LBC - Параллельная реальность Глава IV - Подкат - это законно? (часть вторая)

Стоическим терпением сегодня мог похвастаться и Канталуп Киракорн, в девичестве «просто Кан». Он сидел за столом вместе с международником и родной сестрой, которая, не затыкаясь, не обращая внимания на призывы брата «прекратить трепотню», выбалтывала все интимные подробности их личной жизни. А ему оставалось только бурчать себе под нос никому не интересные комментарии.

Какие-то совершенно безумные истории про несчастное кановское детство, когда его разводили как лоха так называемые друзья. И про задранную сестре юбку (между прочим, ради самого святого — чтобы стать Великим волшебником! Приятели поведали ему эту огромную тайну, разве мог он не попробовать??!), и про трагическую перевозку стоящего в неудачном месте муравейника (Мама его друга жаловалась, что из-за живущих рядом муравьёв у неё на цветах развелась тля. Разумеется, рыцарь Киракорн в сияющих доспехах поспешил на помощь! Во время этой акции, кстати, ни один муравей не пострадал... лишь сам перевозчик оказался искусанным так, что его кололи потом неделю от аллергии на муравьиную кислоту). А ещё она припомнила, как Кан ринулся спасать огромного пса, который жалобно выл в соседнем дворе. Оказалось, что его наказали за украденный шмат первосортной вырезки. Кан же, проникнув в вольер свирепого животного, решил, что пса плохо кормят, и хотел забрать его с собой. В результате его самого чуть не превратили в вырезку. (Да, и кстати, для сведения — уколы от бешенства — это очень больно!).

Лимон расписывала все эти древние приключения в самых весёлых красках, а в конце задумчиво резюмировала:

— И что самое странное, Кан никогда на своих друзей не обижается долго. Всегда-всегда прощает их за подколки и дразнилки. Ну можно ли быть таким дурачком?

И потом вдруг спросила:

— Пи'Тин, ты же друг Пи'Кана? Настоящий друг?

Тин, сосредоточенно впитывавший поток информации, на миг запнулся, как робот, у которого произошёл сбой программы, потом уверенно кивнул:

— Да.

Чем поверг сидящего напротив мартыша в полное изумление.

Озадаченный Кан даже не нашёлся, что возразить, только заворочался на стуле и стал ещё быстрее набивать рот десертом, корча при этом невообразимые рожи, остающиеся в полном небрежении у сотрапезников.

Ли, выразительно покосившись на брата и незаметно покрутив пальцем у виска, обратилась к сидящему напротив них мажору:

— Тогда у меня к тебе большая просьба. Возьми над ним шефство. Научи его, как не быть таким наивным и глупеньким. Ты ведь такой умный, Пи'Тин.

И умильно захлопала ресницами.

От этой тирады Кан чуть не подавился пудингом, но не осмелился прервать в конец распоясавшуюся сестру.

Ничего, сейчас мы расстанемся — и на этом всё и закончится. Международский павлин пойдёт заниматься своими делищщами, а я, наконец, объясню сестре, что она крупно заблуждается на его счёт.

И он ещё быстрее заработал челюстями, чтобы смягчить переполняющий душу гнев.

Однако надеждам его сбыться было не суждено.

По завершении трапезы роскошный кавалер Тин чёртов как-то там Нан предложил свои услуги в качестве водителя. И конечно, эта глупышка Лимон сейчас же согласилась, причём ссылаясь на тяжесть пакетов, которые и так тащила вовсе не она, а её заботушка-старший брат!

— Оой, Пи'Тин, какая замечательная у тебя машина! Никогда в такой не каталась. Какой же ты счастливчик, что можешь ездить на такой роскоши!

Чёрный двухдверный мерс-купе, соскучившийся по хозяину, мягко тявкнул сигналкой, и Тин, технично оттерев недовольного Кана в сторону, распахнул дверцу пассажирского сидения, нажал блестящую клавишу на ребре боковой спинки и, демонстрируя навыки галантного кавалера, ловко подсадил замлевшую от светски-куртуазного обращения Ли на заднее сиденье, а сам тут же защёлкнул спинку обратно, оставив раздражённому мартыну единственную возможность посадки — на переднее кресло рядом с водителем.

Кан, не особенно понявший тонкий ход мажора, с размаху плюхнулся на мягкое кожаное кресло, по-детски подскочил на нём, как на батуте, и хотел радостно заорать, но тут же покосился вправо, на усаживающегося на водительское место и подозрительно ухмыляющегося мажорика, важно надулся и мужественно не пикнул. Вообще ему ужасно хотелось повертеться, погладить руками бархатистую кожу сиденья, подёргать за все ручки и потыкать во все кнопочки, разбросанные в изобилии там и сям внутри салона, но он мужественно держал маску привычного к любой роскоши, пресыщенного знатока и помалкивал, хотя на самом деле мог бы получить от этой поездки гораздо больше удовольствия.

Зато Лимон не сдерживала своих восторгов и восхищалась всем подряд — и тем, как агрессивно мощная машина набирает скорость, и какие удобные в ней кресла, и какой плавный ход, как вкусно пахнет в салоне (на что галантный владелец тут же дал пояснение, что для аромата в машине есть специальное приспособление в бардачке, куда можно заливать любой аромат):

— Скажи, что ты любишь, я в следующий раз обязательно его установлю.

— Ой, правда? — Ли была на вершине счастья, а её старший брат чуть не лопнул от злости. Что за коварный план у этого международного мерзавца? А глупышка Ли верит каждому его слову...

Но всё когда-нибудь кончается, закончилась и эта измучившая Кана поездка. Машина, мягко шурша шинами, затормозила у ворот дома Киракорнов.

