Глава 11. Из избы сору не выноси

[1] Из избы сору не выноси — выражение возникло в среде крестьян, по поверьям которых нельзя было выносить сор из избы (буквально), так как он мог послужить злым людям для знахарской порчи; его нужно было собирать и сжигать в печке. Затем оно стало употребляться в литературном языке в значении «распространять (не распространять) какие-либо компрометирующие слухи среди посторонних людей.

С тех самых пор, как первые люди Явь заселили, мир богов не только по положению, но и по разумению выше их мира стал почитаться. Слабы люди духом, да смертны, оттого держат они на мироздание обиду, оттого подвержены слабостям разным, что дух тот день ото дня соблазняют, да разум смущают. Неведомо то богам, в чьих руках мир хранится. Не дозволены им ни страсти, ни привязанности. Не способен их дух, что есть часть самого мирозданья, сомневаться в законе Родом оставленным, не способен любить одного, так как любит все сущее изначально. Нет союзов среди богов и нет распрей. Подчинен каждый шаг мировому порядку, чиста дума каждая, словно воздух весенний.

Не есть исключение плотские страсти – оттого, появляются новые боги не из чрева[2]  богинь в результате союза любовного, а лишь по случаю появившейся в них надобности, от сущности бога старшего отделяясь да часть сил вслед за тем перенимая. Так, разделил свою сущность Род, мира творенье почав, на четыре равные части: Сварога – бога огня небесного да кузнецов покровителя, Ладу – богиню весны, красоты и любви, Морену – богиню зимы и смерти и Чернобога – всех напастей владыку, что в мире есть. По двое на Навь с Правью вышло, дабы равновесие незыблемым оставалось. Мать же Сыра Земля Мокошью, богиней судьбы, обратилась, лишь новую ипостась приняв, да от мира прочего скрывшись. Так в мир пришли боги старшие, силу Рода в себе растворившие, да мир из рук его перенявшие.

[2] Чрево – устар., книжн. то же, что живот.

Шли лета, за летами вслед летели столетия – словно опара[3] росли деревни да городища, множился род людской, вместе с ним множились и молитвы, богам направляемые, да так, что уж всех и не упомнишь, да в срок человеку жизни отмеренной не выполнишь. Дабы веру людскую и мира спокойствие оберечь, Роду подобно, создали старшие боги, от силы и духа своих по куску отделяя, новых, хоть и чуть более слабых, да все же богов, во тьму крат силой людей превосходящих. Смешали в себе те силы доселе великим Отцом поделенные, да во главу новых нужд и сфер жизни народа встали.

[3] Опара – заготовка для кислого дрожжевого теста.

Однако же, как не бесконечен на дары свои широкий лес, так и силы богов свой предел имеют. Породил бог Сварог множество мощных и статных богов, часть от сути его перенявших, да дела, им порученные, славно ведших, справедливость по отцову завету блюдущих. Ладно правил Правью Сварог, но всему свой черед и на самом исходе и последнее отдал, с Ладой в союзе сочтясь, свету белому свой последний облик представил в виде двух близнецов златокудрых, в чьих душах тот его самый огонь горел. Вот только не прост был огонь, грел он сущее все, матери Ладе подобно, бесконечную любовь источая. Нарекли близнецов Лелем и Полелем.

Лель, что старшим из братьев был, да пуще младшего страстью да волей горел, возвели богом чувств молодых да страстных, тех, что сердце пылать заставляют, вдохновение в то вселяя. Младший, Полель, в свой черед, за брачные узы ответ понес, в коих страсть и любовь не пылали бездумно, а подобно огню в печи, согревали сердца, под одной крышей собравшиеся да жизнь меж собой разделившие.

И сколь были различны их силы, столь и были расхожи характеры братьев. Что в реке они друг для друга отражение – все одно, да на деле не то, что прежде.

Норовом Лель обладал буйным, светилась, что солнце ясное, его улыбка и на всякого слово три у него найдется. Будь то любовь, аль забава души горящей, всякий порыв, зла не мыслящий, по его разумению был прекрасен да похвалы достоин, ведь на то и дана человеку жизнь, чтобы жить ее с сердцем в согласии. Полель же, напротив, был сдержан и тих – без надобности взгляда не бросит случайного, а без уверенности шага не сделает лишнего. Чин по чину все во наделе его и не даром, что сын справедливости.

