ГЛАВА 41.
Ю Нин
— Доктор Линь, вы вообще слышали, что я сказал? — из раздумий меня выдернул раздражённый голос Ферста.
Я вздрогнул, мотнул головой:
— Да-да... Простите. Что вы сказали?
— Я ничего не сказал, — с нажимом произнёс он, — я спросил, когда уже можно перестать ходить к вам каждый месяц. Очереди у вас огромные.
Я поморщился, перевёл взгляд на его медицинскую карту, открытую на столе.
Не приходить каждый месяц? — повторил я про себя, удивившись.
— Какие очереди? — нахмурился я. — У вас всё по записи.
— Ага, как и у всей толпы в коридоре. Но мы каждый раз ждём вас по сорок минут.
— Ну так это больница, — ответил я, прищурившись. — Если меня вызывают в отделение, ваш плановый осмотр может подождать. Как и вы.
— Я тоже работаю, между прочим. И у меня нет времени здесь торчать.
— Так не торчите, — раздражённо бросил я. — Вас же никто силком сюда не тянет. Не хотите — не приходите. Или найдите врача посвободнее.
Я захлопнул его карточку — слишком резко — и почти швырнул обратно.
Это было непрофессионально. Ужасно.
Но я не смог сдержаться.
— Что, не выспались? — хмыкнул Ферст, беря документ.
— Прекрасно выспался, — процедил я сквозь зубы. — Вы хотели что-то ещё?
— Я? — он приподнял бровь. — Это вы назначили УЗИ, чтобы проверить, как культя ведёт себя после полугода с протезом. Я, между прочим, просто послушно выполняю указания своего врача.
— Выполняет он, — фыркнул я и выдернул у него карточку.
Точно. Надо же было проверить...
— А кто в забеге участвовал без моего разрешения?
— Но ведь всё закончилось отлично, — невинно улыбнулся он, протягивая мне УЗИ.
Я развернул снимок.
Нога. Вот здесь — мышцы. Ровный срез. Никаких воспалений.
Всё чисто.
Я заставил себя сосредоточиться. Быть здесь, в кабинете. Не дома.
Ю Нин, ты врач. Личное остаётся за дверью. Здесь ты — бесполое существо в халате.
Почти получилось себя убедить.
— Всё хорошо. Можете больше не приходить так часто, — я отдал ему снимок и стал делать пометки в карточке.
— Теперь будем встречаться раз в полгода.
— Отлично. А то мы с Питом как раз хотели в апреле съездить в Европу — в медовый месяц. А он боится, что я пропущу приём.
— В медовый месяц? — спросил я смотря на него. — Вы же поженились в январе.
— Ага, — кивнул Ферст.
— Как мило, — хмыкнул я. — Я вас знаю уже год, теперь вы женаты. Время летит. Ну, поздравляю, — добавил без особой радости.
Ферст внимательно посмотрел на меня.
— У вас всё в порядке?
— У вас — это у кого? — переспросил я, постукивая пальцами по столу.
— У тебя и Вина, — спокойно, но уже на ты, сказал он.
Мы никогда не были друзьями, но после всего, что произошло... наверное, можно.
— А что, Вин жаловался на меня? — спросил я, хмурясь.
— Нет, конечно. Но, учитывая, что случилось, он в последнее время или молчит, или срывается.
— А что случилось? — фыркнул я.
— Ну, кроме того, что тебя арестовали в Китае, а Вина похитили, — протянул Ферст с кривой усмешкой, — конечно, ничего.
— Вот ты и ответил на свой вопрос, — отрезал я. — Как, по-твоему, должен вести себя человек, который через такое прошёл? Прыгать на скакалке?
— Почему именно на скакалке? — удивился Ферст.
Я махнул рукой.
— Просто первое, что в голову пришло. В любом случае, Вин имеет полное право так себя вести.
— Как и я имел право быть невыносимым, когда мне сделали ампутацию, — спокойно отозвался он.
— А ты тогда сам советовал обратиться к психологу и не доводить Пита.
— Вин меня не доводит, — отрезал я раздражённо, хотя сам понимал, как это звучит неубедительно. — И вообще, разве не ты говорил, что у тебя куча работы, и тебе некогда торчать у меня в кабинете?
