LBC- Параллельная реальность//Глава IX - Легко ли делать счастливым?(ч. третья)
Минут через пятнадцать, чистый и благоухающий дорогим Тиновским гелем для душа, он, чертыхаясь и напряжённо вспоминая дорогу в лабиринте извилистых тёмных коридоров, добрёл, наконец, до гостиной, где с деловым видом сидел его краш, сосредоточенно редача материалы курсовой.
Вскинув голову на скрип двери, Тин ласково улыбнулся гостю и отложил в сторону папку с курсачом.
Кан плюхнулся на диван рядом и тут же задал вопрос, мучивший его на протяжении всего процесса мытья в душе и оказавшийся хорошим катализатором для ускорения этого процесса:
― Тин, на фига ты... про любимого... сказал?.. Это ты меня так назвал?
Робость в голосе нахальной мартышки тронула Ледяного принца до глубины души:
― Назвал. Любимым. А мог назвать крашем, бойфрендом, любовником... ― коротко усмехнулся. ― Даже жёнушкой...
― Ой, Тин ТОЛЬКО НЕ жёнушкой. У меня от этого слова зубы сводит, ― испуганно возразил Кан.
― Как скажешь, ― Тин с фарисейским смирением склонил голову и осторожно продолжил:
― А парнем? Своим парнем? Я могу так тебя называть?
Кан помрачнел.
Тин замер, с тревогой напряжённо ловя любое изменение на его выразительной мордочке.
― Слушай, Тин... я хотел сказать... ты извини меня.
Сердце Тина рухнуло в пропасть.
А негодная мартышка между тем продолжала:
― Извини меня за тот день.
ФУХ!
Тин с трудом перевёл дух, стремясь утихомирить колко застучавшее сердце.
Разве можно так пугать?!
― Проехали, ― он с деланной небрежностью мотнул головой, прогоняя прошлую боль, с готовностью оставляя позади пережитые страдания и слёзы. ― А теперь?
― Теперь...
Кан опять завис, начал чесать в затылке, вздыхать и вертеться.
― Теперь?..
Тин с ужасом смотрел на него, поражённый до глубины души. Он никак не ожидал, что ... после всего, что было ночью... непредсказуемый мартын будет о чём-то думать... Или он не так всё понял?
― Вот посмотри ты на меня, ― Кан, наконец, принял какое-то решение и строго взглянул в лицо Ледяного принца. ― Посмотри, посмотри. Внимательно посмотри.
Тин кивнул, не смея открыть рот.
― Я ведь не красавец.
Чего стоило Тину удержаться от истерического смеха, знал только он сам:
― Вижу.
Почему-то Кану это подтверждение правоты его собственного заявления не понравилось, но он упорно продолжил гнуть свою линию:
― И я беден...
― Знаю, ― какое-то неясное облегчение нарисовалось на лице мажора ― и это облегчение наш мартын тоже определённо не одобрил:
― Давай сделаем так: ты молчишь и просто киваешь. А то твои комменты меня чего-то выбешивают.
Тин опять послушно кивнул, уже не произнося ни звука.
Кан сердито просканировал его на предмет возражений или сопротивления и, не найдя признаков бунта, неохотно продолжил:
― А ещё я тормоз. Оценки в универе почти одни тройки. Вот думал хоть в футбол выиграть, и то...
Он болезненно вздохнул, вспоминая вчерашний облом, и хозяин дома, испугавшись нового слёзопада, ободряюще похлопал его по голой коленке.
― Вот... Ну, в общем, я совершенно не подхожу такому заср@нцу-мажорику, как ты, втыкаешь? ― горестно выдохнул мартын, наконец, то, что мучило его уже давно, а сейчас так чётко выкристаллизовалось.
Сердце Тина сжалось и застучало быстрее... Значит, дело только в этом?
― Послушай, Кан, подумай сам. Если бы что-то из того, что ты сейчас упомянул, меня и правда волновало, я бы с самого начала ни за что не подошёл к тебе. Понимаешь?
Почему-то такая простая мысль в голову нашего футболиста не забредала.
Он задохнулся от внезапно нахлынувших на него эмоций:
― Тогда...
― Тогда?.. ― Тин снизу заглянул в прячущееся от его прямого взгляда горящее от стыда лицо.
― Тогда...
Ну скажи же это... скажи... негодная мартышка... СКАЖИ!
― Ну, тогда стану твоим парнем, чёртова Ледяшка, ― и Кан вздохнул с трагически смешной покорностью судьбе.
Он сказал это... сказал...
Тин неуверенно протянул руку и потянул негодную мартышку на себя. Кан послушно ткнулся ему в грудь носом, прижался робко и доверчиво, и мажор с трепетом, бережно и ласково обхватил его, дунул легонько в макушку:
— А я теперь ТВОЙ парень... Канталуп...
Ни одна победа не давалась нашему принцу так тяжело — и ни одна не вызывала такой всепоглощающей гордости.
Но время поджимало ― и наша парочка отправилась завтракать.