Но хоть были они и различны, да все ж неразлучны, из силы одной в день единый созданные. Сотни радостей и невзгод пережили вместе, друг для друга опорой служа.

Да стираются горы в равнины, мелеют озера реки, времени ход знаменуя. Не было Лелю в Правь больше хода. Словно листья опавшие годы былые, божественной стати наполненные, в пыль обратились. Большей части сил своих лишенный и духом сделанный, в Явь был посланником Лель сослан, чтобы меж людей обитая, поручения Прави исполнять.

Не справлялась с тех самых пор Лада, мать нареченная, о житье бытье его, лишь время от времени то сюда, то туда направляя с делами сына своего непутевого. Позабыли и люди о том, что тот богом был прежде, лишь как духа вскользь его вспоминая.

И тогда не оставил Полель брата старшего. Тем же теплым огнем оставаясь покой его оберечь стремился. Не было ни разу такого, чтобы богом воинственным по сути своей не являясь, не пришел бы на выручку Лелю брат, аль за того перед прочими сородичами не вступился, за статус свой меж них переживая...

Брехня это все, что боги страстям не подвластны, что дух их привязанностям да обидам чужд. Не понаслышке Лель засух и моров причины знал, не для пущей красы храмы золотом были отделаны, не случайными были все взгляды косые да слова колко в сторону тех брошенные, кто последним пристанищем духа Сварожьего стал.

Не далеко от людей ушли боги, да только наверняка знал Лель – не было в брате его ни капли обиды на род людской, не имел тот злых мыслей, иной союз закрепляя. А если б и мог, супротив своей сущности, темные чувства иметь, так Лелю бы первым стать, кого тот обвинит в своих бедах извечных да положении в Прави, хоть и высоком, да с прочими братьями, Сыновьями Сварога, никак не равном.

Обвинит справедливо и Лель не в обиде будет.

– Нечего делать больше Полелю, только проклятия на семьи в захолустьях вроде этого насылать, – проворчал себе под нос он, стоило им шагнуть за порог избы. – Женщина она может и хорошая, да уж больно болтливая.

Идущий с ним рядом Новьяр, очевидно, был куда больше доволен оказанным им гостеприимством, лишь из внезапно проснувшейся вежливости, не умяв все выставленные на стол сладкие пироги подчистую: – Не будь она таковой – мы бы и прочего ничего не услышали. В этой деревне едва ли один человек на четыре двора до разговоров охоч. Мы и половины того, что она рассказала, от прошлых семей не узнали.

Лель отвел глаза в сторону, стараясь рассмотреть в соседних дворах, того, кого бы они могли опросить следом: – Оно понятно. Однако ж Полель – тот всего лишь бог брака и ни над чем, кроме брачных союзов не властен. Сам знаешь, коли кобыла плоха, так и узда дел не исправит. Кого бы он на брак да на жизнь семейную не благословил – люди сами выбирать и действовать сами вольны. Много она знает...

– Никто и не говорил, что делам нынешним всенепременно боги виной, – юноша вздохнул, потянувшаяся было для того, чтобы похлопать собеседника по плечу, рука остановилась в нескольких дюймах и вновь опустилась. – Однако ж, было б им дело какое, так чего-то подобного и в помине не было. Лес кишит навью, а что боги, что князь здешний – ни одного воина в подмогу.

– Да как же ни одного, когда сам здесь стоишь, – усмехнулся Лель. – Знаешь ведь, как бывает, думаешь, сам путь находишь, а то тебе на роду положено было.

– Веришь в судьбу?

Лель замолчал.

За спиной не успевших сделать от двора и десятка шагов юношей раздался уже знакомый им мужской голос:

– Постойте, братцы! – быстрым шагом к ним приближался тот, кто ранее лишь волком глядел на них из угла, то и дело осаживая свою не в меру разговорчивую мать.

Поравнявшись с ними, дюжий крестьянин на миг замялся под обращенными к нему выжидающими взглядами.