— А ещё я говорил, что Вин мне не чужой, — вздохнул Ферст, цокнув языком. — И, как выяснилось, ты не чужой Питу. Потому что он уже все уши мне прожужжал, что должен поговорить с тобой. Раз ты сам ни с кем не делишься, а у тебя, цитирую, "нет друзей".
— Почему это у меня нет друзей? У меня куча друзей, — огрызнулся я.
Ферст посмотрел с сомнением, но всё же кивнул:
— Отлично. Тогда поговори с ними. Не держи всё в себе. А ещё... Тут уж извини — не смог отказать Питу. Всё-таки мой муж и всё такое.
— Что?! — я уставился на него недовольно.
— Он приглашает вас с Вином на ужин к нам. В эту субботу. Будут ещё Дэй и Кхэм.
— Зачем? — я даже не стал скрывать, насколько вся эта затея мне казалась неуместной.
— Я ему тоже так сказал, — пожал плечами Ферст. — А он в ответ: "Надо их социализировать". Так что, прости, но тебя с Вином ждём в эту субботу. В семь вечера.
— У Вина куча друзей. Когда я на дежурстве — он вечно куда-то с ними ходит. Так что не надо нас социализировать.
— А ты с ними ходишь?
— Как я могу куда-то ходить, если я на дежурстве? — фыркнул я. — Или ты не знаешь, что такое дежурство?
Ферст закатил глаза, но промолчал.
Я уже открыл рот, чтобы отказаться, но он тут же покачал головой.
— Если хочешь отказаться — сам скажи Питу. Иначе он решит, что я тебя плохо уговаривал, и я опять окажусь крайним. А поверь, быть крайним с Питом — удовольствие так себе.
— Что, на диван выгоняет спать? — хмыкнул я.
Ферст криво улыбнулся, встал, потянулся и уже на полпути к двери подмигнул:
— Ага... Только вот странно — почему-то я там никогда не сплю один.
Я поморщился. Все эти детали их «счастливой» семейной жизни действовали на нервы.
— Ладно, — буркнул я. — Я сам скажу Питу, что мы не можем.
— Хорошо. Но... — он замешкался у двери, дотронувшись до ручки. — Может, это и не такая уж плохая идея. Мы ведь все не чужие друг другу. Не отказывайся сразу.
Я кивнул — просто чтобы он ушёл.
Ферст вышел. Надо было продолжать приём, звать следующего пациента... но я не спешил. Я сидел и думал, машинально теребя кулон на шеи. Свое изломанное солнце.
Вин.
Я всё время думаю о нём.
Три недели. Три долгие, вязкие недели с момента, как мы вернулись. И с каждым днём ему только хуже. После той ночи на диване... после всех слов, после близости — казалось бы, мы приблизились к чему-то светлому, но он будто сильнее отдалился.
Не совсем. Он рядом. Но рядом не так, как раньше.
Он больше не хочет пробовать. Не хочет говорить. Каждый раз, как я пытаюсь аккуратно подойти к теме, он раздражается. Шипит. Уходит в себя.
Он даже стал менее ласковым. Раньше обнимал — просто так. Теперь — только на ночь. Только когда выключен свет. Поцелуи — механически, как привычка. Всё только вечером. Днём... он весь в иголках. Колючий. Отталкивающий.
Я не знал, что Вин может быть таким.
Я понимаю. Посттравматическое — это не синяк, не заживает за день. Я знаю, как оно работает. Я врач. Я читаю статьи. Я вижу, как оно разъедает его изнутри — медленно, капля за каплей. Как отравляет всё: его тело, его восприятие, его взгляд на нас. На меня. На себя.
И я всё понимаю.
Но, чёрт возьми... я тоже человек.
Я тоже устаю. Да, я готов ждать. Готов просто быть рядом. Обнимать. Молчать. Не касаться его, если он не хочет.
Но когда даже днём он срывается из-за любой мелочи... когда каждый шаг в его сторону заканчивается уколом... моё терпение трещит по швам.
Как сегодня утром.
Я встал пораньше, приготовил завтрак. Хотел, чтобы мы поели вместе — сегодня мне в больницу только к девяти.
Он был невыспавшийся. Я тоже. И по одной и той же причине: воздержание, и боль в паху. Надоело дрочить в душе. Надоело притворяться, что всё в порядке.
