ГЛАВА 32.

Ю Нин

Вин — мой мальчик, мой свет. Без него я бы окончательно потерял себя — в страхе, в вине, в этой бесконечной, серой реальности. Но он держал меня. Не отпускал. Вёл за руку — даже когда сам едва стоял на ногах.

Допросы, травля... Всё это съедало меня. Мучило. Но сильнее всего я переживал за него.

Шэн перестал ему писать, но угроза всё равно оставалась. Опасность. Страх.

А комментарии в сети... я их тоже читал. Пытался отмахнуться, не принимать близко к сердцу. Почему не получалось? Почему не мог смотреть на них свысока? Просто не обращать внимания?

Я не знаю. И это разъедало меня изнутри.

Сегодня был редкий день — без допросов, без «подарков» от Шэна. Что, закончились? Или он приберёг что-то особенное? Не хотелось думать о нём. Я старался отвлечься. Отмахнуться. Хоть на миг.

До Нового года оставалось пару дней. Вин просил сходить по магазинам — купить подарки: маме, брату... нам. Сначала я был против, но он настоял. Настаивал, говорил, что можно пойти в масках. И я согласился. Где-то глубоко внутри даже порадовался, что он уговорил. Мне физически нужно было ощутить нормальность. Обыденность. Жизнь.

Мы приехали в город, припарковались на подземной стоянке.

— Ну что, пошли? — уверенно произнёс Вин.

Мы надели маски и вышли из машины.

На улице было прохладно. Вокруг — витрины и фасады, украшенные к праздникам: пёстрые гирлянды, ёлки, красные фонари, золотые надписи 福, бумажные петарды и пластмассовые снеговики. Всё перемешалось — западные символы с китайскими.

Обычный Новый год тут не особо празднуют — не то что Праздник весны. Но даже в этом промежуточном декабре ощущалась праздничная суета.

Толпы людей спешили по делам. Кто-то искал подарки, кто-то просто гулял. Детский смех, запах уличной еды, музыка из торговых центров.

Мы шли не спеша, болтали, наслаждаясь этой почти забытой простотой. Сейчас мы были здесь. Вдвоём. В одной точке вселенной, где не было ни прошлого, ни будущего — только мы, только сейчас.

Вин вдруг потянул меня в магазин с шарфами. На витрине — китайский шёлк, в основном в красных и золотых тонах.

— Маме такой точно понравится? Как ты думаешь? — спросил Вин, доставая с вешалки алый шарф, украшенный крупными золотыми узорами. Он был яркий, почти кричащий — и сразу бросался в глаза.

— Ты правда так думаешь? — я нахмурился. — Может, что-то попроще?

Он вздохнул и потянул с вешалки другой — синий, с огромным драконом, вытянутым вдоль всей длины ткани.

— А этот?

Я едва не рассмеялся и покачал головой.

— Слишком театрально.

Я стал перебирать шарфы сам. Его мама — молодая, красивая женщина. Но, насколько я помню за всё время нашего знакомства, в эпатажных нарядах она замечена не была.

— А как тебе этот?

Я показал ему шарф мягких пастельных тонов — нежно-персиковый с лёгкими разводами голубого. Тонкий, почти воздушный, с едва заметным цветочным орнаментом.

— Слишком просто? — недоверчиво спросил Вин. — Он какой-то... блеклый. Мама любит красный цвет.

— Можно и красный, — уступил я, — но, может, без фениксов и драконов? Или это уже тебе они нравятся? Подарить тебе на Новый год футболку с золотым трёхголовым драконом?

— А такие есть? — искренне спросил он.

— Уверен, найдём, — засмеялся я.

Я подошёл к продавщице и попросил помочь. Она задумалась, чуть склонила голову — и вдруг широко улыбнулась, закивала, будто точно поняла, что нам нужно. Через минуту она достала с верхней полки именно то, что мы искали: настоящий китайский шёлк, струящийся между пальцев. Алые и розовые цвета переплетались плавными волнами, создавая мягкий, насыщенный, но не кричащий рисунок.

— Как тебе? — спросил я.

Он тут же закивал и подмигнул. Улыбнулся, наверное — маска скрывала лицо, но по глазам я понял, что попал в точку.

Вин достал кошелёк, но я уже протягивал карту. Он хотел было возмутиться, но я мягко остановил его:

— Это будет подарок от нас двоих.

Он немного поворчал, но согласился. Продавщица аккуратно завернула шарф в тонкую рисовую бумагу и вложила в нарядный пакет. Мы поблагодарили её и вышли на улицу.

— Теперь мне и от себя что-то купить? — спросил Вин.

Я пожал плечами:

— Как хочешь. В чемодане ещё найдётся место.