– Я чего сказать-то хотел, – наконец начал он. – Вы же, Сивак говорит, к нам на выручку прибыли, с русалками сладить и от соседей беду отвести? Так вот голову лучше себе досужими сплетнями не забивайте. Матушка хоть и ума, да много надумывать любит. Вы ее слушайте, да не заслушивайтесь. Знаете женщин: одна врала, другая не разобрала, третья по-своему переврала[4]. Русалки – единственное наше проклятье – не причем здесь старейшины семейство. Давние нам друзья они, да мать моя все жены его смерть пережить не может – подруги ее старинной. Много разного было, но я вам так скажу: одну лишь благодать нам Скурат принес, а иным и тем паче – спасение.

[4] Одна врала, другая не разобрала, третья по-своему переврала - посл.

– Спасение? – подтолкнул его Лель.

– Как есть спасение, – воодушевился мужчина. – Мы ведь здесь, большей частью, из поселений соседних. Не простые сейчас времена – сами знаете, народ все растет, а земли лишь чахнут. Семьи ширятся, и коль девок в другие и отправляют, да тут глядишь уж новых пять ротов – одно поле, да лес не прокормят; избы и те где-то строить нужно, да так чтоб защита была и...

– Мы чай не из лесу вышли, – прервал его богатырь. Лель тихо хмыкнул. Улыбка едва пробежала по его губам. – Знаем как все устроено. Только земли-то той с западнее хоть отбавляй – сами же не идете.

– Будет тебе, богатырь! – глаза собеседника расширились в праведном ужасе. – Потешаешься, верно. Аль и правда не знаешь, что земли те навью в сто крат пуще нашего леса полны. На свой страх и риск там живут, да неведомо, сколько осталось им. Народ не то, что туда – оттуда бежит...

Лель поежился: – Так со старейшиной что?

– Я и говорю. Собрал он всех тех, кто подюже, и у кого с жильем похуже будет, да и двинулись в лес мы, чтоб на новом месте свободней обжиться.

– Ваша семья на большую не тянет – тишь да гладь посреди дня, – задумчиво протянул Новьяр.

– Сейчас то и правда так. Да только отец дом оставил двум братьям моим да их семьям. Сам он охотник хороший, не бедствовали мы шибко и в прежние времена, однако ж там и другие были, менее опытные – им тоже семью кормить нужно. Так и пошел батюшка вслед за другом старым, да нас с матушкой с собою взял. Я сам, право, вызвался – братья идти не хотели – а тут ровен час постареют совсем родители – кто с ними рядом будет, коли не мы с женою да внуками их? Впрочем, здесь каждый при деле и все, что ни есть – польза; даже земля, к лесу привычная, и та на урожай богаче.

– Да где же богаче, братец, ежели, говорят, что уж второе лето подряд урожая, кажись, не снимете?

– Другое то! – взмахнул он руками. – Летом ведь прошлым дожди повсеместно лили – какой уж там урожай. На этот раз лучше пойдет. До сих пор никаких напастей, тьфу-тьфу-тьфу. А что до русалок – так то ерунда, что они, право, то сделать могут. Это сейчас они злые, а как прогоним – так и место свое усвоят[5].

[5] Изгнание Русалок из селений в их стихию – обряд совершался с целью изгнания Духов из Мира людей. В магическом ритуале девушек, обряженных Природными Духами, парни гнали из села до ближайшего поля. Там «Русалочки» прятались в траве и обещали всему селу плодородное, богатое лето.

– Стало быть батюшка твой за зря круги по опушке наворачивает?

Мужчина замялся: – Не зря уж... не зря. Просто то переждать нужно, а там уж и дело с концом. И сам я волнуюсь – все ж дети, жена здесь. Бывало и сам я в дозор отправлялся. Лично старейшина наш грудью меня прикрывал от когтищ тех длиннющих, а жертвы0то что – всех не укроешь, да за руку с каждым не сходишь...

Богатырь насторожился: – Жертвы? Неужто их много?

– Много? – растерялся крестьянин. – Да где там много – всего мужиков пара, и с теми не ясно – один с нечистью биться ушел и не вернулся, другой, поговаривают, просто деревню покинул... Время тогда было такое...

– И что же за время? – продолжал давить крестьянина юноша.