Мы сели.
Я молча ел омлет. Он ковырялся в тарелке.
— Тебя подвести? — спросил я, отрезая кусок.
— А у тебя есть время? — буркнул он. — Мой офис не по пути.
— Всё равно мог бы, — спокойно ответил я, не поддаваясь на провокацию.
Он закатил глаза, застонал.
— А потом ты опоздаешь на работу. Ты же жизни спасаешь, не то что я — сайт знакомств. Я могу и на автобусе доехать.
— Подай сахар,— попросил я, глядя в чашку.
— Зачем? Ты же не пьешь кофе с сахаром,— удивился он, приподняв бровь.
— Чтобы не было так горько от твоих слов, — парировал я.
Он нахмурился, выдохнул.
— От сахара зубы выпадают.
— Но иногда ведь так хочется чего-то сладкого, разве нет? — криво улыбнулся я. — Всё время только горькое — удовольствие на любителя.
— А ты не ешь, — резко отрезал он, встал и поставил тарелку в раковину.
Я встал тоже, перехватил его у стола и притянул к себе.
— Вин. Поцелуй меня, — попросил я. — Мой кофе слишком горький.
Он выдохнул. Чмокнул меня в губы — быстро, машинально, как будто отрабатывал поцелуй по расписанию. Тут же хотел отстраниться.
Но я не дал.
Прижал крепче. Запустил пальцы в его волосы. И начал целовать по-настоящему — грубо, глубоко, с тем напряжением, что сидело во мне уже недели.
Мы оба стали дышать тяжело. Он чуть слышно застонал, и тогда я его отпустил.
— Теперь сладко в самый раз, — усмехнулся я.
Он нахмурился, пробурчал что-то насчёт «тоже мне сладкоежка» и вышел.
А я остался на месте.
Сделал глубокий вдох. Выдох. Ещё один.
И снова повторил себе: спокойно, Ю Нин. Терпеливо. С любовью.
Почти получилось.
. ..
А сейчас, сидя в кабинете, вспоминая все эти мелочи — завтрак, ссоры, усталость в глазах Вина, холод в прикосновениях, — я снова задавался тем же вопросом:
Как ему помочь?
От психолога он отказался. Сразу и категорично.
Поэтому я начал искать сам. Читал статьи, медицинские журналы, блоги, собирал информацию о ПТСР и возможных способах терапии. Не как влюблённый. Как врач. Как человек, который не может бездействовать, когда рядом с ним кто-то тонет.
И... у меня появилась идея.
Это было не совсем то, что я нашёл в статьях. Скорее, это была комбинация — из прочитанного, увиденного, моего собственного опыта. Из того, как тело и мозг пытаются защититься.
Рискованно. Не факт, что сработает.
Не факт даже, что Вин согласится попробовать.
Но я больше не могу просто ждать.
И, я думаю, он — тоже.
***
Вин
С каждым днём становилось всё хуже.
Я не знал, как выбраться из этого болота.
Я так надеялся, что возвращение домой всё изменит. Свет. Жара. Палящее солнце Бангкока — как лекарство.
Я верил, что это вылечит меня. Что станет легче.
Но не стало.
Ничто не помогло.
И я не понимал, почему — и от этого злился. На себя.
А на Ю Нина — не за что... или, может быть, за то, что он такой до ужаса терпеливый.
А я — чудовище. Вот кто я. Сломанный, не способный перешагнуть через то, что случилось.
Шэн теперь приходил каждую ночь. Иногда даже днём.
Я тонул. В жалости к себе, в стыде, в страхе. Я видел, как страдает Ю Нин. Видел себя со стороны — и всё равно продолжал. Сжимался по ночам от желания, днём — от злости. На себя.
И когда вечером Ю Нин посадил меня на диван, взял мои руки и попытался заговорить — я тут же напрягся.
Я не хотел снова поднимать эту тему. Я уже рассказал. Всё, что было.
И это не помогло. Стало только хуже.
Я почувствовал себя уязвимым. Слишком открытым. Слишком голым.
Я попытался выдернуть руки — но он держал крепко.
Не позволяя уйти.
— Послушай, лучик, — сказал он тихо, глядя прямо в глаза. — Ты знаешь, что такое фантомные боли?
