ГЛАВА 30.
Ю Нин.
— Привет, Ю Нин. — Голос...
Я не узнал голос — я просто догадался. Это мог быть только он. Только один человек в мире любил Чанга так сильно, чтобы захотеть отомстить. Его младший брат. Его тень. Рождённый от второго брака их отца, тихий, неприметный.
Мы виделись всего несколько раз — когда я только познакомился с Чангом, и тот ещё жил в родном городе. Потом, после переезда пару раз, и последний — на похоронах. Он плакал громче всех, но не задал ни одного вопроса, не попытался что-то выяснить.
Почему сейчас? Почему спустя столько лет? Он просто жил. Вспоминал брата, который его вырастил, воспитал... а потом которого я у него забрал. Сначала увёз в другой город, а потом — развеял прах над рекой Янцзы.
И вот теперь? Что заставило его вернуться? Ко мне. К прошлому.
— Привет, Шэн.
Он тихо засмеялся.
— Не ожидал, что ты помнишь моё имя.
— Почему я должен не помнить? Ты его брат. Вы были близки. Очень.
— Были, — протянул он. — Он и сейчас мне дорог. Только мне. Как тебе дорог твой брат. Брат-близнец. Одно лицо.
Он снова засмеялся. Я весь сжался весь... На что он намекает?
— Лэй. Его же так зовут? Учёный.
— Что тебе нужно? — прервал я его, — Чанг умер четыре года назад.
— Да. 28 марта 2014 года. Ты ещё помнишь эту дату?
— Да, — просто, коротко, без пафоса. Но голос предательски дрогнул.
— Помнишь... — протянул он, и в этом слове было что-то болезненно личное. — И позволяешь себе жить? Жить после того, что сделал?
— Я не убивал его. Я просто...
— Ты просто не спас, — перебил он, уже почти шипя. — Ю Нин, ты не спас его. Ты забрал у него всё — ещё до того, как... убил. Жизнь. Работу. Уважение. А я заберу у тебя.
Я вспыхнул, кулаки сами сжались.
— Блядь, Шэн! — сорвался я. — Ты забыл, кто мой отец? Как ты смеешь угрожать мне? Нам?
— Твой отец? — с издёвкой произнёс он, и в голосе его зазвенело нечто ледяное. — Родитель гея. Вот и всё. Он тебя не спасёт. Ничто тебя не спасёт. Надо было думать раньше. Надо было просто любить его. Или хотя бы не втягивать в свои игры.
Я выдохнул, заставляя себя говорить спокойно. Почти как с ребёнком.
— Шэн... Я не играл с ним. Я его любил. По-настоящему.
Он резко засмеялся — смех резанул по ушам, сухой, почти нервный. И тут же выкрикнул:
— Нет! Это не любовь! Это было развлечение. Пока он был тебе удобен.
Я прикрыл лицо руками. Ладони дрожали.
Вин стоял рядом — не понимая ни слова, мы говорили на китайском. Но по моему голосу, по напряжённой челюсти он наверняка догадался: разговор неприятный. Очень.
Я выдохнул, стараясь не пугать его. Не пугать себя. Вышло плохо.
— Я не могу тебе доказать обратное. И не буду. Это моя жизнь. И жизнь твоего брата.
— Которой уже нет, — выдохнул он. — Ю Нин, береги то, что тебе дорого.
Я почувствовал, как поднимается злость.
— Шэн, я подам заявление в полицию. Я знаю твоё имя, теперь у меня есть и твой номер. Ты угрожаешь моему парню, моей семье. Думаешь, я позволю тебе это?
Он засмеялся. Слишком просто. Слишком спокойно. Что ещё он задумал?
— Подавай, — с насмешкой бросил он. — На каком основании? Мои сообщения — забота и беспокойство. Это ты хочешь заткнуть меня, потому что я — единственный свидетель по этому делу.
Я со свистом втянул воздух. Костяшки пальцев побелели — так сильно я сжал кулаки.