– Да это... я ж просто так сказал... время всегда тяжелое...

– А ушел-то кто? – вклинился в разговор Лель.

– Да вот Гродана сын и ушел... за ним Кукша, но это уж к лету ближе...

– А сплетни не сарафан, да? – усмехнулись ему в ответ, одарив острым взглядом холодных, что лед, глаз. – Всякий носить горазд.

Мужчина стремительно покраснел: – Так я же помочь пытаюсь! Чтоб человека хорошего словом злым не обидеть. Много бед на его семью свалилось, а вы еще соли на рану насыплете.

– Ясно, – сдержанно проговорил Новьяр.

– Премного благодарны за подробный рассказ, – улыбнулся мужчине Лель.

– П-подождите..! – беспомощно попытался окликнуть их тот, однако же их удаляющиеся спины безмолвно давали понять, что разговор был окончен.

День был в самом разгаре, когда в деревне остался лишь один двор, чьих хозяев еще не успели опросить докучливые гости. Впрочем, дело то было не столько в их малом количестве, сколько в том, что местные жители, за исключением принявшей их семьи охотника, не особенно горели желанием общаться с чужаками, устраивающими уже второе утро переполох в их поселении, а давеча, и вовсе, пытавшимися зарубить одного из их соплеменников на глазах у всего честного народа.

Кому именно принадлежал тот последний двор не стоило и гадать, ведь именно к нему вышли юноши, стоило им покинуть злополучный кишащий навью лес.

Жизнь вокруг, несмотря на Русалии, а может, напротив, в честь них, кипела, словно вода на огне. Вынужденные оставаться дома, ввиду запрета на земельные работы, люди сновали туда-сюда, то ли в гости, то ли по делам. То и дело то тут, то там раздавались отзвуки припевалочек шумных, коих, в отличие от них, не принять себе было во вред[6]. Однако же, в нужном дворе, как назло, не нашлось ни души. Ни единого человека, что мог разрешить их сомнения по поводу заполученной ими ранее информации. Заходить же без спросу не хотелось, как и вступать в новую ссору со вспыльчивым крестьянином.

[6] В первой половине Русальной недели, молодёжь, в основном добрачного возраста проводила ритуал «вождение Куста», на роль Куста обычно выбирали самую красивую девочку, её наряжали ветками, берёзы, липы или клёна, так, что она становилась похожа на живое деревце, и с ритуальными песнями, сулящими богатый урожай и достаток водили по дворам своей деревни. Считалось, что тот дом, который Куст обойдёт своим величанием, весь год будет жить в бедности. Получив разрешение от хозяина, припевалочки начинали песни с добрыми пожеланиями для всех членов семьи. После того, как были пропеты все песни-пожелания, хозяин выносил Кусту угощение: хлеб, сыр, ветчину, мёд и прочее в зависимости от достатка дома, иногда давали и деньги. После обхода дворов припевалочки, приводили Куста с подарками в один из домов.

Оттого они продолжали стоять.

– Однажды кто-нибудь из них выйдет, – поспешил подбодрить Леля юноша.

Солнце пекло нещадно и духу оставалось лишь догадываться, как будучи более него подверженным жаре, Новьяру удавалось до сих пор находить в себе силы на позитивные мысли и безмятежную улыбку, что, казалось, сама по себе светила ничуть не тусклее желтого диска в небе.

Впрочем, возможно, то лишь влияние жара, по которому те слонялись с обеда.

Причин для улыбки не было. Ни единой.

Особенно у мальчишки.

– Твоя рана, – устало бросил Лель, – как вернемся, нужно будет ее осмотреть да смазать.

Лицо богатыря сделалось удивленным.

– Я и отсюда вижу, что повязка сбилась, – пояснил резкую смену темы он. – Додуматься тоже – стоило лапу перевязать, так ты, словно зверь дикий, к лесу кинулся. А если бы оборотень или русалки? Да медведь тот же. Ты сейчас не способен сражаться в полную силу.

– Меня ранили в самом начале боя!

– Что не делает тебе воинской чести, – закатил глаза Лель. – Чувство опасности боль заглушило, а ты и рад дальше калечиться.