Он кивнул. Мы уже открывали двери магазина техники.

— Брату я привезу сувенирный брелок, — хмыкнул он, пока мы подходили к стенду с наушниками.

— Почему только брелок? — спросил я, рассматривая витрину.

— А зачем? Он даже не отвечает. За две недели — ни одного сообщения. Я ему в инсту под фоткой написал: "Проверь личку". И тишина. Так что брелок — в самый раз.

— Тогда я подарю ему наушники.

— Эй, Ю Нин! Ты чего-то слишком щедрый с ним, — прищурился Вин.

— Он мне отвечает, — просто сказал я.

— Ещё бы не отвечал. Ты его балуешь. При знакомстве — новый телефон, теперь вот наушники, — недовольно хмыкнул Вин, качая головой.

Я уже выбрал нужную модель и подозвал продавца, чтобы уточнить характеристики.

— Слишком дорого, — прокомментировал Вин, кивая на коробку. — Он их за месяц угробит. Купи вон те, красные.

— Опять красные? — удивился я. — Что-то я раньше не замечал у тебя такой любви к этому цвету...

— Разве? — Вин медленно приподнял одну бровь. — У меня целый комплект нижнего, красного белья. Забыл, зая?

Хорошо, что мы были в масках. Иначе все бы увидели, как я покраснел. Не от смущения — от жара, вспоминая, о каких именно трусах он говорит. Тонкие. Маленькие. И, да — очень красные.

— Тем более не куплю теперь ему красные наушники, — наконец произнёс я.

Вин пожал плечами. Я показал продавцу нужную модель, и он понёс её на кассу.

— Всё равно ты его разбаловал, — заметил Вин. — Знаешь, в последний раз, когда мы приезжали к маме, Джун сказал, чтобы я женился на тебе как можно быстрее. Иначе, мол, тебя уведут.

Я недоверчиво посмотрел на него:

— И что ты ответил?

— Что даже если мы поженимся, ему айфон всё равно не светит.

Я расхохотался:

— И что он?

— Фыркнул и сказал, что, может, и не стоит мне спешить со свадьбой.

— Так, значит, всё дело в айфоне? — я всё ещё смеялся. — Он тебя отдаёт за новенький айфон?

— Представляешь!

— Ну... — протянул я, оглядывая его с головы до ног, — думаешь, ты этого стоишь? Айфон — как-то дороговато.

— Ю Нин! — возмутился он с наигранной обидой. — Не видать тебе тогда моих красных трусов...

Я снова расхохотался. Как раньше. Как до той поездки. Даже, может быть, лучше. Тогда я скрывал от него правду, скрывал себя. А теперь он знал — знал меня, знал моё прошлое. И странно... Всё это давило, но сейчас я чувствовал себя легко. Просто. В том самом месте, где и должен быть. С ним. Рядом.

Мы ещё немного побродили по магазинам и под конец заглянули в бутик, где продавали шапки, кепки и разные аксессуары.

— Смотри, мне идёт? — Вин надел широкополую шляпу и начал вертеться перед зеркалом.

— Очень, — сказал я, и это была правда.

Ему действительно шло. Он осмотрел себя с ног до головы, потом быстро снял маску.

— Чувствую себя как знаменитость, — засмеялся он. — Можешь меня сфоткать? Маме пришлю.

Я кивнул. Он моментально принял позу, и я сделал снимок.

Вин посмотрел на фото, нахмурился, покачал головой:

— Давай ещё.

Он крутился, менял ракурсы, смеялся, дурачился. А я фотографировал.

Шляпу мы купили. И ещё какие-то жуткие розовые очки — Вин настоял. Так, не снимая этого безумного комплекта, мы вышли на улицу. Вин отправил фотографию маме, убрал телефон в карман, и мы пошли к машине. Пора было возвращаться.

Почти счастливые.

Почти свободные.

Почти.

Я не знаю, почему так вышло. Вин забыл надеть маску. Или просто — с маской, без маски — его всё равно бы узнали.

Как я потом увидел в интернете, Шэн был где-то совсем рядом. Снимал нас. И я не почувствовал. Даже тогда — не почувствовал.

Но не он это сделал. Он просто... снимал.

Мы шли вдоль дороги. Болтали. Я помню — я что-то рассказывал, а он смеялся.

И вдруг...

Машина.

Чёрная, грязная, с затонированными окнами.

Она сначала проехала мимо. А потом резко затормозила, визгнув тормозами, как будто передумала.

Я успел только повернуть голову. Только взглядом — не телом. Поздно.

Окно опустилось.

— Убийца! — хлёстко, зло.

И что-то вылетело наружу.

Шлёп!

Яйцо.