— Конечно знаю, — фыркнул я. — Это когда мозг продолжает чувствовать часть тела, которой уже нет. Иногда даже болит, будто она всё ещё там. Хотя её нет уже давно.
Он кивнул — одобрительно, почти по-учительски.
— Умничка.
— Ты что, экзамен мне решил устроить? — усмехнулся я, но не злобно. — Всё, доктором мне уже не стать. Момент упущен.
Он улыбнулся мягко, чуть склонив голову.
— И не надо. Одного врача в семье более чем достаточно.
Он взял мои руки, поцеловал в ладонь. Тепло, осторожно.
— А знаешь, как фантомные боли лечат? — спросил он, глядя внимательно, будто ждал не просто ответа, а понимания.
— Видел в фильмах. Зеркало, проекция... — пожал я плечами. — Заставить мозг «увидеть», что конечности нет.
Он одобрительно кивнул.
— Да. Надо как бы «перепрошить» мозг. Переобучить его, показать, что конечности больше нет. Что сигналы боли — это не травма, а ошибка восприятия. Иллюзия, которая кажется настоящей, но ей не стоит верить.
— Ну и?.. — я смотрел на него прищурившись.
Он выдохнул и заговорил мягче:
— Я хочу сказать, что твоя ситуация — очень похожая. Комнаты нет. Шэна нет рядом. Всё это позади. Но мозг возвращает тебя туда снова и снова. Возвращает запах, страх, даже вкус. Как фантомную боль — из ниоткуда.
— Скажу сразу: зеркало точно не поможет.
— Нет, — спокойно ответил он, глядя на меня всё так же внимательно, по-доброму. — Я не про зеркало. Я хочу переписать ту сцену. Пережить её ещё раз — но с другим концом.
Я замер.
Мозг будто завис.
— Пережить?.. — повторил я, медленно. — В смысле... вспомнить? Или... ты хочешь инсценировку?
Он не ответил сразу, только крепче сжал мои руки.
— Подожди, — я напрягся, ощутимо. — Ты хочешь, чтобы я снова оказался там?
Пауза.
— Ты собираешься... воспроизвести это? Комнату? Меня?
Я уже чувствовал, как холод ползёт по спине.
— Ты серьёзно? — голос дрогнул. — Что, посадишь меня на стул в серой комнате? Чтобы "помочь"? А потом что? Кончишь мне в лицо, чтобы "переписать финал"?
Теперь дрожь пошла по рукам. Я выдернул ладони.
— Это извращение. Терапия для садистов.
— Вин, — мягко, но твёрдо сказал он, не повышая голоса. — Подожди. Не надо сразу заводиться.
— А как ты хотел, чтобы я отреагировал?! — сорвался я. — Ты вообще понимаешь, что предлагаешь?
Он глубоко выдохнул и тихо произнёс:
— Я не собираюсь тебя привязывать. Или запирать. А уж тем более — бить и... кончать тебе в лицо. Насчёт последнего, кстати, это мы ещё обсудим, но уж точно не в таких условиях.
Он усмехнулся, чтобы хоть немного разрядить обстановку.
— Я предлагаю другое. Да, будет стул. Да, серая комната. Но ты не будешь связан. Тебя никто не ударит. Ты просто сядешь. Я буду рядом. Мы закроем глаза, и ты попытаешься пройти это снова — но уже по-другому. С новой концовкой. С моей рукой в твоей.
Я сжался, глядя в пол. Руки снова вырвались — теперь окончательно. Я напрягся.
— Я тебе уже всё рассказал, — раздражённо пробормотал я. — И это не помогло.
Я и сам слышал, как дрожит мой голос.
— Как это может помочь? — хрипло выдохнул я. — Я ведь пытаюсь забыть... а не запомнить всё ещё лучше, чёрт побери.
— И как у тебя получается? — спокойно, почти с грустью, спросил Ю Нин.
Я опустил глаза. Он знал, что нет, и отвечает не надо было.
— Ты не забудешь, Вин, — продолжил он тихо. — Как человек не забывает, что когда-то у него было две ноги, а теперь — только одна.
Но он может научить свой мозг. Показать ему, что конечности больше нет. Что боль — фантомная. Такая же, как образы, которые возвращаются к тебе. Комнаты нет. Шэна нет рядом. Но твой мозг всё ещё включает старую запись — снова и снова. Мы можем попробовать , и это может помочь.