Будто того и не бранили вовсе, Новьяр улыбнулся лишь шире: – Я и хуже был ранен, а все ж до своих лет дожил. Теперь вот и ты со мной со своими мазями – глядишь, так и сотню другую протяну.

Лель нахмурился: – С твоей то прытью на сотню замахиваешься? Больно ты возгордился до семнадцати лет дожив. Или сколько тебе вообще? – недоверчиво воззрился на парня тот.

Однако сомненьям его разрешиться было не суждено.

– Пошли прочь отседова, демоны! – от угла забора раздался зычный женский голос, стоило оттуда вывернуть супружеской паре крестьян.

– Нечего здесь пороги обивать – ни слова вам не скажу! – вторил жене мужчина. – Ишь ты, припереться решили. Пусть вас та баба сумасшедшая принимает, коли ей жизнь не мила. Али ты и ее уже, милок, прирезал?

– Мы по поводу сына вашего, – будто разом сменившись в лице произнес Новьяр.

Оба супруга на миг застыли.

– Поговаривают, что пропал тот с русалками встретившись.

В глазах разъяренной пару мгновений назад женщины готовились выступить слезы. Ее рука резко сжала мужнину руку, как будто пытаясь ухватиться за спасительный колосок.

– Иди в дом, Санна, – сквозь зубы прошипел Гродан. – А вы, окаянные, к черту идите. Нечего над одинокими стариками потешаться. А кто те сплетни разносит, тот сам головы не сносит[7] – у кого купили, с тех и спрашивайте.

[7] Кто сплетни разносит, тот головы не сносит – посл.

– И не думали мы потешаться. Однако ж для дела нам нужно – говорят, что тот первым пропал... Говорил ли он что-то пред тем о русалках?

– Говорят-говорят, – куда более раздраженно повторил мужик, – на потолке не удобно спать, говорят. А сын наш пропал прежде всей канители с русалками этой.

– Так, стало быть, все же пропал? Люди сказывают, что сбежал он, русалок завидев еще по началу. Неужто врут?

«Вот жук,» – подивился Лель, «а доселе поленом прикидывался. Знает ведь, как разговор вести».

– Суки они, а не люди, – с охватившим его омерзением Гродан сплюнул на землю, – как что, зубоскалят, знают, что нас защитить боле некому. Сами-то храбрые будто, чтоб других поносить...

Лель встрепенулся, звуки песен в мгновение охватили пространство.

Мужчина отвлекся.

– Так куда же на деле он делся? – поторопил едва разговорившегося крестьянина юноша.

– Не знаю, – раздраженно отмахнулся тот, очевидно, также заслышав шум. – Не ушел бы он сам, вот и все тут. Говорил, что не бросит, хоть бы что. Намедни еды нам достал с матерью ...

Стоило тем словам слететь с его языка, их последние звуки утопли в песне:

Ой, мы были в большом лесу,

Свили Куста с зеленого клена,

Да и привели Куста к славному двору.

Выйди же, хозяин, из новой комнаты.

Ни на миг не переставая петь, несколько парней да девок постарше ввели во двор схожую с деревцем мелким девочку. С ног до головы та была увешана листьями дубов, да сухими березовыми ветками, очевидно, собранными по тем же домам, что и небогатая добыча, в руках старших.

Да не здесь Кусту стоем стоять,

Надо нашему Кусту пить-есть дать.

Улыбаясь, подпевала на общий манер она.

Надо нашему Кусту с родничка водички,

Ему, надо чулочки, ботиночки.

Ой, день хорош, наш хозяин дома,

Ой, разрешишь ли нашему Кусту встать,

Бочку медочку припевалочкам дать,

Нам, молоденьким, на крыльце погулять.

– Прочь пошли, чужеяды[8]! – ощерился хозяин двора, как только охвативший пространство шум стих. – Самим жрать уж с полгода нечего – еще и вы тут как нищие побираетесь. Забрали уж все, неча дать больше вам, так что прочь! Только навь мне тут кликаете.

[8] Чужеяд. – устар. прост. дармоед, нахлебник,паразит, тунеядец.

– Да где ж навь?! – возмутился один из незваных гостей. – То ж, напротив, урожай тебе, отец, привечаем! Дурной знак – со двора Куста гнать.

