Part 37

Это очень приятно: вдыхать его естественный аромат тела, потому что одеколоном он больше не пользовался, однако та сладость всё равно не исчезла; чувствовать тепло, исходящее от него; наслаждаться присутствием любимого, ведь эти минуты превосходны, они действительно по-настоящему бесценны.

— Я безумно люблю тебя, малыш, — будто бы мурлычет, потираясь своей щекой об его щёчку, как самый настоящий кот.

— Я тоже, котёнок... Тоже слишком сильно люблю тебя, — молвит искренне, внутри пытаясь сдержать все свои необузданные эмоции.

Чимин пытается совладать с собой, однако чувства всё равно берут над ним верх. На глазах наворачиваются слёзы, они покрывают их толстой пеленой, не позволяя чётко видеть лицо Юнги, после чего он прикрывает очи своим пушистым опахалом ресниц, позволяя солёной воде крупными каплями скатиться по щекам и скулам, попадая прямиком в приоткрытый ротик, губы которого дрожали от тех эмоций, что переполняли сейчас Чимина, от тех эмоций, от которых он выть волком готов из-за причиняющей ими боли, готов вскрывать себе вены пинцетом, а затем зашивать толстой грязной иглою...

— Юнги, — он не может этого сказать, не может, потому что не хочет. — Юнги-я, — плачет, вытирая слёзы ладошками, после чего ему в этом и Мин помогает, утешая, ведь не может видеть, как плачет его ангелочек... Нет... Только не сейчас...

— Любовь моя, всё хорошо, теперь я буду рядом с тобой всегда, — длинноволосый собирается утянуть в свои тёплые объятья младшего, однако тот не позволяет.

Юноша сделал так, как захотел Юнги. Он переступил через себя и позволил им обоим насладиться временем вместе, даже слиться воедино не обыкновенным поцелуем, однако, как он расплатился за это... По приезду в Америку дни тянулись очень долго, но и они прошли мимо, меняя мальчика полностью... Жизнь заставила юношу вывернуться наизнанку, стать тем Пак Чимином, которым он и являлся в самой глубине собственного подсознания. Тот жигало, стриптизёр, шлюха, наркоман и убийца – всё это исчезло, погрязло в пучине его совершённых грехов. Он хотел, мечтал, жаждал появления Юнги, дабы всё восстановить и жить, как раньше, однако время шло, а то желание всё увеличивалось с геометрической скоростью, поглощая Чимина всецело, уничтожая изнутри... И сейчас, когда Юнги наконец его нашёл, Пак сломался окончательно. Сколько он мечтал прикоснуться к нему вновь, не поглощая ту мысль о том, что вместе они всё равно быть не смогут... Сколько он мучал себя и свой организм, доводя себя до крайней стадии анорексии... Сколько он строил непостижимых целей, дабы только вновь увидеть его, но только не в реальности...

— Я люблю тебя, Юнги, люблю больше, чем свою чёртову жизнь! — слёзы и дрожь пробирает его обнажённое тело, а истерика с головою захлестнула, не позволяя спастись, лишь утонут, захлебнуться в собственном горе. — Но мы не может быть вместе... Не можем, ты же сам понимаешь! — он злится, злится по непонятной для себя причине, ведь сейчас всё в голове образует неразбериху и напоминает пережёванную кашу. — Зачем ты приехал? Зачем ты убиваешь меня? Зачем губишь себя?! — на последнем он повышает голос, а Мин перехватывает его ладошки, готовые были слабо ударить того в грудь.

— Что ты такое говоришь? Мы будем вместе, несмотря ни на что! — убеждает в своих словах, однако младший отрицательно, часто и быстро, как сумасшедший, мотает головой.

— Нет, не будем! Мы не будем счастливы вместе! Неужели ты и вправду не понимаешь, Юнги?! — его худощавые ручки тянутся к миновой шее, после чего аккуратно, будто птичьим пёрышком провели по коже, он обвивает её, утыкаясь своим носик тому в ушко, шепча из последних сил, всё также продолжая дрожать, как осиновый лист от лёгкого дуновения ветра. — Мы не будем счастливы вместе, любимый, — эти буквы складываются в слоги, из слогов Юнги формирует полноценное слово, а после же из слов составляет связное предложение, главная суть и мысль которого заставляет юношу окаменеть, превратиться в неживую статую, у которой из глаз покатились слёзы.

