того, кто был сердцу при жизни мил – всякий лик им знакомым видится. Песней трепетной клок души большой разливается, возвещая о горе, о счастье не пережитом. Каждый знает – не видать света белого, коль на песню ту отзовешься – словно корни дубов крепки руки девичьи, словно бездна печаль глубока их.

Однако ж благосклонен земной порядок, и сколь редко отпускает живых обида, столь же редко отпускает от себя русалок место кончины их. Не способны те к людям явиться, пока сами не позовут или встречи не сыщут. Лишь два раза в лето их воле пути подвластны. Возвращаются души заложных покойников[4] на поминание тем, кто им ранее честь был не в силах воздать, истончается грань между миром живых и мертвых и выходят русалки к людям. Пуще всякого люди страшатся тех дней, оттого с особым рвением навь задобрить пытаются: кормят и поят они покойников, пряжу, холсты всюду вешают, чтобы девиц до рукоделия охочих задобрить, да гнев от себя случайный аль намеренный отвести.

[4] Зало́жные поко́йники — умершие неестественной смертью люди, не получившие после смерти успокоения. Считалось, что они возвращаются в мир живых и продолжают своё существование на земле в качестве мифических существ.

Зовутся те дни Русалиями.

Возвещают Русалии летние о том, что весна светлая летом красным сменяется, да тому в полную волю дает разыграться. Украшен старейшины местного дом ветвями березы сухими, покрыта рушником прялка резная[5].

[5] В Русальную неделю существовал запрет на все женские, а также полевые работы.

Лель опять потерял счет дням.

– Русалки? – раздалось в один голос, стоило юношам сесть за широкий уставленный всяческой снедью стол.

– Русалки, – повторив кивнула хозяйка. – А вы здесь не из-за них? Разве ли не затем прибыли, чтобы нас от напасти избавить? Мы и сами как можем пытаемся, да только с ними ведь сладу нет, коль на что взбеленятся. Чего доброго, все посевы побьют, а скотину да мужиков в лес сгонят, – продолжила вздыхать она.

– Будет тебе, – бархатисто рассмеялся один из сидящих здесь же мужчин, – как будто мы с овцами вровень толкуешь. Не сгонят те нас никуда, покуда сами им не сдадимся, а уж этого, помяни мое слово, не бывать.

– Тебе ли о том, Сивак, говорить! – беззлобно пожурила его та в ответ. – Ты ж за косой не только в лес, к зверю в пасть побежишь, ничтоже сумняшеся[6], а русалки, сам знаешь, еще те чаровницы.

[6] Ничтоже сумняшеся – ничуть не сомневаясь. Так определяют – обычно в шутку, иронично – опрометчивый, необдуманный поступок или высказывание сгоряча.

– И то верно. Тут ведь, в глуши, хоть какие новые лица – все красавицы писаные, – мужчина улыбнулся лишь шире, дескать, признавая собственную слабость к женскому полу. – Так выпьем за то, чтобы на моем пути русалки все сплошь без кос были! – закончил Сивак свою мысль, разом опрокинув стоявшую рядом чашу с квасом.

– Сивак – наш охотник местный, после отца самый спорый – глядишь, подсобит вам на службе как, все же местность он здешнюю лучше многих знает, хоть и недавно в местах этих осели. Вам, может, соседи сказывали, да мы здесь едва как четыре лета минуло. Не знаем уж чем не угодили, однако ж напасти что утро, раз за разом приходят.

– Так в чем же ж беда, сестрица? – поспешил вставить слово Лель. – Нам ведь соседи ваши все больше о своих бедах рассказывали – человек пять – шесть у них с начала весны пропало. Никто толком и понять не может, что за чудище в лесу поселилось. Отправлялись на сторону вашу мужики, да как в воду канули. Выходит, до вас так ни один и не добрался?

– Да именно, что в воду! – взмахнула руками та. – Русалки то к нам ведь не далече как прошлыми Русалиями повадились. Мы едва пережили дожди да с урожаем загубленным примирились, как ту новая беда. Правда, зимой они все больше бегали коров да коз доить, и одежду с мешками, оставленными, крали – не думали мы, что как снег сойдет, те и вовсе с цепи сорвутся. Что ни день то огни да пляски в лесу. Мы кое-как оберегами да прочими уловками отгородились, да только смотрят они дюже страшно из-за деревьев, руки тянут, аж оторопь берет.

– Так то ж не Русалии были, – задумчиво с интересом уточнил Лель, – как они к людям то сунулись?

– Да озеро же тут недалеко, – кивнула в сторону хозяйка. – А мы им, похоже, поляну любимую разворошили, коли так на нас взъелись. Неведомо нам, да только Русалии вновь пришли – кормим их поим, холстами да платьями задариваем, а все никак не смилостивятся проклятые. Как будто лишь злее становятся, а мы ведь ни к озеру, ни в лес не суемся – как только провожать будем – не ясно[7].