– А ты мне, стало быть, угрожать вздумал?! Прочь отсюда пошли, охальники! Мать с отцом дома не кормят, так какая моя забота?! Прочь! И вы прочь! – обратился он к оттесненным поодаль припевалами юношам. – Где столуетесь, там и спрос имейте! Скурат нас во место то проклятое приволок вместе с девкой той. Из-за его снохи безсромной сына моего на чем свет стоит поносили! Так пусть он ответ и держит!

– Ладно нас, а богатырей-то на чем... – выступил кто-то вновь из толпы ребят, однако окончание фразы Лель уже не слушал.

– Ты чего? – вместо этого удивленно воззрился он на аккуратно, но стремительно выведшего его со двора Новьяра.

– Нечего нам там делать, – вздохнул юноша. – Он теперь только горло драть горазд, да и нужную нам информацию мы получили. С прошлых Русалий пропало, по меньшей мере, двое, а на старейшину уж второй говорящий то и дело ссылается. Нечисто все это. Ни в жизнь не поверю, что с делом не связано. Вот только ль уместно справляться у них же об их вопросах семейных?

– Неужто неловко? – приподнял бровь Лель. – А там, я смотрю, мастерски спрос вел.

– Нет, – усмехнулся Новьяр, – я о том говорю, что единожды нам соврав, нагородят они еще больше при личном спросе.

– Да все ж выбора у нас нет – не торопятся местные с пришлыми разговоры вести. Спасибо опять за топор не хватаются.

– Меж собою, однако, что воробьи, – засмеялись ему ответ, – мы не столько в ту брань сами вступаем, сколько нас туда втягивают.

Льющийся звонким ручьем смех да горящие искрами солнца глаза делали свое дело – Лель улыбнулся в ответ. Несмотря на сложившуюся ситуацию в его сердце, казалось, вспыхнул давно позабытый им интерес к подобного рода вещам – когда-то он также искал себе на голову проблем, когда-то он также смеялся над ними со старым другом. Разве что этот, стоящий напротив, птенец был лишь чуточку более сдержан и юн.

– В крайнем случае скажем, что я колдун, а ложь карается свиными хвостами, – в подтверждение своих слов тот будто намерено сверкнул изумрудными глазами и вновь засмеялся.

«Нет,» – решил про себя Лель, – «всего лишь более юн».

Впрочем, оставался вопрос, как войти в дом того, кто тебя не ждал – утром их не позвали ни к завтраку, ни к обеду, а, стало быть, и к ужину не особо ждали. К счастью, благосклонна была к ним судьба, потому как достигнув место постоя, те у самой калитки застали единственную в доме хозяйку, то ли куда-то собравшуюся, то ли аккурат перед ними пришедшую.

– По нраву ль гостям наша деревня? – с хитрецой в журавлиных глазах вопросила она. – Слышала, шуму вы вновь навели. Тут уж, что ни говори, а горячее сердце, что жар-птица – в клетке не сдержишь.

– Краса да простор у вас здесь, – улыбнулся ей Лель. – Такое за два-три лета отстроить, дюже сил приложить нужно. Народ у вас умелый, смотрю, да больно уж тихий, али боится чего – перед носом дверь закрывает.

Женщина мигом нахмурилась: – Сказала же им богатырей привечать. Видать, правда, русалками шибко напуганы. Да и что уж там, я сама, что ни день, по тропинке идя, оглянусь раз семь.

– Но все ж смельчаки иные и в лес ходят, слыхали. Похвально то, за деревню родную горой стоять. Соседи-то ваши, напротив, его третьей дорогой обходят, детей со двора не пускают, да дом по ночам на засов запирают.

В глазах крестьянки на мгновение отразилось понимание: – Так вы про дозорных? Неужто за злой умысел молчанье мое почли? Я ведь сказать-то вчера не успела просто – шибко уж плохо батюшке было. Сами то видели, знаете.

– Видели-видели, да и обиды не держим. Вот только, стало быть, батюшка твой до сих пор в избе? Не пошел он сегодня в дозор с ранами рваными?

– Н-нет, – неуверенно выдала женщина, сверкнув темным взглядов в сторону дома, – но уж шибко ему нездоровится. С утра только хуже стало.