Юнги не может обнять его в ответ, не может вымолвить хоть что-нибудь, ведь совсем не в состоянии даже веки прикрыть на мгновенье, дабы внушить себе, что всё услышанное лишь нездоровое воображение и это неправда... Потому что он чувствует себя так, будто бы в нём океаны давно высохли, планеты сошли со своих орбит, а солнце и вовсе потухло, заставляя вселенную окунуться в вечную тьму. Юнги думает, что он сломался, стал пустым внутри и сгнил снаружи, однако Чимин видит, что он светит ярко, будто бы самое настоящее солнце... Его солнце... Так как всё негативное он переманил на себя, освобождая и очищая любимого, дабы только он жил не так, как он сам.

Дрожь всё не утихает, Чимин впивается ноготками в светлую кожу спины, раздирая её в кровь, ведь сам уже не понимает, что творит. И Юнги это слышит, чувствует ту боль, но даже и останавливать его не хочет, потому что это делает Пак – его любовь. Он вытерпит всё, всё что парнишка сотворит или скажет, абсолютно всё, готовым превращаться в сплошное окровавленное "да" под его ногами, лишь бы он только размазал его подошвой и начертил пентаграмму на асфальте... Он готов вытерпеть любое, потому что искренне влюблён... Ведь от подобной любви обезумел и готов за неё умереть...

Чимин ослабевает свои руки и на немного отстраняется, дабы встретиться со своими любимыми глазами, которые светятся ярче солнца, но только для него. И почему они влюбились друг в друга не той романтичной любовью, не теми признаниями с привкусом сладкой ваты, не серенадами у окна, а крестом, который клеймил их сердца? Почему из всех людей страдать выпала честь именно им?

— Котёнок, — уголки губ поднимаются, дрожа. На лице Чимин рисует полную счастья улыбку, потому он может видеть сейчас Юнги так близко, чувствовать его прикосновения и ощущать аромат терпкого одеколона, не прибывая под воздействиями каких бы то ни было наркотических веществ, а по-настоящему. — Мою любовь к тебе не описать словами, — весь заплаканный и дрожащий он продолжает говорить те самые банальные слова. — Ты лучшее, что случалось со мной, лучшее, что я когда-либо мог ощущать, — ладошка касается влажной щеки старшего. — Я люблю тебя... Но... — Мин не позволяет ему продолжать, резко обрывая.

— Все они мертвы! — без лишних слов Чимин понял, о ком молвит юноша. Повисла гробовая тишина. — Я всех их убил! — говорит, как сумасшедший. — Каждого, кто тогда смел прикасаться к тебе! — Пак отрицательно качает головой, но взгляд с этих карих глаз не сводит, продолжая улыбаться горько, но в то же время счастливо.

Брюнет бы хотел сейчас договорить ту свою фразу, однако некоторое время не может даже пискнуть. Сердце вдруг ритмично стало пропускать удары, пускай и внешне он этого не показывает, ведь давно уже ему на Чихёна стало наплевать. Однако парень вновь вбирает в лёгкие воздух, дабы вновь заговорить.

— Твои глаза – нейтронные звёзды... Я готов тонуть в их очаровании вечность, ведь ты для меня Бог... Я готов покланяться тебе и служить до конца своих дней, — Мин ничего против сказать не может, потому что считает Чимина точно таким же. — Ты же знаешь, что ты мой соулмейт в каждой вселенной? Так вот... Пообещай мне встретиться вновь, — большим пальцем поглаживает покров кожи. — Котёнок, пообещай мне, что там мы будем счастливы... Будем вместе просыпаться по утрам, пить горячий кофе, отводить детишек в садик, а после отправляться на работу... Пообещай мне, что там будет для нас место, где мы будем не порознь, где мы будем только вдвоём... — дышать становится тяжело, но он продолжает. — Но точно не здесь, поэтому уезжай... Оставь меня одного и возвращайся обратно в Сеул... Там тебя ждёт семья... Только не забывай, насколько сильно была моя любовь к тебе, Мин Юнги... Только не забывай меня...

• • •

Холодно
Пусто
Одиноко

Как же отвратительно чувствует сейчас себя Чимин, лёжа в ванной, наполненной ледяной водой; плача из-за усиленных эмоций от выпитого алкоголя, бутылки которого валяются возле; крутя пальцами очень острое бритвенное лезвие... Он будто бы играет в русскую рулетку, пытаясь ответить себе на один очень важный вопрос – "быть или не быть?".

— Жить или не жить? — он грустно улыбается, продолжая тихо плакать. — Умереть быстро или же долго истекать кровью? — остриё подносит к своему мокрому колену, что разрывало водную гладь, в то время как всё его тело было погружено в воду.