[7] На протяжении второй половины Русальной недели проводятся различные обряды очищения и «изгнания» русалок в родную стихию. По большей части эти обряды требуют нахождения у озера и выхода за пределы поселения.

– Да проводим, как миленьких, – запротестовал охотник, – нам бы просто побольше мужиков дюжих собрать, да получше снарядиться. Проводим и дело с концом. А коли не пойдут, так топорами погоним! – по избе раздался звучный удар кулака о стол.

Из висящей в стороне печи люльки раздался надрывный детский плач.

– Чего буянишь, дурной? Ребенка мне только напугал. Сам поди укачивать будешь? – забранилась хозяйка на вмиг утратившего былой пыл гостя.

– Я укачаю, – примирительно сообщил до сих пор хранивший молчание мужчина, что был куда моложе и приятнее на вид сидящего рядом с ним Сивака. – Как можно хозяйку у гостей перед носом красть.

– Золото, а не муж, – улыбнувшись покачала головой крестьянка, – что ни день то радость, даже в тяжелое время. Не зря говорят, жена красна мужем.

– А муж — женой с детьми, – вторил ей тот.

– Да будешь еще меня перед гостями краснеть заставлять! – со смехом воскликнула та, но тут же осекшись сбавила тон. – А вы, кушайте-кушайте, молодцы, – проворковала она, обращаясь все больше к Лелю. – Вам-то силы нужны – вышли из леса, как есть из могилы: бледные, в земле да кровью залитые. Не мудрено, что Гродан испугался, чуть засветло вас повстречав. К нам нынче кроме нечистой никто и не доходит.

– Так мы ж объясняться начали сразу. Неужто настолько на вид страшны, что и не отличить? – улыбнулся тот.

– Будет вам, – махнула рукой хозяйка. – А то вы народ не знаете – напуганный разом дуреет, что овцы. Там что объясняй, что не объясняй... Мы все с этими Русалиями как на иголках, коли сейчас не смилостивятся, так осенью, глядишь, опять урожая нам не видать, да в лес не сунуться – так и помрем здесь с одного только голоду.

Едва мать закончила говорить, глаза сидящего здесь же мальчишки наполнились слезами, которые тот поспешил скрыть, уткнувшись в свою уже давно пустующую миску.

Лель замялся, не будучи уверенным, стоит ли обращать на это внимание за общим столом.

– В крайнем случае, выйти рискнем, – подал голос охотник. – Дома и посевы одно, жаль, конечно, но жизнь то всяко дороже. Насколько вообще те свирепы? Вот сколько ни думаю, а все не пойму, давно ли они распоясались. Вроде бы все по полям да долам плясали, да на девиц шипели... Вы сами то, как добрались, в итоге? Верно сказано, мятые, словно гурьбой те напали. Стало быть, вы мечом отбивались? На вид то хлипкий, как ни глянь...

– Нет, – оборвал его речь хмурый Новьяр, – там вообще... – он секся.

Предплечье под столом сдавили длинные тонкие пальцы.

– Там вообще много чего было, – продолжил за него Лель, с чьего лица, напротив, с самого начала ужина не сходила разного вида улыбка. – Всего так сразу и не упомнить. По большей части нас морок подкосил, что по всему лесу простерся. Долго мы с богатырем нашим круги меж деревьев наматывали, оттого пуще прочего и извелись, что пару дней к ряду не ели, да толком не спали. Измором взять нас решили, а как завидели, что мы уж у самой деревни почти, так и напасть решились. И ладно бы девки гурьбой, так ведь волком с сажень[8] обернулись. Видать, сильно пускать не хотели. Мы б и сразу может готовы были, да надеялись здесь все же пропавших сыскать. А оно вот как все обернулось.

[8] 1 сажень = 2,1336 метра

– Кошмар то какой! – вновь позабыв о тишине воскликнула женщина, оборачиваясь к мужу. – От волка нам и вовсе житья не будет! – в ее словах послышались ноты подступающих слез.

– Да на волка всяко сподручнее охотиться, – посмешил успокоить ту Сивак. – Я за всю свою жизнь столько волков перебил – те мне всяко привычнее девиц оголтелых.

– Да это ты обычных перебил, – возразила хозяйка. – Куда тебе с оборотнями то тягаться? Их же ж обычным топором не забьешь, да и тут не заяц с хорьком добыча, а ты сам. Вон посмотри, чего оборотень с богатырем настоящим сделал – тебе там верная смерть, и гадать нечего.

– Так зачем позвала тогда? – мигом насупился гость. – Я что ли богатырей прежде не видел? Этот еще и не самый сильный, к слову! Хаживали – знаем. Ты еще погляди, гонишь меня от ворот – а они еще с нас со всех три шкуры сдерут.