— Что ты хочешь, Шэн? Моего падения? Ты ещё не получил его? Меня публично арестовали. Сегодня на улице плевали в лицо. Что дальше? Тюрьма? В Китае — вряд ли. Так что ещё?
Он сделал паузу. Я услышал, как он медленно выдыхает.
— Я просто хочу, чтобы ты помнил. Помнил Чанга. Помнил, как это — не взять трубку. Не приехать. Забыть. Не успеть.
Новая пауза. Длиннее. Густая, как туман.
— Всё остальное... — голос его стал холодным. — Сделают другие.
— Блядь, Шэн...
Но он уже отключился.
Я позвонил снова.
Он не ответил.
Посмотрел на Вина. Всё это время, оказывается, я ходил по комнате туда-сюда. А Вин — за мной по пятам, не смея дышать.
— Что? Кто? Что он сказал?
Я выдохнул. Кинул телефон на кровать.
— Собирай вещи. Марш в Таиланд.
— Что?! — он аж присвистнул. — Это твой ответ на все вопросы? Чемодан и Таиланд?
— На текущие — да. Этот придурок опасен. Ты едешь домой.
Вин сжал кулаки. Кажется, он посчитал до десяти.
— Напомнить тебе, что он начал писать мне как раз в Таиланде? На мой тайский номер. Ты правда думаешь, что я там в безопасности? Там нет ни тебя, ни твоего отца, ни охраны.
Я открыл рот, чтобы возразить, но он решительно покачал головой:
— Это во-первых. Во-вторых — я не собираюсь оставлять тебя одного на растерзание этим шакалам. Если тебе предъявят обвинение — тем более. Я тебе тут нужен.
— Вин... ты не понимаешь. Это псих.
— Не понимаю, да. Ты даже не сказал, кто это. Как мне понять?
Вин сел на край кровати, закинул ногу на ногу и скрестил руки на груди. Такой упрямый. Бля! Такой мой.
Я злился на него, раздражался, но злился от страха. От страха за моего мальчика.
— Это младший брат Чанга.
— Брат? — хмыкнул Вин. — Откуда взялся?
— От второго брака их отца. Родители умерли рано — и отец, и обе его жены. Их воспитывала бабушка по отцовской линии. Они были практически одни, вот Чанг стал ему вместо родителя. У них несколько лет разницы. Не помню точно сколько.
— Какая счастливая семейка, — усмехнулся Вин. Было видно, что он на грани. — Сплошные смерти. Понятно, что он не выдержал.
Он задумался, замолчал на пару секунд, потом посмотрел прямо на меня:
— А ты не думал, что он был поломан изначально? Что не ты стал причиной всего?
Я грустно улыбнулся. Я всё это знал. Но знал и другое.
Подойдя ближе, я сказал:
— Ты знаешь, что у больных диабетом часто страдает зрение?
Он нахмурился, не сразу поняв, к чему я.
— Кто-то теряет зрение, а кто-то живёт всю жизнь нормально. Всё зависит от лечения, диеты, регулярных проверок... — Я сделал паузу. — Чанг был как человек с диабетом. У него была хрупкость. Уязвимость. Но при этом шанс — жить долго, если рядом был бы кто-то, кто не даст забыть о его диагнозе.
Я выдохнул.
— А я стал тем, из-за кого он про него забыл.
— Хочешь сказать, ты был его неудачным лечением? — с горечью спросил Вин.
— Я был тем, что заставило его забросить лечение совсем, — ответил я. — До момента, когда уже было поздно.
Вин помолчал. Потом тихо добавил:
— Но даже при лечении — иногда всё равно слепнут. И умирают.
Я ничего не ответил. Сел рядом. Я устал. Физически, морально... А душевно, казалось, был мёртв. Опустошён до дна.
— Ты не уедешь? — спросил я, зная уже ответ.
Он только покачал головой. Медленно, упрямо.