Он был в белой просторной майке, которую юноша купил пять лет назад, когда только прилетел в Нью-Йорк, не теряя своих привлекательных форм. Ранее она обтягивала упругий торс и жилистые плечи, однако сейчас же висит, как ненужный балахон на тонкой вешалке. Трусы также несильно обтягивали его ягодицы, только вот из-за воды вся эта ткань липла к его телу и облегала полностью выпирающие кости.

— Мотыльки, не достигая цели, сгорают... Что ж, такова моя судьба... Я не смог наплевать на всё что было и зажить счастливо с любимым человеком... — грустно рассуждает, упрямо ухмыляясь, будто бы унижая этим самого себя.

Чимин несильно надавливает на кожу оголённого колена очень острым лезвием, ощущая мгновенную жгучую боль. Алая кровь тонкой струйкой потекла по ноге вниз, приближаясь к воде, и Чимин следил за её траекторией, пока две противоположности не встретились. Кровь красная и густая, а вода же бесцветная и жидкая. Они слились воедино. Заворожённый парень наблюдал, как тяжёлая капля окрашивает прозрачную воду в свой оттенок, а после рассеивается, потому что её слишком мало, дабы заполонить и взять в плен полную ванну.

Мысленно Пак пытается нарисовать эскиз своего изуродованного тела. Он то и дело черкает, перечёркивает, зачёркивает, сминает и отбрасывает от себя пергамент с кровавыми линиями. Ведь с каждым неудачным чертежом, он оставляет на своём теле новый порез.

По щекам, шее, по рукам и ногам катятся капли, и это точно не вода... Линий на теле становится всё больше, как и крови в ванной. Теперь же вода обретает оттенок смерти. Может, он умрёт от болевого шока?

— А что, если мы с Юнги всё же сможем быть счастливы? Что, если мы в силах изменить наши жизни и быть вместе? Али всё это лишь неисполнимые мечты? — готовым резать последнее, что осталось ещё нетронутым, он останавливается, глядя на своё запястье, боясь и не решаясь на такой поступок.

Брюнет уже эту мысль переварил, переживал, рассосал и проглотил. Ведь он с ней живёт последние года и тащит, как вручную кованный крест... Ни на секунду не забывает... Он лакировал своё распятие и сдувал по вечерам пыль с собственных грехов, однако сейчас на этот шаг решиться не может. Кисть уже ноет от неудобного положения, сухожилие готово порваться, как струна гитары. И вот наконец разум его покрывает тёмная поволока, в глазах начинает темнеть, а воздуха критично не хватать, после чего Чимин прислоняет лезвие бритвенное к выпирающим венам, сглатывая большой ком в горле, и прикрывает собственные очи, потому что видеть этого не может, слишком больно и уж точно не физически.

— А ведь точно также я умирал в том кошмаре, — горько хихикает, понимая, что тот сон оказался вещим. — Грустно... Повторять всё так, как было там... Однако хотя бы ты моё мёртвое тело не увидишь, котёнок...

Всё прошлое улетучивается, бежит старой киноплёнкой перед глазами, а потом изображение дрожит-брюзжит-потрескивает и замирает. Навсегда...

Чимин глубоко режет себе запястье левое, затем так быстро, как только может, передаёт лезвие в другую руку и сжимает тонкий металл пальцами, вновь делая то же самое с правым...

— Я люблю... Тебя... Мин Юнги... — молвит последнее, что крутится сейчас у него на уме.

Силы покидают его тело, фаланги более не могут удержать лезвие, из-за чего оно окровавленное падает в красную воду, касаясь дна ванны. Чимин ещё жив, однако и сделать ничего не может, только глотает воздух кусками, как твёрдый гранит, в голове прокручивая те самые примитивные и банальные слова, которые исходят прямиком из его сердца – "я люблю тебя, Юнги"...

• • •

Юноша держит неуверенно в дрожащих руках свой билет "Нью-Йорк – Сеул", глядя на время отправление – 1:00 аm. Совсем скоро, если учесть, что уже полночь. Чимин сказал ему возвращаться в Корею, и Юнги уже купил свой обратный билет, где должен зажить новой жизнью без него. Однако, он ещё не готов отпускать свою любовь.

— К чёрту, — стоя уже на выходе у двери номера своего отеля, парень отбрасывает вещи и срывается с места, направляясь точно не в аэропорт.

Отпускать Чимина он был не готов, тем более не хочет и не сможет, потому что ещё рано. Пять лет, долгих шестьдесят месяцев они были в разлуке, а потом, когда наконец встретились, то пробыли всего каких-то пару часов вместе. Это несправедливо. Юнги нуждался в большем. Он нуждался в Чимине.