– Выходит помощь моя на сей раз пригодится? – продолжал наступать Лель.

Женщина замялась: – Думаю, к завтрашнему он и сам отлежится. Рана серьезная, да не впервой ему. На предложении том спасибо, да уж сильно будить старика не хочется – спит пускай, оно ведь тоже полезно.

– Матушка! – из открытого окна показалась детское личико Рядко. – Кашу с огня-то снимать или еще обождать?! Дед есть просит.

– Снимай! –раздраженно прокричала она в ответ.

– Коль на то пошло, что проснулся хозяин, нас дома принявший, – впервые за два дня улыбнулся ей богатырь, – подобает ему визит нанести, да за потеснение извиниться. Шуму мы здесь, и правда, навели немало, а стало быть, и за то повиниться стоит.

– Но...

– Мы его шибко беспокоить не станем, – перебил ее Лель. – Сам ведь знаю – больному покой да забота нужны, и никак не расстройства лишние. Однако ж то дело мужское, а сколько мы по домам ни ходили, ни одного из дозора застать не пришлось – так с кем ж нам еще говорить?

Не дожидаясь от той ответа, молодые люди прошествовали мимо женщины в избу, в коей сейчас, несмотря на местами пролитое закатное солнце и аккурат над столом лучину, было на порядок темнее, нежели вечером давешним, когда дом принимал их на ужин званый.

За столом, словно на троне княжьем, укутанный в красный мятль[9], раскрывающий местами его широкую исполосованную шрамами грудь, восседал нужный им старец. Мощь его, поразившая прежде их, того делала, впрочем, боле схожим с медведем, нежели с князем или старейшиной, коим он был на деле. Словно сердитый да дикий зверь охраняющий дом свой, он взирал на гостей из-под густых кустистых бровей, на мгновение заставив тех застыть у порога.

[9] Мятль -·стар. мантия, плащ, накидка.

– Дядя богатырь! Братец лекарь! – весело поприветствовал их стоявший здесь же ребенок. – Проходите – я кашу сготовил, пока матушке нельзя.

– Вообще-то я старше, – едва слышно процедил он, улыбнувшись мальчишке.

Не менее тихо Новьяр рассмеялся: – Ты ведь так и знаешь мой возраст, выходит бахвальства не меньше моего...

– Неужто моя дуреха передать не смогла, что я никого не жду? – отвлек их от взаимных подначиваний грозный бас.

– Передать-то передала, да только не костьми же ей у порога ложиться, что слабой женщине двое мужчин. Сами к тебе мы пожаловали. Всю деревню кругом обошли, целый воз разговоров собрали – их и на добрый ужин, пожалуй, хватит.

– Со вчерашнего дня рыскаете, а так и не узнали, что еды на своих-то в домах еле хватает? То Братомила не за дарма ведь вас подчевала. Говорит, вы с русалками драться пришли – так деритесь, неча народ баламутить. Сколько нужно людей отведу, так и быть, – только за них вы в ответе будете. Чуть что, лично три шкуры спущу, не посмотрю, что вам князь послал.

– А за сына Гроданова шкуры с кого спускали? – небрежно скользя по избе взглядом, бросил тому Лель.

– Что? – в глазах старосты вмиг вспыхнул огонь.

– Говорят, что он первым пропал, да тем паче странно...

– Выродок этот?! – огромный кулак встретился с поверхностью стола столь яростно, что казалось, готов был расколоть тот напополам. – Да я б его лично, вот этими бы руками порвал да свиньям скормил, коли б мне пес на глаза попался.

– Но?

– Сбежал он, только пятки сверкали ...

– Была причина? – уточнил Новьяр.

Буквально мгновение назад пылавший праведным гневом старейшина вдруг замолчал.

– Мы не сможем помочь, коли правду от нас словно мерзость какую скрываете, – устало произнес богатырь. – На тебя и на нас в лесу волк напал, что, если оборотень али колдун сын Гроданов? Затаил на вас злобу, а мы тут с русалками носимся.

– Поставь на стол кашу, Рядко, да ступай об Осоке справься, – внезапно спокойным тоном произнес старейшина.