Я упал поперёк кровати. Он следом за мной. Никаких прелюдий, движений — просто лёг рядом. Тихо. Молча.
— Вин, я воняю, — хрипло выдохнул я. — Я провёл ночь в участке. За мной охотится псих, который только что пообещал забрать у меня всё. И ты собираешься остаться со мной?
Я лёг на бок. Он тоже. Мы лежали лицом друг к другу, и я вдруг понял, как отчаянно нуждался в этом взгляде. В нём. Его ровный нос, красиво изогнутые губы, выразительные, немного усталые глаза — спокойные, полные решимости. Полные меня.
Мой Вин. Таван. Мой свет.
Я смотрел, будто запоминал. Запечатывал в себе, как снимок — вдруг исчезнет, вдруг я потеряю и его.
Он смотрел в ответ — долго, мягко. Без слов принимал всё, чем я был сейчас: сломанный, уставший, виноватый.
— Всё, что ты перечислил, — правда, — наконец заговорил он. Голос тихий, но твёрдый. — Но я всё равно останусь. Он не может преследовать вечно. Толпе когда-то надоест... А дело закроют. И мы вернёмся. Вместе. Вдвоём.
Он медленно поднял руку, положил её мне на плечо.
— А если я уйду сейчас... Мы просто разойдёмся. — Он едва заметно улыбнулся. — А ты только-только признался мне в любви.
Я повернулся на спину и уставился в потолок. Глаза щипало от усталости, свет будто царапал роговицу. Вин подполз ближе, осторожно, как будто не хотел спугнуть.
— Ю Нин, ты не сможешь бороться один.
— Раньше мог, — тихо возразил я, не отводя взгляда от трещинки в штукатурке в потолке.
— И разве выиграл? — Он приподнялся на локоть, его лицо нависло надо мной, тень скользнула по щеке. — Только загнал себя... глубже.
Я прикрыл глаза.
— А что я должен, по-твоему? Прыгать от радости, что довёл человека до смерти?
Вин не отступил. Его взгляд был твёрдым.
— Радоваться — нет. Но ты должен простить себя. Вот и всё.
Я резко выдохнул и сел. Всё внутри гудело. Сердце било не от страха, а от бессилия.
— Это невозможно, — сказал я и с усилием поднялся на ноги. Шатнуло. Я сжал зубы, чтобы не подать виду.
Повернулся к нему. Он тоже сел, наблюдая за мной снизу вверх.
— Оставайся. Но из дома ни ногой. Без охраны — никуда. Со мной тоже лучше не ходить. Сейчас меня будут узнавать все, кто только может.
Он поморщился, губы скривились в знакомом протесте. Я знал, что сейчас будет спор, поэтому сразу поднял руку, чтобы остановить его.
— Или так... или я тебя силой отвезу в аэропорт.
Он нахмурился, напряжённо посмотрел на меня. Несколько секунд молчал. Потом, почти неохотно, кивнул.
В комнате стало слышно, как гудит ветер в окнах. Я опустился обратно на край кровати. Всё тело ныло, мышцы гудели. Усталость накатила, тяжёлая, вязкая. В глазах резало, голова пульсировала.
Вин молча смотрел на меня. А я — просто сидел. Потому что больше ни на что не было сил.
— Иди в душ, Ю Нин. И ложись спать. Тебя трясёт.
Я посмотрел на свои руки — действительно, пальцы чуть подрагивали, как от холода. От ужаса, что сковывал меня изнутри. Кивнул, развернулся.
— Где наши вещи?
Вин махнул на шкаф.
Я открыл дверцу. Внутри, аккуратно поставленные бок о бок, стояли два неразобранных чемодана. Покачал головой, достал свой и опустил на пол.
— Ты даже вещи не разобрал, а собирался тут остаться? Меня, что ли, ждал?
Вин сел на край кровати, скрестил руки.
— Мысли были другим заняты. Не чемоданами.