Крестьянка растерянно посмотрела на юношей, очевидно, не задавшись подобным вопросом ранее.

Новьяр тихо фыркнул, однако тот звук потонул в раздавшемся в тот же миг нервном смехе.

– Нет – нет, что вы, – примирительно замахал руками Лель. – Вся плата на ваших соседях. Нечисть и им житья не дает, хоть и не в пример вашей доле. Они просили – так и спрос с них весь. Вы уж нас и так немало выручили. Хлеб да соль, ночлег, банька – и того много. Вам помочь нам за радость будет.

– Не серчайте, – едва напрягшееся лицо хозяйки вновь разгладилось, – в мыслях не было гостей добрых поносить, али тебя, Сивак, обижать. Я только узнать хотела, что делать то будете, может вам какая помощь нужна. У нас мужиков хоть немного, да сюда только сильные телом и духом отправились, так что какая-никакая, а подмога найдется. Всем, чем угодно подсобим, лишь бы к жизни нормальной вернуться.

– За сим тем паче благодарны будем, – кивнул ей в ответ Лель. – Да только нам бы еще хоть денек переждать, осмотреться, над вашим рассказом скумекать не чего. Признаться не ждали, что русалки так зуб на кого наточат. А там уж глядишь и раны на убыль пойдут.

– Мы ведь... – начала было женщина, однако голос ее прервался, стоило в сенях раздаться громкому хлопку внешней двери.

Ребенок в люльке заплакал.

В следующее мгновение в избу ввалился дюжий мужчина. Его вполовину седые отросшие волосы были в полном беспорядке, в короткой бороде путались куски травы и листьев. Одежда была словно изваляна в земле, кое-где сквозь дыры и вовсе виднелись участки голой не менее грязной кожи. Чуть опустив взгляд, Лель увидел, что одной рукой тот придерживал левый бок, от которого по темной ткани растекались бурые пятна крови.

Поморщившись от непрекращающегося плача, сверкнув из-под косматых бровей грозным взглядом, тот быстро обвел им залитую светом лучин избу, лишь едва помедлив, стоило тому натолкнуться на двух незнакомых людей за уставленным посудой дубовым столом.

– Братомила! – пробасил он, заставив так и не закончившую мысль женщину мгновенно побелеть и вскочить с насиженного места.

Лишь сейчас Лель осознал, что до сих пор не знал имени пустившей их на постой хозяйки. Развернувшийся с самого утра балаган и не думал прекращаться, чтобы за всем этим шумом позволить ему вспомнить о нормах вежливости.

– Отец! – в ужасе вскрикнула та, едва развернувшись к дверям. – Что с тобой? Ты ранен?

Однако, будто не слыша паники в голосе дочери, вернувшийся в дом старейшина, коим, по всей на то видимости, и был вошедший в избу мужчина, грозно кинул ей:

– Кого ты еще притащила? У нас еды вдоволь, чтобы столы накрывать, али твой муженек нам оленя принес, чтобы строганину[9] тут жрать?

[9] Строганина (струганина) – нарезанная стружкой рыба или оленина.

Братомила бросилась к отцу.

– Батюшка, то богатырь с помощником. Их нам на помощь соседи прислали... – заполошно зашептала она.

– Богатырь? – прошипел тот в ответ. – Ты совсем дурная?

– Их нам на помощь соседи прислали, – настойчиво повторила она, – им, говорят, самим жизни от этих русалок нет. Не за одних нас они взялись. Я на постой их пустила. Но им ничего кроме ночлега да хлеба не нужно. Сама рассудила, что коли скорее сил наберутся, так скорее нас от напасти избавят.

– Мы и без них неплохо справлялись, – проговорил старейшина уже многим прохладнее прежнего. – Вели им уйти.

Кивнув, крестьянка развернулась ко столу, однако же лишь для того, чтобы застать и без того засобиравшихся прочь гостей.

Журавлиные глаза виновато взирали на них с лица провожавшей их до двери женщины.

– Поели, попили, пора и честь знать, – добродушно, хоть и немного растерянно, улыбнулся ей Лель у порога. – Пусть ваш батюшка не серчает, а посчет плана нашего поговорить мы и завтра успеем.

Потупив глаза в пол, женщина раскланялась.

– Думаешь о том же, о чем и я? – многозначительно произнес Лель уставившись в темный потолок клуни[10]. После скорого да позднего ужина вариантов занятий было не то чтобы много, тогда как утро всяко было мудренее вечера для хоть и успевших немного отдохнуть, но все же не до конца восстановивших собственные силы молодых людей. Сон тем не менее не шел – по крайней мере к Лелю, и без того проспавшему дольше положенного нечеловеческой сущности, коей он и являлся.

[10] Клуня – помещение для молотьбы хлеба и складывания снопов.

