ГЛАВА 39.

Посвящается моему отцу.

Ты был неидеальным — упрямым, строгим, непростым.

Но я всегда знала: ты нас любил.

Я люблю тебя, папа.

Ю Нин.

Вин уже спал, а я всё не мог уснуть.

Подъём в шесть утра, а в голове — гул, мысли мешались, как в водовороте.

Они были обо всём: о Вине, о нашем доме, о Лэе...

Лэй потерял работу из-за меня. И пусть ни разу не дал понять этого ни словом, ни взглядом, я-то знал, кто виноват.

В Китае, где репутация значит слишком много, человеку, на чьё имя легла тень ЛГБТ-скандала, трудно устроиться. Почти невозможно.

Шутки шутками, но ему придётся переехать в Таиланд. Оставить дом, друзей. Девушку? Я не знаю, была ли она, но, возможно, да.

Оставить любимую работу.

И всё из-за меня.

А ещё — отец.

Он меня удивил.

Они меня удивили.

Я всё прокручивал в голове эту нелепую, почти смешную, но почему-то до боли трогающую сцену. Его взгляд, её легкая насмешка, их бокалы на столе... Как будто я попал в чужую жизнь. В новую версию семьи, в которой не знал, есть ли для меня место.

Я снова попытался устроиться поудобнее. Повернулся на бок. Потом на другой. Одеяло душило, подушка казалась слишком плоской, воздух — слишком тёплым.

А мысли всё гудели. Скакали. Разрастались.

Отец. Мама Вина. Их поцелуй. Лэй. Его работа. Вин. Моя вина. Будущее. Вин. Таиланд. Дом. Наш дом.

И так по кругу.

Вин всхлипнул сквозь сон, чуть заворочался, и сонно пробормотал, не открывая глаз:

— Ты мне мешаешь спать ...

Я замер, сдерживая вздох. Потом аккуратно наклонился, поцеловал его в щёку:

— Извини. Пойду воды выпью. Вернусь быстро.

Он приоткрыл один глаз, взглянул на часы, зевнул.

— Только не долго... — прошептал он. — Спать осталось пять часов.

— Хорошо, — шепнул я.

Встал, стараясь не шуметь.

Босиком и в одних трусах я спустился вниз на кухню.

Наверное, стоило накинуть футболку — всё-таки в доме теперь не только мужчины. Но, если честно, я сомневался, что мама Вина испугается увидев меня в таком виде. Она уже как-то пошутила насчет моего пресса — весьма недвусмысленно.

Я усмехнулся, вспомнив это.

Мне она нравилась. По-настоящему. Ещё с того самого первого дня, летом, когда мы с ней познакомились.

Открытая. Живая. Настоящая.

С ней было легко. Немного даже завидно. Да, у Вина семья была неполной, но она была любящей. Тёплой. У него была мама, папа. Была история. Был дом.

А у меня?..

Отец, с которым мы только сейчас начинаем хоть как-то сближаться.

И мама... чьё лицо я почти не помню.

Я достал из холодильника бутылку воды, открыл. Сделал глоток. Прошёл в гостиную, щёлкнул выключателем — в комнате вспыхнул мягкий свет.

На полке, чуть в стороне от телевизора, стояла старая фотография.

Мы все вчетвером.

До переезда. До Таиланда.

Мне с Лэем там по четыре года. Мы в одинаковых комбинезонах, а родители — молодые, улыбаются, обнимают нас.

Мама...

Она была красивой.

Или для каждого ребёнка мама — самая красивая на свете?

— Хочешь выпить? — раздался голос за спиной.

Отец.

Я не обернулся сразу. Взял в руки рамку с фотографией, провёл пальцем по стеклу, по маминым чертам — будто стараясь вспомнить их наощупь.

— Расскажи почему так вышло, — тихо попросил я.

Сел на диван. Он подошёл и устроился рядом — в пижамных штанах и растянутой футболке. Таким я его почти не знал. Обычным. Почти домашним.

Протянул мне бокал — кажется, с коньяком.

— О нас с мамой? — переспросил он, прежде чем сделать глоток. Помолчал немного, задумавшись.

— Да, — подтвердил я.

— Ты ведь знаешь, как мы поженились?

Я кивнул, криво усмехнулся:

— Не очень романтично.

— Вообще нет, — согласился он и перевёл взгляд на тёмное окно.

За стеклом отражалась гостиная — мы, двое на диване, с бокалами в руках, будто в старом фильме.

— Мы были студентами, на первом курсе. Она приехала учиться, — начал он, опершись локтями на колени. — Мы встречались.

— Ага, — кивнул я. Историю я знал. Только не от мамы — от бабушки, у которой мы жили после переезда в Таиланд. Она, мягко говоря, не питала особой любви к отцу и говорила о нём много... и редко что-то хорошее.