Мальчик неуверенно переминался с ноги на ногу близ печи с миской, так и не решаясь подойти ближе.

– Быстрее, – с нажимом произнес мужчина.

Взяв ложку и отхлебнув немного каши тот, казалось, немного расслабился.

– Иногда все гораздо проще, молодцы. Никакой то не волк, а обычный пес шелудивый. Вы бы, прежде чем на добрых людей клеветать, хоть бы кого со стороны выслушали, кроме пня того на язык да на ум гнилого.

– Так мы и пришли, чтобы спрашивать, – продолжил настаивать юноша, решительно сделав шаг ближе. – Дочь твоя ничего нам не сказывает, соседи словно рыба об лед молчат, так чего удивляться, коли ждем мы ответа от старшего во деревне и в доме твоем?

– Дочь моя хоть и дуреха, да единственная, кто со старым отцом на закате жизни остался.

– Были другие дети?

Мужчина удивленно вскинул густые брови: – У какого ж мужа их нет? Однако ж до взрослого возраста лишь двое дожили.

– А что со вторым?

– Сын мой... не в пример дочери, баламут. Стоило нам в дорогу засобираться, жениться надумал. Позже сестры ведь младшой. Да и девку ведь взял еще из деревни соседней, из приданного один рушник да пара сарафанов – ни квашни – ни пышни... Что уж там – дал согласие, а то думали люди, в бобылях до седин ходить будет. Тут остепенится, глядишь...Вот только и месяца с ней он не прожил – сбежал. Сноху на меня оставил. Ни слова отцу на прощание, только сестре сказывал, дескать, зазнобу другую имел, что досель отвечала отказом. Тут, стало быть, согласилась. Совестно было мне, раз уж девку в дом взяли – грешно прогонять, ведь с позором каким в дом отцовский вернется, да позором каким вся семья наша омоется. Оставили ту при себе, а тут на те раз – понесла. Соседи шептались, что нагуляла, да все говорила от сына приплод тот. Поверил я, хоть и срока позднее разрешилась – больно плакала горько. И куда, скажите, ее гнать с дитем то? Вот только людям ведь со стороны виднее бывает... Сколько милостью ту не одаривал, черной неблагодарностью та отплатила, змеюка. Своими глазами сноху я застал с полюбовником в клуне! Не постыдилась ведь в дом притащить! И снова в слезы. Я человек простой, да обиды такой не стерпел – в дом ей родительский убираться велел, как снега сойдут, да та и сама уйти поспешила с дитем тем нагулянным. Пса я этого тоже с тех пор не видел. Может и вместе ушли – кто ж их знает охульников... – будто в миг растеряв всякий пыл, старейшина уткнулся невидящим взглядом в миску.

– Стало быть полюбовник тот сын Гроданов?

– Стало быть, – буркнул мужчина. – С родителями, сказывают, не прощался даже, а те на меня взъелись, будто я под него силою сноху положил. Стараюсь уж как могу честь семьи сберечь, а им уж чего – лишь бы слухи пускать.

– Посему с русалками то не связанно?

– Как уж видите, – начал вновь раздражаться мужик. – Разве что сами вы шибко с нами связать их хотите.

До хотевшего было ответить колкостью Леля со двора донесся топот множества ног.

– Убили! – послышался женский плач. – Убили!

В избу словно бочка вкатилась жена Гродана, тут же рухнув на пол у ног старейшины.

– Гродана убили! – не прекращала заливаться та.

– Как убили? – выступил ей на встречу Лель. – Мы ж не раннее часом назад его видели.

– Кто убил? – подал голос Новьяр.

– Еще спрашивает окаянный! – пуще прежнего возопила крестьянка. – Ты и убил, нелюдь проклятый!

Примечание автора:

ATTENTION: Не вздумайте использовать данные о родстве божеств на уроках истории или в умных разговорах!!! (Как минимум потому, что здесь присутствуют элементы кабинетной мифологии. Впрочем, свечку автор не держал)

Лель: О чем ты вообще? Я вот, что ни на есть настоящий.

Ковыль: Солнышко... ты...

Новьяр: (；￣Д￣)

Ковыль: Самый настоящий бог!!!

 Спойлер: Следующая глава - отвал башки.