Он сделал паузу. Ждал. Не давил. Просто ждал.
Я нахмурился, сжался всем телом.
— Так ты мне предлагаешь всё это пережить снова? И даже не уверен, что сработает?
— Да, — спокойно ответил он. — Это не таблетка, не операция. Это может не сработать. А может... и да.
Он сжал мои ладони. Говорил очень тихо, бережно:
— Вин, мой мальчик... Я буду рядом. До самого конца. Ни один страх не коснётся тебя без меня. Ты будешь в безопасности.
Я выдохнул.
— Я когда его вижу ночью... я тоже знаю, что он не настоящий. Что я в безопасности. Но от этого не становится легче. Мне всё равно страшно. Меня всё равно тошнит.
Он кивнул.
— Это и есть фантомная боль. Она не зависит от реальности.
Он наклонился ближе, вновь обнял мои пальцы своими.
— Но мы можем попробовать. Доверься мне.
Я вздрогнул, сжался. Слова будто раскрутили внутри пружину. Я уже почти был готов... и тут же отшатнулся.
Я не мог. Не мог.
Он не понимает... Это не просто боль. Это стыд. Это всё, что делает меня... грязным. Сломанным. Это моё личное дно.
И он предлагает мне опуститься туда добровольно.
Специально.
— Нет, Ю Нин, — вырвался я. — Придумай что-нибудь другое.
Я резко встал. Разорвал прикосновение. Отступил — как будто между нами вдруг встала она. Та самая комната.
Мы легли спать не разговаривая. Я злился на него. Он, может быть, злился на меня.
Я не сомкнул глаз. Всю ночь ворочался, думал, мучился, сомневался.
Утром ушёл на работу, дёрганый, сжатый, раздражённый.
Пит дважды сделал мне замечание.
А во время обеда — мы сидели в небольшой компании — Харуки вдруг посмотрел на меня пристально:
— Что с тобой? — спросил он. — Ты сегодня какой-то...
— А что, я всегда должен быть белым и пушистым? — огрызнулся я.
— Нет, конечно, — спокойно ответил он. — Но ты — Вин. Ты не злой. И не шипящий. Что-то явно произошло.
— Ты что, новости не читал?
Они все знали. Вся компания.
Знали, что случилось в Китае. Знали, что со мной сделали.
Мне казалось — все эти взгляды за столом, даже не направленные на меня, всё равно обо мне.
Шёпоты, движения, сочувствие — как будто меня раздели догола и выставили на витрину.
— Читал, — кивнул Харуки. — Но сегодня ты особенно... злой.
Я даже не подумал, прежде чем бросить:
— Посиди в серой комнате, связанный, и не таким станешь.
Я резко встал, не доев, и, сославшись на важное совещание, быстро попрощался.
Харуки тоже поднялся и пошёл следом. Догнал уже на улице.
— Подожди, Вин, — остановил он меня. — Хочешь поговорить?
— Что, снова стал моим другом? — хмыкнул я. — Полгода игнорировал, а теперь вдруг вспомнил?
— Я просто хочу помочь.
— Не надо мне вашей помощи. Не надо! — почти крикнул я.
Он сделал шаг вперёд, протянул руку — а я отпрянул, резко развернулся и побежал. На работу. В суету.
Не думать. Не думать.
Но оно всё равно не отпускало. Что-то грызло. Что-то тянуло за собой.
Я пришёл домой раньше обычного.
Кинул куртку на стул, скинул ботинки в прихожей. Бормоча себе под нос что-то злое, вошёл в ванную — мимо зеркала.
И вдруг... взгляд. Отражение.
Взъерошенный. Хмурый. Колючий. Чужой.
Я остановился.
Я стал... похож.
Я сглотнул.
Моя улыбка — стала ухмылкой. Мой взгляд — стал его. Шэновым. Чёрным. Пустым. Недобрым.
Он забирал меня.
Медленно. По частям. День за днём. Ночь за ночью.
И я даже не сопротивлялся по-настоящему.
Протянул руку — дотронулся до зеркала. До холодного стекла.
Фантомные боли.
Иллюзия, которая не отпускает.
Которая кажется реальной. Которая сжирает изнутри.