Обычное. Мокрое, липкое. Врезалось Вину прямо в грудь — в куртку, в ткань, в тело. Он даже не сразу понял. Только вздрогнул и замер.

Я крикнул. Не разобрал сам, что именно. Что-то грубое, злое, сорвавшееся с горла.

Но машина уже уехала. Пропала в потоке.

А мы остались. Среди прохожих. Среди тех, кто замедлил шаг, стал оглядываться.

Первые камеры поднялись — телефоны. Кто-то хихикнул. Кто-то прошипел. Кто-то узнал.

— Как ты?.. — прошептал я. Голос дрожал.

Внутри всё горело. Нет — пылало. Это было не больно.

Это было грязно.

Низко. Подло. Унизительно.

Вокруг собралась толпа. Люди останавливались, переговаривались. Кто-то снимал. Кто-то тыкал пальцем.

Я всё ещё был в маске, но тут же сорвал её.

Сжал кулаки. Сжал зубы.

— Спектакль окончен! — рявкнул я в лицо прохожим, стараясь загородить его от камер.

— Разошлись! — добавил хрипло.

Прижал Вина к себе. Его трясло. Я чувствовал это через одежду. Через куртку. Через всё.

Мелкая дрожь, не от холода.

— Всё хорошо. Я здесь. Я с тобой, — шепнул я ему в макушку, накрывая своим телом, своим телом — от всего.

Он попытался улыбнуться. Плохо получилось.

— Ничего такого, — пробормотал Вин. — Просто яйцо. Отстирается.

Он не плакал. Даже не выругался.

Но я видел его глаза.

И это было самое страшное.

Мы шли молча. До парковки — как сквозь воду. Всё стало вязким, приглушённым, нереальным.

Сели в машину.

Я не включил зажигание, не тронулся. Только повернулся к нему.

Глаза — до сих пор испуганные.

Натянутая, почти нелепая улыбка.

Он старался — изо всех сил — не показать, как его задело. Как ему больно.

А я это видел. В каждом его движении, в том, как он держит руки на коленях, в том, как смотрит в окно.

— Извини, Вин, — выдохнул я.

— Не ты кинул яйцо, — тут же отозвался он. — Не тебе извиняться.

Его слова. Яйцо. Толпа. Смех. Всё это...

Меня накрыло.

Я стиснул зубы и ударил по рулю. Глухо. Резко. Зло. Бессильно.

— Мне всё это осточертело! — вырвалось из горла. — Я как в клетке... Из которой невозможно вырваться.

Он потянулся ко мне, осторожно коснулся моего запястья.

Я вздрогнул. Отдёрнул руку.

— Хорошо, что ты уезжаешь, — выдохнул я жёстко. — Правда. Хорошо. Я ненавижу, что ты стал частью всего этого... А этот ублюдок... Там были камеры. Они повсюду. Мы подадим заявление. Обязательно.

— Я не против, — спокойно ответил он.

Слишком спокойно.

Не для себя — для меня. Чтобы мне не было так страшно. Чтобы я не чувствовал себя беспомощным, жалким, сломленным.

Я рывком открыл бардачок, вытащил салфетки. Начал тереть пятно на его куртке — судорожно, лихорадочно, водя по ткани туда-сюда, всё сильнее.

— Почему оно не стирается, Вин? Почему?..

Он накрыл мою руку своей. Остановил.

— Ю Нин... Любимый... Пожалуйста, не надо.

Я замер. Посмотрел на него.

В его глазах не было ни раздражения, ни обиды, ни укора.

Было только тепло. Принятие.

Он сидел в вонючей, испачканной куртке — из-за меня.

И всё равно смотрел с любовью.

Я вдохнул. Ещё раз. Потом потянулся, обнял его, уткнулся лицом в его плечо.

И заплакал.

Первый раз.

Не за Чанга.

Не из-за вины.

Я плакал за себя.

Он обнял меня.

Осторожно, как что-то хрупкое. Гладил по голове, по спине.

Просто был рядом.

— Таван... — всхлипывая, произнес я. — Почему они не понимают?.. Я не хотел, чтобы он умер. Я его любил. Я тоже умер тогда. Вместе с ним.

Он не ответил.

И не нужно было.

Он просто крепче обнял меня.

Мы так и сидели. Минуту. Другую. Пока я не выдохнул всё. Пока слёзы не иссякли.

Я отстранился.

Посмотрел на него — по-новому.

Чётко, ясно, глубоко.

И наконец сказал:

— Вин, поехали домой.

Я знал, что должен сделать.

Может, у меня ничего не выйдет. Может, снова всё провалится.

Но теперь я попробую.

Не ради Чанга.

Не ради Вина.

Ради себя.