Совсем быстро он преодолел территорию, разделяющую их друг от друга, после чего пред ним возросла дверь в квартиру Пака. Длинноволосый не медлил, потому что понимал теперь, как чувствовал себя Чимин от нехватки наркотиков, также Юнги сейчас не хватает любимого.

Он врывается в съёмное помещение и оглядывает небольшую квартиру, вбегая в единственную комнату, но там никого, однако дверь входная была не заперта, что означало о прибытии здесь хозяева.

— Малыш! — рвёт голосовые связки по периметру, судорожно бегая по квартире, однако в ответ лишь тишина. — Чимин, где ты?! — страх вдруг сковывает его тело, когда он приближается к ванной комнате.

Он отрицает, отгоняет все подобные мысли, но чувство тревоги берёт верх. Юнги резко и быстро распахивает перед собой дверь, открывая слёзные глаза, видя то, что боялся он больше всего в своей жизни.

— Нет, — на выдохе молвит тот, в ужасе отступая на пару шагов назад.

Тело пленит леденящий, сковывающий конечности страх. Воздух вокруг прекратил свои невидимые движения, и Юнги стал ощущать его физически, пытаясь вдохнуть кислород, как твёрдый гранит, кусками. После чего его ослабевшие ноги массу тела не выдерживают, и юноша подает на пол, ударяясь копчиком, потому что в голове всё это не укладывалось. Как Пак мог так с собой поступить? Как он мог так поступить с Юнги?

— Чимин... Чимин! Нет! — затем же Мин обретает, пускай и малую, но хоть какую-то ясность сознания, вскакивая с пола и ураганом подлетая к ванной. — Что же ты наделал, Чимин?! — вновь падает, ударяясь коленями о грязную плитку.

Всё было в точности, как и в чиминовом сне: изрезанное тело Пака погружено в ледяную воду по самый подбородок; запястья обеих рук были перерезаны и упокоены по краям ванны, по которой до сих пор продолжала стекать алая кровь; опухшие прикрытые глаза из-за слёз; дыхания не было; сердце более не билось. По стечениям обстоятельств тот самый кошмар воплотился в жизнь. Значит, такова была их судьба...

— Дурак, дурак, дурак! — в панике старший хватает Пака за щёки, тряся чужой головой и пытаясь привести того в чувства, сам в это же время захлёбываясь в собственных слезах. — Очнись! Очнись же, Пак Чимин! — но глаза младший не раскрывает, покидая этот жестокий мир навсегда.

Юнги чувствует то тепло, исходящее от тела любимого, тот жар, который сейчас потухает, а ведь Чимин был ещё тёплым, юноша мог успеть, если бы долго не раздумывал о своих грёбаных к нему чувствах.

Длинноволосый поднимается на ноги, а после погружает в тёмно-алую воду свои руки, подбирая любимого и вытаскивая его из ледяной ванны. Юнги несёт его израненное тело к кровати, понимая, что это уже не в первый раз. Точно также он пытался спасти Чимина, когда его изнасиловали. Может и сейчас тоже всё обойдётся? Может, ещё не всё потеряно?

Вызывая скорую помощь, он старается сформировать английскую речь внятно, чтобы его поняли, потому что сейчас не то чтобы иностранный, он и родной корейский позабыл. Теперь же, отбрасывая мобильник, Мин вновь возвращается к любимому. Он опоздал всего на каких-то несколько минут, ведь Чимин лежал в ледяной воде, которая могла остудить его тело за короткий промежуток времени, однако даже так он оставался тёплым.

Юнги не нашёл в квартире аптечки, потому что Пак вовсе не заботился о своём здоровье, однако Мин перевязал ему руки своей и рядом лежащей рубашкой, дабы остановить кровотечение.

— Всё будет хорошо, Чимин, я снова... Снова спасу тебя, любовь моя, — гладит его по мокрой щеке, слыша стук в дверь. — Входите! Быстрее! — обращается уже к медикам, что тут же ворвались в квартиру.

В комнате стало людно, однако только их помощь вновь сможет вернуть Чимина к жизни. Шум иностранной речи и медицинских аппаратов усиливался. Кто-то делал корейцу массаж сердца, кто-то искусственное дыхание, но когда ничто из этого не помогло, то один из них достал и дефибриллятор, ведь только разряд электрического тока в силах вновь заставить сердце Пака биться.

— Разряд! — удар. — Разряд! — снова удар.