***
Кан сидел за столом, жадно сканируя огромную тарелку, которую противный мажорик меееедленно наполнял самой разнообразной, одуряюще пахшей вкуснятиной.
Тин же добивался какой-то ему одному ведомой кулинарной гармонии, неторопливо перекладывая с края на край варёную кукурузу, стебли спаржи, кусочки говядины в остром соусе...
Кан был готов уже взвыть, но, наконец, добившись ведомого ему одному эстетического баланса, Тин взял в руки тарелку... двинулся к стулу, на котором сидела истекающая слюной мартышка... протянул было тарелку... и вдруг отодвинул её прочь.
От такой борзости Кан аж подавился:
― Эй, мажорик, чё за финты?!
― Давай заключим сделку, ― голос Тина был холоден и омерзительно надменен, как во времена начала их удивительного знакомства.
― Какую ещё сделку? ― окрысился мартын, негодуя, что вся эта офигительная еда находится на недосягаемом расстоянии от его загребущих лап.
Тин тонко усмехнулся, опять приблизил тарелку к мартыну, но при первой же попытке её схватить опять увеличил дистанцию.
Изумлённый донельзя, Кан вскинул на наглого дрессировщика обиженные глаза:
― Да что за сделка-то, заносчивый заср@нец?! Рожай уже, чтоб тебя.
От обсценной лексики лицо аристократа вытянулось и заморозилось, как и положено всякой порядочной Ледышке:
― Вот об этом и речь. Мне совершенно не нравится твой вокабулярий.
― КТО ТЕБЕ НЕ НРАВИТСЯ? ― от этой таинственной, совершенно непонятной предъявы Кан даже забыл на секунду о терзающем Его прожорливость голоде.
― Давай договоримся, что слова «твою мать», «бл@дь», «вонючка», «заср@нец» и прочие любимые тобой фразочки употреблять ЗАПРЕЩЕНО.
― А мне, может, не нравится, когда меня Дыней зовут, И ЧТО? ― взыграло ретивое в душе свободолюбивой мартышки, но мажор навис над ним каменной глыбой с самым суровым выражением надменного лица:
― Канталуп!
От этого царственно-требовательного тона Кан подавился слюной, съёжился под строгим, взыскующим аристократическим взглядом и, сдавая позиции, возмущённо забормотал, в душе признавая правомерность предъявленных требований:
― Не, ну чё за дела... Тебе, значит, можно, а мне... Ладно... Да понял я... понял... Я привык так говорить... но постараюсь не называть тебя заср... ну, в общем тем самым, что тебе не нравится.
И тут же, в лучших традициях мировой классики дрессуры, получил горячую, полную вкусняшек тарелку.
Он вцепился в неё мёртвой хваткой, запихал в рот кучу жратвы и продолжал бубнить сквозь неё, бунтуя уже скорее из принципа, чем ради достижения какого бы то ни было результата:
― Вот посмотрите на него, раскомандовался... называю я его не так. А как я должен тебя называть, если ты самый и есть за... кхм... Может, мне тебя Высочеством звать?
Снисходительно созерцая беспомощно бузящую мартышку, Тин отрицательно покачал головой:
― Ну, это необязательно.
― Да чего ж необязательно... Аристократ чёртов... Деспот... Рабовладелец проклятый... Эй, ты...
И вдруг запел тоненьким, угодливым голоском:
― Господин мой Тин-Тин, Ваше Ледяшество, накормите Вашего покорного раба, повелитель мой...
Этот высокий голос, лицемерно сладкая интонация, эти безумные слова, задевшие таинственные, заложенные самой природой бихевиористские механизмы... пронзили уже направлявшегося на выход из столовой Тина острым гарпуном прямо в живот. Вместо того, чтобы, прихватив ноут и тетрадь, спешно ехать в универ, куда он уже безбожно опаздывал, наш «повелитель» споткнулся и застыл на месте соляным столпом.
С трудом прочистил горло, хрипло выдохнул:
― Ещё...
― Чего «ещё»? ― невинно удивился мартын, выныривая из проникновенно исполняемой роли покорного раба.
― Да не тупи, Кан, ― сердито рявкнул мажор, и до нашего мартына вдруг ДОШЛО:
― Ага, понравилось? То-то же, чёртова Ледяшка, ― и торопливо, дабы избежать карающих санкций, вновь зачастил, умильно строя глазки и заглядывая снизу вверх в возмущённое лицо высокого международника:
― Господин мой Тин-Тин, самый лучший господин, повелитель мой Тин-Тин...
ХЛОП!
Длинные аристократические пальцы упали на нахально дразнящийся рот, а перекорёженные губы хрипло прошептали:
― Я не железный!
― Ась? ― Кан, разинув рот, ошеломлённо уставился в пылающие глаза Ледышки, ловя в них знакомые ночные искры, чувствуя дрожь прижатых к нему пальцев ― и ощущение ВЛАСТИ над этим холодным, заносчивым аристократом окатило его трепетом и изумлением.