— Твоя мама забеременела, и нам пришлось пожениться. Мне было восемнадцать. Ей тоже.

Это были восьмидесятые. Мы сами были детьми. А стали родителями.

— Ну, не такими уж детьми, раз смогли нас сделать, — фыркнул я.

Отец криво усмехнулся:

— Один ноль в твою пользу.

Он замолчал, на мгновение задумался. Протянул ко мне руку. Я молча отдал ему фотографию.

— Это одна из немногих наших общих, — сказал он, глядя на снимок. — Когда вы родились, вашей маме пришлось бросить университет. Она переехала жить к моим родителям. Ты помнишь бабушку?

— Смутно. Почти ничего не помню, — признался я.

— У неё был непростой характер, — тихо продолжил отец. — Джой... твоя мама... плохо говорила по-китайски.

А вы... вы были близнецы. Это, поверь, не самое лёгкое испытание для молодых родителей. Вы не спали ночами. И она не спала. Плакали, болели... короче были детьми.

А я... я жил в вонючем, тесном общежитии в городе. Учился. Подрабатывал. Приезжал только на выходные.

Денег почти не было, даже при том, что мои родители помогали. Это был кошмар.

— Честно, Ю Нин. У меня не хватало ни душевных сил, ни терпения. Ни на вас, ни на неё.

— А у мамы как то хватало, — съязвил я.

Он вздрогнул, но не ответил сразу.

Я понимал, что он хочет оправдаться. Понимал даже, что, может быть, у него и правда было тяжело.

Но всё равно... понимание не отменяло горечи.

Он просто... отвернулся.

Не справился. Не смог.

— На то она и мама, — только и вымолвил он.

Он снова замолчал — на мгновение — словно проживал всё это заново.

Потом продолжил, глядя в сторону, как будто боялся встретиться со мной взглядом:

— У неё действительно хватало сил. Но ей было тяжело. Очень тяжело — жить в чужом доме, с моими родителями.

Когда я заканчивал бакалавриат и мне начали предлагать хорошие места на предприятиях, у нас появилась небольшая стабильность. И она... она попросила вернуться в Таиланд.

Я был против. Не буду врать — не из-за любви. Мы с ней... не любили друг друга.

Вас — это другое. Я любил тебя с Лэем.

Но как любят... эгоистичные отцы. На расстоянии.

Мне было тяжело. Я уставал, когда вы сыпали вопросами, просили поиграть.

Мне хотелось тишины. Меня всё раздражало, выводило из себя.

Вы... — он улыбнулся с грустной, почти виноватой усмешкой, — вы были просто детьми. А я вел себя как будто вы мне чужие.

— Я помню, — сказал я тихо. — Смутно... наше детство у бабушки и дедушки. Но я помню, как ты приезжал.

— Мы ходили за тобой хвостиком. Цеплялись за тебя, не отставали.

Просто хотели, чтобы ты... увидел нас. Чтобы не отталкивал. Не раздражался. Не шипел. Хотя бы раз — просто обнял.

— А я... я был на это не способен. Вот так. Таким отцом я был. Плохим. Не справился.

Но я не хотел, чтобы вы уезжали. Это казалось неправильным.

Жена должна быть рядом с мужем.

На меня давили родители. Я боялся осуждения — соседей, коллег, семьи.

И, может... — он замолчал, а потом выдохнул, — может, в глубине души я знал, что буду скучать по вам.

Может быть. Но... я не был уверен.

Он опустил глаза, обхватил бокал ладонью.

— А твоя мама... она плакала. Здесь ей было плохо.

Очень.

В Таиланде были её родители, её язык, её мир.

Она выросла в обеспеченной семье, и там — дома — могла хотя бы не считать каждую копейку.

Она просила отпустить.

Я долго сопротивлялся.

Не потому что любил — не в этом было дело.

Но тогда не было интернета, не было дешёвых авиабилетов.

Попасть в Таиланд — и обратно — было целым испытанием.

Если она уедет, это может быть навсегда.

А вас... я, может быть, увижу только раз в год. Если вообще.

Он взглянул на меня, сдерживая что-то внутри.

— Ты помнишь, сколько раз я приезжал?

— Три, — ответил я без колебаний. — Первый год. Потом — на наш день рождения, в десять лет. И когда мама умерла.

Он кивнул. Медленно. Словно подтверждая: да, ты всё правильно помнишь.

— Вот и вышло, — тихо сказал он, — что ваше детство прошло на раз, два, три...

— А потом, когда Джой умерла... — он посмотрел на фотографию и провёл пальцем по её лицу. — Я приехал за вами. Думал — это шанс. Шанс наверстать упущенное.

Но забыл, что за восемь лет вы превратились в подростков. Что пропасть между нами уже слишком велика.

И что я так и не научился любить.