— Знаю я тебя, — усмехнулся я, вытаскивая чистое бельё, футболку и шорты. — Просто лень было.
— Я...
Но я уже встал, кладя вещи на сгиб локтя. Поймал себя на том, что впервые за день улыбаюсь — устало, но искренне. От его обычности. От того, как он ненавидет разбирать, собирать чемоданы.
И вдруг он протянул руку и легко, почти незаметно, поймал меня за запястье.
Я остановился.
Он посмотрел снизу вверх, сидя на краю кровати, а взгляд у него был такой серьёзный, такой открытый, такой его.
— Ю Нин... Всё будет хорошо. Ты мне веришь?
Я не ответил. Просто наклонился — медленно, спокойно — и поцеловал его в лоб.
***
Я думал, что не засну. После разговора с Шэном, после мыслей, после страха — мне казалось, что внутри только шум и гул. Но когда я вернулся из душа, Вин уже спал.
Он был скручен поперёк кровати, как будто просто рухнул и вырубился. Даже не укрылся. Я подошёл, закрыл шторы от яркого дневного солнца, перетащил его повыше, на подушку, и лёг рядом.
Кровать была узкой — мы едва поместились вдвоём. Но он тут же машинально переполз на меня. Как дома. Как всегда.
Высокий, широкоплечий, больше меня — но каким-то чудом он устроился так, что его голова легла мне на плечо, а ноги — поперёк живота. Почти как обнимашка с захватом. Я чуть сдвинулся, подложил руку под его спину и притянул ближе. Он тихо выдохнул сквозь сон и больше не двигался.
Я обнял его, крепко, будто бы если отпущу — он исчезнет.
И только тогда — уснул.
...
Я проснулся под вечер — от голосов. Где-то внизу кто-то говорил, шум был глухой, приглушённый. Протёр глаза, огляделся. Не сразу понял, где я. Дом отца? Моя детская кровать?.. Что?
Потом всё вспомнил. Да и не забывал по-настоящему — просто сон подарил мгновение тишины. Мгновение, когда ничего не болело.
Вин пошевелился у меня на груди. Приподнял голову.
— Что? Уже вставать? — сонно пробормотал он, глаза были едва приоткрыты.
Он сел, потянулся, и я заметил тонкую дорожку засохшей слюны в уголке его губ. Улыбнулся — протянул руку, вытер пальцем.
Глянул на часы.
— Мы проспали полдня... Там, наверное, отец с Лэем. Надо спуститься. Может, отец что-то узнал. Надо им сказать о Шэне. Чтобы были осторожны. И фото бы его найти — у меня нет.
Вин кивнул, сел на край кровати и зевнул, приглаживая волосы.
— Спина болит, — простонал он, потягиваясь. — У твоего отца, случайно, нет комнаты побольше с нормальной кроватью? Как мы будем спать тут?
— Тебя никто не заставляет тут спать, — парировал я. — В Бангкоке у нас кровать огромная. И ключи от нашей квартиры у тебя.
Я заметил, как он стиснул челюсти. Взгляд стал хмурым.
— Я могу и тут поспать. На тебе.
Я не ответил, мы встали. Подошёл к чемодану, который так и остался на полу. Достал футболку — моя была мятая после сна. Вин тоже быстро стянул свою. Я задержал взгляд на его широкой груди, узкой талии, розовых сосках.
— На этой кровати мы точно не сможем заниматься сексом, — хмыкнул Вин, заметив мой взгляд. Без футболки подошёл ближе и поцеловал меня в подбородок. — Она или развалится, или мы упадём.
— Значит, не будем, — легко ответил я. Хотя взгляд снова скользнул по его прессу. Я тут же отвернулся.
— Есть и другие места в комнате...
— Надень футболку, Вин, — перебил я его. — И пошли вниз.
Он что-то ещё там поворчал, но я уже вышел.