Он норовисто дёрнул головой, стряхивая запечатавшие его пальцы, и СНИСХОДИТЕЛЬНО усмехнулся:
― Ну так бы сразу и сказал, что крышу от меня сносит... Ваше Светлейшее Ледяшество...
Тин с недоверием и даже испугом смотрел на свои подрагивающие руки, понимая, что чуть-чуть не послал лесом защиту курсовой, готовый утащить негодную мартышку обратно в спальню.
Потом, сурово сжав зубы, бросил продолжающему уминать завтрак Кану:
― Тебя отвезёт домой водитель. Я опаздываю в универ.
Кан понимающе хмыкнул, обсасывая вкусную косточку, хитро прищурился и окончательно добил гостеприимного хозяина:
― Не тушуйся, мажорик. Я тоже от тебя шизею.
Хорошо, что он не видел выражения лица аристократа... А оно того стоило... 😊
***
Прибытие домой загулявшей мартышки могло пройти незаметно, если бы Лимон не сидела внизу в гостиной, задумчиво тыкая пальчиком в экран смартфона.
Вид пританцовывавшего старшего братца, ввалившегося поутру в мирную женскую обитель, изумил нашу фудзёси несказанно:
― Пи'Кан, ты с ума сошёл?
Но явно свихнувшийся старший брат, проигнорировав грубость младшей, кинулся к ней на шею с обнимашками.
С трудом стряхнув с себя его цепкие лапы, девушка сочувственно вздохнула:
― Вы у Пи'Но всю ночь пили, что ли?
― Чего это у Пи'Но? ― возмутился Мартын Бестолковейший. ― Я был в гостях у ТИНА!
― У кого? ― намылившаяся было удалиться к себе в спальню девица тут же обернулась с выражением жадного любопытства на заострившейся от удивления физиономии.
И Кана понесло.
Сам Тин не узнал бы описания своего обиталища в дифирамбах, ему посвящённых. Но благодарная слушательница впитывала в себя, как губка, все детали ― и огромность комнаты, и роскошь ванной, и рукотворный водопад, и разнообразные виды массажного душа (даже странно, как среди них не оказалось упомянутым отдельной строкой досадное отсутствие анального душа ― что-то уберегло мартышку от полного разоблачения), и мягкость безразмерного матраса, и шёлк нежного белья... В экстазе закатив глаза, Лимон представила себе всё это великолепие ― и с её уст сорвались внезапно роковые слова, превратившие лучшее из утр старшего братца в мрак и ужас:
― О, вот бы среди этой красотищи рядом с Кхун'Тином был не ты, горе моё, а красивенький, стройненький, миленький парнишечка...
Оторопев от такой реакции, Кан резко выпрямился и скосил глаза на своё плечо, пытаясь оценить собственную стройность, а между тем жестокая сестрица продолжила:
― С нежными щёчками... с невинными глазками... с розовыми губками..
— Пи'Тин СО МНОЙ... дружит...
— Кто тебе сказал, что он с тобой дружит? Жалеет он тебя, убогого, вот и всё, — решительно заявила Лимон, не в силах изгнать из головы сияющую картинку двух красавчиков в жарком объятии. Старший брат окатил её возмущённым взглядом, потом устало тряхнул головой и беспомощно пробормотал:
― Дура ты, сестрица, вот что... Пойду я спать... А то упахался ночью, аж ноги подкашиваются.
И какой-то неловкой походкой, с трудом переставляя ноги, он направился к лестнице на второй этаж.
Хлопая глазами от неожиданности (несмотря на внешнюю грубоватость, наш мартын всегда был очень заботливым и деликатным старшим), Ли недоумённо пялилась ему вслед:
― Эй, Пи'Кан, ты чего?.. На что обиделся?
И задумалась ― может, она что-то не так сказала? Вроде нет...
— А упахался-то он где? Ночью? Может, тренировался опять после проигрыша...
И она вновь погрузилась в страстные мечты о загадочном особняке, его таинственном владельце и прекрасном парнишечке с розовыми губками, застенчиво выглядывающем из-за широкого плеча своего красавца-возлюбленного.
***
Кан ворвался в свою комнату, как смертоносный смерч. Отшвырнув в сторону рюкзак, с размаху рухнул на собственную, далеко не столь шикарную и мягкую постель, как та, на которой он провёл предыдущие полсуток... и ожесточённо вцепился зубами в край комковатой подушки.
Больно... от чего так больно? И обидно...
Глупые мечтательные слова младшей сестрицы ядовитой слизью расползались в воспалённом мозгу.
― Какой тебе ещё «парнишечка»? С РОЗОВЫМИ, мать их, ГУБКАМИ???! Он мой! Я его вообще МУЖЕМ звать могу! ― отчаянно выкрикнул Кан ― и тут же пугливо оглянулся на дверь, затыкая себе рот кулаком.
Спокойный, разнеженный сон, о котором он мечтал на кожаном сиденье дежурного лимузина особняка Метханан, возвращаясь к себе домой, улетел прочь, ехидно оставив предполагаемого сновидца мучаться от жестокой, горько-кислой, разъедающей ревности.
С этим надо было что-то делать... Но что?
§