Ведь недостаточно просто сказать «я тебя люблю» — и дальше жить, как будто ничего не изменилось.

Отмахнуться, заняться делами, сделать вид, что этого достаточно.

А я умел только так.

Я забрал вас, мы вернулись.

— Мы тебе были не нужны, — вырвалось у меня. Я сжал кулаки. Это время... я помнил его слишком хорошо.

— Мы мешали тебе — мешали делать карьеру, зарабатывать, устраивать свою жизнь.

— Нет, Ю Нин, — спокойно возразил он, не повышая голоса. — Вы мне не мешали.

Я просто... не знал, как вас любить.

Я слишком многое пропустил.

Когда вы вернулись — вы были дикие. Озлобленные. Ты дерзил по каждому поводу, связался с плохой компанией.

Лэй... он замкнулся. Молчал днями.

Вы не упрощали мне задачу. Но, может быть... я сам всё усложнил.

— Мы не упрощали? — я почти рассмеялся, но в этом смехе звенела злость. — Нам было по тринадцать лет, когда умерла мама. Единственный человек, кто нас любил. Она умирала медленно, в мучениях. От рака.

И мы были к этому не готовы.

Бабушки уже не было.

И вот — мы в чужой стране. Без языка. Без друзей. В школе над нами издевались, и нам пришлось вырасти. Стать сильнее. Сдержаннее. Злее. Чтобы заткнуть тех, кто смеялся.

А всё, чего мы с Лэем хотели — это чтобы ты нас любил. Просто любил.

Обнял. Хоть раз.

А ты?..

Ты нас воспитывал.

Ты кричал, ругал, смотрел с разочарованием, будто мы мешаем тебе жить.

Он посмотрел на меня.

А я дрожал.

Дрожал — не от холода, от воспоминаний. От той боли, что не уходит с годами. От злости — вечной, густой, как сажа.

Он был взрослым.

А мы — дети.

А у детей нет инструкции, как справляться с горем. Это родители должны быть опорой, знать ответы, держать руку.

Но вместо этого мы получили отца, который сам не знал, что с нами делать.

Может, его тоже так воспитывали — строго, сдержанно, без ласки.

Но мне от этого не было легче.

Мальчику, который потерял маму и хотел только одного — чтобы кто-то рядом стал для него домом, — было всё равно, какие у этого взрослого были оправдания.

Я страдал. Я ждал. Я искал любовь, которой больше не было.

А он... он кричал, раздражался, отмахивался, как будто мы были назойливым шумом, а не его сыновьями.

И всё, что я спрашивал себя всё это время:

Почему он ни разу не попытался обнять меня?

Может, если бы тогда...

Может, если бы хоть раз...

Я бы спрятал свои шипы.

Может быть.

Но теперь мы уже не узнаем.

— Прости меня, Ю Нин. Я не был готов иметь детям. Я их не хотел. Звучит ужасно, но это правда. Но вы появились... и я полюбил вас. По-своему. Коряво. Не так, как, наверное, надо... но всё же — любил.

— И что теперь? — я криво усмехнулся. — Ты теперь всё исправляешь? Помогаешь Лэю, мне — потому что... хочешь откупиться?

— Да, — просто сказал он. Без оправданий. — Когда вы стали старше, стало чуть легче. И я решил — хоть как-то наверстать. Может, я был плохим отцом, когда вы были маленькими.

— Ты был ужасным, — отрезал я.

Отвёл взгляд, посмотрел в тёмное окно.

Там — два отражения. Я, в одних трусах, сгорбленный. Он — в старой футболке, с виноватыми глазами.

— Но я хочу хотя бы сейчас стать тем, на кого вы можете опереться. Тем, кто рядом. Кто поможет.

— Это не перечеркнет прошлое, — буркнул я.

— И не должно, — тихо возразил он. — Но впереди ещё много лет. Зачем их тоже перечеркивать?

Я задумался. Посмотрел на него. Он — на меня.

И в этот момент... он выглядел неуверенным. Почти робким.

Мой грозный отец, с которым мы обычно либо спорим, либо молчим, теперь сидел рядом — тихий, почти робкий. Будто ждал моего слова. Будто боялся, что я его не скажу.

— Почему сейчас? — спросил я. — Почему ты вдруг решил «не зачеркивать»? — передразнил я его, но без злобы. Просто... хотел понять.

— Это не «вдруг». — Его голос был тихим, почти извиняющимся. — Это началось давно. С университета.

Я нахмурился.

— Ты о чём?

— Когда ты поступал, я уже работал в администрации. Я не знал, как показать свою заботу. Вот так, прямо — не умел.

Но я делал, как мог.

Я уговаривал тебя выбрать медицину, потому что ты был умный. Несмотря на сложный характер — ты всегда был внимательный, заботливый.