Спустился. Сон придал силы. Его слова. Он. И всё уже не казалось таким уж чёрным. Действительно — толпа когда-нибудь забудет. Дело закроют. А я? Со мной всё сложнее, но главное — остальные. А этот придурок... отец его точно найдёт.
Но когда я вошёл в гостиную, понял: цвет, в котором мы сейчас живём — не серый. Он всё-таки чёрный. Угольный.
Лэй сидел напряжённый, почти раздражённый. Он... мой добрый, мягкий брат. Сейчас сжимал стакан с такой силой, будто держал в нём не алкоголь, а ярость.
— Что, обсуждаете мою горькую участь? — съязвил я, заходя. Подошёл к шкафу с напитками, плеснул себе в бокал рисовой водки.
— Нет, — отрезал отец.
Вин зашёл следом, сел рядом с Лэем на диван.
— Обсуждаем участь твоего брата-близнеца.
Я нахмурился, опустился в кресло напротив.
— Что случилось?
— Ничего, — тут же ответил Лэй, но я ему не поверил. Я знал, когда он врёт. Даже лучше, чем когда сам лукавил.
— Отец?
— Угадай, что бывает с близнецами?
— Их путают, — ответил за меня Вин. Он уже смотрел с беспокойством то на Лэя, то на меня. — Тебя перепутали с Ю Нином?
— Ничего подобного, — тут же стал возражать Лэй, отставляя бокал и убирая взгляд.
— Чёрт, Лэй, ты так и не научился врать. Надо смотреть в глаза — тогда хотя бы выглядело бы правдоподобно. Что случилось?
— Он и мне не рассказал, — вмешался отец. — Но когда всё это началось, этот... «маленький инцидент», — он махнул рукой и прищурился, — я сразу понял, чем это грозит твоему брату.
— Ничем мне это не грозит, папа.
Отец хмыкнул. Я подался вперёд, вглядываясь в лицо Лэя.
— В универе узнали? Про скандал?
Лэй отвёл взгляд.
— Отвечай. — почти выкрикнул я.
— Не кричи! — голос Лэя рванул, дрогнул. — Я тоже умею кричать, все умеют! Только вот слушать — нет. — и жестче добавил, — Да, узнали.
— Узнали, и пара студентов вчера с возмущением покинули аудиторию, — процедил отец сквозь зубы. — Всё сняли на видео. Без разбора — кто, что, зачем.
Лэй бросил на него хмурый взгляд.
— У этого видео всего ничего просмотров. Эти студенты — двоечники. Ушли и ушли. Остальные остались.
— Пока, — резко отрезал отец. — Но это же ещё не всё, мой дорогой Лэй.
Я почувствовал, как сжимаются зубы.
— Что ещё?.. — спросил я. Голос едва не сорвался.
— Какие вы все нервные, — усмехнулся Лэй, но его улыбка была больше похожа на гримасу. Мы с отцом посмотрели на него так, что он тут же тихо выругался и выдохнул:
— Ну... декан.
— Что — декан? — сжал я кулаки.
— Он вызвал меня к себе. Не сказал напрямую, но дал понять — боится. Не меня — за себя, за университет, за кафедру. Репутация, мол, может пострадать.
Я напрягся, но промолчал.
Лэй выдохнул.
— Он знает, что не я на том видео. Но всё равно...
— Что он сказал? — снова спросил я.
— Что, возможно, стоит взять академ. Временный. Пока все не затихнет.
В комнате повисла тишина.
Медленная, тяжёлая.
Отец сжал виски.
— Всё катится к чёрту. Один сын под следствием. Второй — под увольнением.
— Да, лучше и не придумаешь, — протянул я. — Ты потеряешь работу, репутацию, из-за скандала, который не имеет к тебе никакого отношения. Ты даже не гей.
— Спасибо, что напомнил, — спокойно, почти ледяно сказал Лэй. — Вот только всем на это плевать. Декан даже намекнул, что я «слишком много» общаюсь со студентами. А у меня девяносто процентов студентов — парни.