Затем ещё и ещё. Сердце Юнги билось, как за двоих, готовое выломать все рёбра и станцевать чечётку, потому что он очень боялся за жизнь любимого.

Характерный электричеству звук прекратился, Мину стало сложно дышать, потому что все доктора остановились, после оборачиваясь на того человека, что и вызвал их помощь.

— Господин, — тот, кто бил током, подходит и кладёт свою руку юноше на плечо. — Он мёртв...

• • •

(Год спустя)

"Прошло уже двенадцать месяцев с твоей смерти, малыш... Одиннадцать – с похорон. Прости меня, что привёз тебя обратно в Сеул, где произошло с тобой так много бед... Однако только здесь мы были с тобой счастливы вместе, пускай и недолго... И снова прости, но только здесь я смогу навещать тебя и разговаривать после трудного рабочего дня.

Я всё также работаю в своей компании, если тебя это порадует, то поздравь меня, я снова поставил её на ноги после того пятилетнего кризиса в твоё отсутствие. Коллеги говорят, что я стал слишком холоден и жесток к ним, однако мне кажется, что другого отношения они и не заслуживают. Ты открыл мне глаза. Только сейчас я действительно осознаю, что человечнее тебя на свете никого не было. Я любил тебя больше всех и люблю до сих пор.

В Корее за этот год многое, что изменилось, например, Юми и Джису переехали в Таиланд. С дочкой я общаюсь по телефону и по видео. Я отсылаю им деньги, чтобы она жила в достатке, потому что понимаю, Ким Джису для работы не создана. С ними всё будет хорошо. Кстати, насчёт Ким Тэхёна, его посадили за пропаганду наркотиков, ведь он начал втюхивать травку своим шлюхам, дабы те работали и трясли своими задницами усерднее, так как когда ты ушёл, его бизнес потерпел крах. Представляешь на какие меры он пошёл, дабы найти тебе замену? А его парень, Чонгук вроде, он скрылся от людских глаз, никто даже не знает, где он, да я и не думаю, что это столь важно.

Я начал писать музыку, оказывается, что у меня это хорошо получается. Именно поэтому все свои строки я посвящаю тебе. Все свои спутанные мысли я разделяю с тобой. Все свои эмоции и чувства я дарю только тебе одному...

После рабочего дня я прихожу к тебе на кладбище и пишу их вместе с тобой. Ты же слышишь меня, правда? Как я разговариваю, видишь, как я пишу тебе эти грёбаные записки на случай, если ты вдруг что-то не услышишь, зато потом прочтёшь... Я постоянно протягиваю тебе свою руку, которую ты никогда больше не возьмёшь в свою, и мне от этого больно... Но, даже если ты и держишь мою кисть, я этого не чувствую. Это заставляет меня плакать.

Чимин, я люблю тебя и, кажется, что скоро с тобой воссоединюсь. Моё тело уже давно мне не принадлежит. Чувствую себя мертвецом. Я день за днём волочу его словно дряхлый душевный сосуд, понимая, что посадил душу в клетку, а она всё бьётся раненной голодной птицей, давно переломав себе оба крыла. Если честно, то мне она напоминает тебя. Ты точно также пытался убежать от проблем, но случайно, даже не понимая того, сбежал от своего живого источника. Ведь, останься ты со мной, всё бы было иначе.

Не думай, я не смею обвинять тебя, так как у тебя на это были свои доводы и мысли. Я лишь хочу попросить за всё у тебя прощение, если что сделал не так, потому что не успел. Тот день, когда ты умер, когда мы встретились, когда я нашёл тебя... Тот день стал для меня, как вторым днём рождения и первым днём смерти... Я будто бы заново родился, но затем умер, будто бабочка однодневка. Тот секс, Чимин, он был лучшим. Я так жаждал этого те пять лет, так жаждал тебя и вот наконец получил. Не знаю, уместно ли это, разговаривать у твоей могилы о нашем сексе, однако ты должен знать обо всём, должен знать теперь о моей жизни, потому что не успел этого узнать тогда.

К тому же я чувствую, что смерть моя уже ко мне близка, поэтому подожди немного, любовь моя, в этот раз я точно не опоздаю, потому что больше ограничений во времени не будет. Это наша конечная станция и, скорее всего, моя последняя запись в этом дневнике. Последнее, что хочу тебе сказать, это то, что любить тебя – целое искусство, и я безумно рад, что смог стать художником такой прекрасной картины, как ты, Пак Чимин...

Я люблю тебя, малыш
Твой Котёнок".

• The End •