А в детстве мечтал быть врачом. Твоя мама рассказывала.

Да, я приезжал всего трижды...

Но я звонил. Не часто — но звонил. Узнавал, как вы там.

Ты же помнишь, куда хотел поступать? Там был жуткий конкурс. А у тебя хромал китайский.

Всего пять лет в китайской школе — и ты никак не мог догнать сверстников.

В других предметах ты их даже обгонял. Но язык... всегда отставал.

— Так... — я выдохнул, чувствуя, как в груди что-то глухо стучит. — Мой на удивление высокий балл по китайскому — это твоя заслуга?

— Да, — спокойно подтвердил он.

— Что ещё? — голос стал чуть хриплым. Я не мог поверить. Не хотел верить — но уже знал, что сейчас услышу.

— Твоё распределение в ординатуру.

Ты же мечтал попасть именно в ту больницу. А туда не брали иногородних.

— А потом мне вдруг позвонили и сказали, что «освободилось место»... — я сам закончил за него. Меня начинало трясти.

Оттого, что ничего не замечал. Оттого, как много он делал — в тени.

Оттого, что я не знал.

— Потом был твой перевод обратно в наш город. И... Чанг. Когда он умер — тебя хотели уволить.

Он замолчал на секунду. Вдохнул.

— Тогда скандала ещё не было. О вас знали немногие. Но до твоего начальника дошли слухи. Он испугался. Хотел подстраховаться.

— Но ты... — начал я.

— Я уговорил его оставить тебя. Сказал, что никто не узнает. И никто не узнал до этого декабря.

Я почувствовал, как сжимаются кулаки. Слишком много всего.

Слишком внезапно.

— Ты... заплатил, чтобы он молчал?

— Да. И платил. Каждый год. Пока ты не уехал в Таиланд.

Я сглотнул, взглянул на него. Всё это...

Это ведь была забота. Да, запоздалая. Да, не та, о которой я мечтал. Не открытая, не тёплая.

Но всё-таки — забота.

Он помогал Лэю. Помогал и мне.

Помог найти Вина: вызвал людей, хотя, возможно, не имел на это права, копался в архивах — скорее всего с ограниченным доступом.

Он не отвернулся от меня, даже когда узнал о моей ориентации.

Хотя я знаю — знаю, как трудно ему было это принять.

Он всё равно остался рядом.

Может, и мне пора перестать вцепляться в обиды?

Не забыть — нет. Но хотя бы попробовать... переступить через них. Через прошлое.

Через себя.

Ведь как он сказал — прошлое не вернуть.

Но будущее ещё можно построить. Может быть... даже вместе.

— Спасибо, — тихо вымолвил я.

Он вскинул брови.

— За что?

— За всё. И, наверное, за многое, чего я не замечал. За то, что делал для меня. Может, ещё тогда, в школе. По-своему... но всё же делал.

Он покачал головой. Глухо, чуть грустно усмехнулся:

— Не надо меня благодарить за то, что я просто был тебе отцом. Пусть... хоть таким.

Я кивнул. Мы оба замолчали — неловко, будто перегрелись от собственных эмоций. Каждый ушёл в свои мысли.

Мы не привыкли делиться. Не привыкли быть собой рядом друг с другом. Даже просто говорить.

Всё, что произошло за этот вечер, оказалось слишком — слишком много, слишком честно, слишком непривычно.

Я не знал, что ещё сказать. Он, кажется, тоже.

— А насчёт мамы Вина... — наконец осторожно начал я. — Она тебе правда нравится?

Отец усмехнулся, поставил бокал на стол:

— Очень. С самой первой минуты. Как только она влетела в палату Вина... и я же тогда решил, что у неё виды на него.

Я тихо засмеялся:

— Честно? Не понимаю, как ты мог так подумать.

— Ну, она не выглядит на свои сорок два. Лет на тридцать пять максимум. И одевается просто. Я подумал, что она его подруга. Или... больше.

— Если бы ты включил мозги, а не заглядывался на неё, когда она туда влетела, — фыркнул я, — ты бы сразу заметил: они с Вином похожи. Одно лицо. Те же губы, тот же нос.

Отец задумался, чуть приподнял бровь:

— Хочешь сказать... у нас с тобой одинаковый вкус?

— Ну, может быть, — я снова усмехнулся. — Всё-таки я твой сын.

Он посмотрел на меня — будто впервые за долгое время по-настоящему увидел.

— Ты мой сын.

Три простых слова.

А в них — всё.

Мы проболтали ещё час. Допили по бокалу, налили ещё. Было уже за два ночи. Подъём рано, но...

Да и кто думал о сне?

"Выспимся дома," — как сказал Вин.

А вот с папой... с папой вот так, как сейчас, поговорить получится вряд ли.

С папой... Как давно я его так не называл.