Он фыркнул.
— Намёк прям в лоб.
Я вздохнул. Внутри всё саднило — от злости, бессилия.
Я не знал, что сказать.
Потому что Лэй был прав.
Внутри всё саднило — от злости, бессилия. Злость на всё вокруг. И бессилия, что я даже понятие не имею как всё исправить.
Вот и закрутились колесики «справедливости» по версии неравнодушных граждан — как сегодня назвал их отец.
Я резко встал с кресла. Вин тоже собирался подняться, но я бросил на него такой взгляд, что он остался на месте.
— Это он. Всё началось с него. Он выложил видео, поднял волну. Может, и в университет пожаловался.
— Кто он? — спросил отец, нахмурившись.
— Брат Чанга. Тот самый, что писал Вину. Мы с ним сегодня... «мило поболтали». Его нужно найти. Он опасен.
— Почему сейчас? — подал голос Лэй.
— Не знаю, — выдохнул я. — Он не сказал.
Я провёл рукой по лицу, усталость вновь накрыла.
— Отец, ты сможешь его найти?
— А что потом? Связать и в лес? — спросил отец серьёзно, почти строго.
— Что? — тут же подскочил Вин. — В лес? — переспросил он с испугом.
Отец хмыкнул:
— Ну да. Под молодой сосной закопаем. Разве плохо?
— Но... — Вин нахмурился, переводя взгляд с отца на меня, потом на Лэя. — Он же пока ничего такого не сделал. И это не заткнёт толпу.
Отец бросил на меня полуусмешливый взгляд:
— Твой мальчик добрый. Жалко ему всех?
— Это что, такая шутка? — пробурчал Вин, сморщившись. — Разве это смешно?
— Очень, — вставил отец.
— У вас ужасное чувство юмора, — бросил Вин.
— Не такое уж и плохое, — вмешался Лэй. — Я вот только думаю, а закапывать надо именно под молодой сосной? Или можно под старой?
— Под дубом по фэншую, — подкинул я.
Вин закатил глаза:
— Как вы можете об этом шутить?
— Лучше, чем сидеть тут и плакать, — пожал плечами отец. — А насчёт брата Чанга — я с ним просто поговорю. Узнаю, где он работает.
Он взглянул на Вина и кивнул — коротко, но с неожиданным одобрением.
— Но ты прав, — продолжил отец. Кажется, Вин даже слегка покраснел. — Сейчас его искать уже поздно. Разве что проверить: не задумал ли чего похуже, чем просто интернет-хейт. И не подкинет ли полиции новых «улик».
Пауза.
— Даже не из чего заявление на него писать, он пока формально ничего не сделал. И, надеюсь, не сделает.
Мы переглянулись. Кивнули почти синхронно.
Отец снова заговорил — сдержанно, но в голосе слышалась сталь:
— Адвоката я нашёл. И заявление в прессу подготовим — официальное, о преследовании. Может, хоть часть из этих шакалов отстанет.
Он перевёл взгляд на меня.
— С толпой спорить бессмысленно. Но иногда... можно напугать.
— Нет, — твёрдо сказал Вин. — Только хуже будет.
Мы все повернулись к нему.
— Вы, может, не в курсе, — он подошёл к окну, встал уверенно, — но чем громче вы будете отбиваться, чем больше официальных угроз и заявлений — тем больше они будут лезть. Чем громче оборона, тем злее атака.
— И что ты предлагаешь? — голос отца стал резче. — Просто молчать? Смотреть, как моего сына поливают грязью? Теперь уже и обоих.
— Не молчать. Не оправдываться. И не угрожать. Просто — жить дальше.
Он обернулся к нам, серьёзный, чуть усталый.
— Я младше вас на десять лет. Я вырос с соцсетями. Я знаю, как работает интернет-злоба. Даже сам был по ту сторону — ставил дизлайки, писал глупости. Когда на таких, как я, начинают давить — официально, строго, через полицию — мы не пугаемся. Мы злимся сильнее. Потому что по ту сторону экрана ты бессмертный, ты прав, ты толпа. Особенно если уверен, что "борешься за справедливость".