– Вряд ли, – отозвался из темноты Новьяр.

Лель вздохнул: – Я говорю о ране. Этого старейшины не было с самого утра, а на боку у него рваная рана. На том же самом боку, к слову, что и Еремей волку погрыз.

– Еремей?

Лель осекся.

– Тот упырь, что от волка нас спас. Не забивай голову.

– Я и не забиваю, – со стороны юноши послышалось шуршание перекладываемой соломы, – однако было бы проще, знай я чуть больше нынешнего. Иначе я ведь и помешать чему ненароком могу.

– О чем это ты? – насторожился Лель.

Ответом был шорох. Он искренне понадеялся на то, что богатырь не вздумал пожимать в темноте плечами

Однако же так оно и было. Тот хмыкнул.

— Это странно, ты не думаешь? – не выдержал повисшей тишины Лель. – За все то время, что мы были... по крайней мере я был в лесу, я не видел ни одной русалки. Это, конечно, могло бы худо – бедно объяснить образовавшееся там болото, тину... и даже в волков они оборачиваются... Но не могут русалки даже гурьбой такой морок наводить, что... – он вновь осекся, едва не договорив «заморочить духа». – Кроме того, так игоша этот. А старейшина больно подозрительный и к гостям недружелюбный – где это вообще видано, чтоб крестьяне от богатырей отказывались и... я не знаю, – выговорившись, Лель устало упал в стог за спиной.

– Ну, он точно не леший...

– Новьяр, – едва не хныча протянул он. – Ну, какой леший? Чего ты к нему пристал? Как будто в лесу больше не водится ничего, кроме леших. Мы про рану говорим, и то, что погнал нас. Дочь его всяко сговорчивее была, да и та, как ты видишь, не спешит доверять нам.

– Ты затем это делаешь?

– Что?

– Раскланиваешься перед ними.

– Это... – Лель опешил. – Это простая вежливость. Где бы мы были, если бы я высказывал подозрения в лицо и требовал чего-то напролом?

– Я богатырь... они обязаны нас принять, если не хотят сгинуть вместе со своей деревней...

Лель рассмеялся, мальчишка был полон сюрпризов.

– Сколько спеси, – пожурил он того. – Ты сам-то давно на службу поступил? Да и не жмет ли тебе дарованный мною титул? Как скоро я князем сделался, чтобы учеников в богатыри принимать?

Ответом стало молчание. Лель замялся.

– Не дури. Так будет спокойнее, по крайней мере мне. Из нас двоих раненный тут ты и я, как какой-никакой лекарь, обязан обеспечить тебе должный уход, пищу, ночлег отличный от поляны под открытым небом. Потерпи еще немного. Ты ведь сюда по делу, да и у меня свои дела есть. Чем быстрее справимся, тем быстрее разойдемся.

Тишина не развеивалась. Очевидно, Новьяр заснул еще до его речи, так и не услышав его напутствий.

Сам Лель засыпал скорее от скуки – реши выйти сейчас, он не только рисковал в одиночку нарваться на все-таки решившее обшарить деревню, как и соседнюю с ней, чудище практически безоружным, но и вызвать еще большее количество подозрений у Новьяра, который хоть и пообещал ему днем обратное, очевидно, начинал терять терпение, и правда, не имея на руках достаточного для несения собственной службы количества информации.

На данный момент Лель не имел ни малейшего понятия о том, что ему можно, а что нельзя говорить, не подвергаясь опасности вызвать лишний разлад. На Еремея Новьяр отреагировал, к счастью, неплохо, впрочем, вновь избежав вопросов. Вполне возможно, тот, конечно, попросту не желал ввязываться в новое дело или же именно в дела Леля. Тем не менее сообщать ему всю правду было бы по меньшей мере безрассудно... да и делать это тот категорически зарекся, хотя бы ввиду специфики собственных сил – не хватало ему еще, чтобы богатырь тоже начал невесту клянчить. Все как ни глянь подозрительно выходило, а этот еще и свое заладил...

То и дело проваливаясь в вынужденный сон, он терял нить размышлений, постепенно прыгая от дела, к русалкам, Новьяру, брату и конце концов неудобной сухой, то и дело царапающей кожу сухой соломе под спиной. Лель ворочался, перекладывался с место на место, пока в один момент его не заставил встрепенуться грохот, раздавшийся с улицы.

«Бах»

Он принял сидячее положение.

– Что это? –прислушался, однако больше не было ни звука. – Ты это слышал? – вновь обратился к пустоте он.

Никто не ответил. Окинув взглядом то место, где, предположительно, должен был спать богатырь, Лель осознал, что снова был в клуне совершенно один.

– Куда этого дурного снова черт понес? – раздраженно прошипел он, поднимаясь с лежанки.

Что ни ночь, то веселье.

Примечание автора:

Вы хоть поесть успели, дитятки?