Отец сжал губы, но промолчал.
— Согласен, — кивнул я одобрительно, и тут же продолжил, — Но брата Чанга всё равно надо найти. Мы не знаем, что у него ещё на руках. Может, кроме видео, у него есть личные переписки, аудио, письма. Его надо остановить — но тихо, не через прессу. Без шума.
Мы все кивнули. Лэй встал, подошёл к Вину и хлопнул его по плечу.
— Блин, Ю Нин... — он повернулся ко мне, с лёгкой усмешкой, всё ещё держа Вина за плечо. — Где ты такого нашёл? Это же подарок, а не парень.
— Там уже нет , — усмехнулся я, тоже поднялся и подошёл. Обнял Вина за талию — легко, почти не касаясь, просто чтобы почувствовать рядом. Но улыбка уже исчезала.
— Лэй... — я смотрел на него прямо, серьёзно. — Скажи честно. Тебя уволят?
Он отвёл взгляд. Глотнул из бокала.
— Ю Нин, не начинай. Меня ещё не уволили.
Я сжал кулаки, сделал шаг назад, развернулся и сел обратно в кресло. Сердце стучало.
— "Ещё" — ключевое слово. Мы оба знаем, как это закончится. И что ты тогда будешь делать?
— Найду другую работу.
— Так просто? Ты же не просто преподаватель. Ты учёный. Твоя репутация — это всё. А теперь её нет. Из-за меня.
— Нет, — спокойно ответил он. — Не из-за тебя. Из-за них. Из-за тех, кто выбирает видеть грязь вместо сути.
Он опустил бокал, посмотрел прямо. Глаза блестели. Не от злости. От усталости.
— Я люблю свою работу. Люблю университет, люблю студентов, люблю математику. Но я не всесилен, Ю Нин. Я не могу заставить людей думать. Не могу заставить их не бояться того, чего они не понимают.
В груди будто что-то оборвалось — тихо, без звука. Я посмотрел на Лэя.
— Извини. Я не знаю, как это всё исправить... — замолчал, но мысль сама прорвалась, резкая, пугающая:
— ...Твою статью... её всё-таки опубликуют?
Он моргнул, будто очнулся. Паника проскользнула в его взгляде — почти незаметно, но я видел. Он... забыл. Забыл о своей статье. О той самой, которую ждал столько лет.
— Это же западное издание, — затараторил он. — Разве они могут отказаться? Январский номер уже вот-вот... Осталось ничего. Они же не могут вычеркнуть меня. Не могут...
Он говорил быстро, как будто убеждая кого-то — меня, себя, воздух.
Я слушал. Но не верил. И он тоже.
Я встал. Не глядя ни на Лэя, ни на Вина, ни на отца, подошёл к двери.
Мир стал тесным.
Воздух — тяжёлым.
Всё давило. Всё душило.
Брат.
Вин.
Чанг.
Три судьбы.
И я — посередине.
Один.
Виноватый.
— Ю Нин... ты куда? — спросил мне в спину Вин.
Я остановился. Не оборачиваясь, глухо ответил:
— Наверх. Позвоню в больницу. Что ещё я могу сделать? Что я вообще могу сделать?..
Пауза. Тишина. Потом почти шёпотом:
— Отец... скажи честно. У тебя... пока всё в порядке?
Я не обернулся. Не мог. Боялся.
— Я глава городской администрации. Что со мной может случиться? — слишком уверенно. Слишком быстро.
— Это хорошо, — кивнул я.
Не поверил. Ни единому слову.
Выпрямил спину. Выдохнул.
И ушёл.
Задыхаясь не только от вины — от беспомощности.
Оттого, что кажется брат Чанга меня переиграл.
Победил.
А я даже не смог побороться.