Энергичный футболист выпрыгнул из машины и начал дёргать спинку пассажирского сиденья, стремясь вырвать как можно быстрее заточённую на заднем диванчике мерса сестру. Тин плавно вышел со своей стороны:

— Помочь?

— Вот ещё! Сам справлюсь! — огрызнулся сердитый мартын, но никак не мог понять, как же это проклятое кресло откидывается.

— Не круши технику, — его мягко отодвинули в сторону, и после нажатия волшебной кнопки, на которую в начале поездки наш герой просто не обратил внимания, спинка, наконец, откинулась.

Ну всё, можно уже идти!

Кан уже был почти у калитки, нервно постукивая ногой и молча негодуя на медлительность сестры.

Между тем выплывшая из машины Лимон, нагруженная кучей пакетов, не торопилась расстаться с красавчиком-водителем:

— Ах, Пи'Тин, спасибо тебе огромное, что предложил нас подвезти, — Ли кокетничала изо всех сил и заливалась соловьём. — А то бы нам пришлось самим тащить эти тяжеленные сумки.

Такое двуличие возмутило нашего борца за справедливость:

— Можно подумать, что ты что-то тут таскала! Таскал всё твой Пи. А ты только щебетала.

И хотя это была чистая правда, но какой женщине понравится критика, даже если (а может, и ОСОБЕННО ЕСЛИ) она справедливая — и Кану немедленно прилетело по затылку.

— Ай! Ты чё? На старших кидаешься? — жалобно взвыл наш герой, потирая пострадавшую часть тела. Рученька у сестрёнки, несмотря на её миловидность и няшность, была тяжёленькая.

Тин, ставший невольным виновником этой перепалки, удивил сам себя, сначала чуть не бросившись на защиту пострадавшего, но тут же, после его жалобного воя, тихонечко засмеявшись.

— Смешно тебе? Чо лыбишься?! — недовольно буркнул Кан, кольнув мажора обиженным взглядом, но тот, не обращая больше на него никакого внимания, полез в багажник, достал оттуда богато поблёскивающий позолоченными буквами пакетик и с великосветским поклоном передал его сияющей Ли.

— Эй, Ли! — ошарашенный Кан не верил своим глазам. — Мама же всегда говорит, что семья Киракорн не продаётся. Как ты можешь брать подарки у чужака?

В ответ он был одарен тем пренебрежительно-вызывающим взглядом, которым умеют награждать дебилов только абсолютно уверенные в своей вменяемости люди:

— Ну что ты несёшь? Это же Пи'Тин, твой друг. Как он может быть чужаком? От твоего друга я вполне могу принять подарок. Спасибочки, Пи'Тин, — и она присела в быстром книксене мило улыбающемуся предмету спора.

— Не за что.

И потом, меняя выражение лица с милого на высокомерное, холодный вопрос, брошенный уже недовольному мартыну:

— А ты? Ничего не забыл?

— Чё? — Кан сначала озадачился, потом быстро простучал себя по карманам: — Я вышел из дома с телефоном и кошельком. У меня всё на месте. Вот Лимон, со своей кучей сумок, могла и забыть чего. У неё спрашивай.

Тин с исследовательским интересом сканировал задумчиво чешущего затылок парня, а Ли, тяжело вздохнув, взялась переводить с человеческого на мартышечий:

— Пи'Тин намекает, что ты забыл сказать «спасибо».

— И с хрена ли я должен спасибкать? Я его ни о чём не просил. Мне все эти поездки и кафешки нафиг не сдались! — возмущённый неожиданным требованием, мартын аж подскочил на месте от негодования.

— Пи'Кан, мама всегда учит нас вежливости. Будешь так себя вести, я ей всё расскажу, — сурово пригрозила сестра и тут же, переведя взгляд с бестолкового брата на международника, опять растеклась лужицей:

— Ооой, Пи'Тин. Ещё раз спасибо огромное. Я пойду уже в дом, — и, нетерпеливо подпрыгивая от желания поскорее добраться до своей комнаты, разобрать покупки и рассмотреть подарок, счастливая девушка умчалась в калитку, не забыв по дороге высунуть язык попавшемуся ей на пути грубияну.

Кан не остался в долгу, скорчив ответную рожу, потом сердито покосился на торчащего перед воротами с руками в карманах и задранным носом мажора и тоже было собрался в дом... Но не тут-то было.

— Постой.

Его отловили и остановили, а голос мажорика вызывающе повторил:

— Ты что-то забыл.

Причём никакой вопросительной интонации в этом заявлении уже не осталось. Тин стоял и сверлил парня надменным взглядом, в котором смешался упрёк и глубоко упрятанная внутрь смешинка.

Чёрт. Услуга была оказана. А честная семья Киракорн всегда расплачивается по своим долгам. Так Кана учили с детства и нарушать ставшие частью характера правила было не в его привычках.

— Так жаждешь благодарностей? Просто сдохнешь без моего спасиба? Да подавись!

И Кан, сложив руки в благодарственном «вай», склонился в полупоклоне, насмешливо глядя в морозившие его глаза:

— Спасибо, блин, большое, великий белый господин, за то, что прокатил недостойного меня на своём большом чёрном драндулете!

И презрительно фыркнул:

— Теперь отвянешь?

...

Весь сегодняшний день был для Тина странным. Он никогда не общался подолгу с людьми не своего круга, никогда никого не искал и не выслеживал лично. Не бегал стремглав по ступенькам, боясь упустить. Он никогда никому не навязывался — всегда это было с точностью до наоборот. Всё, что сегодня с ним происходило — происходило впервые.

Он сам не понимал, чего ему нужно от этого чудаковатого мальчишки, зачем он к нему привязался. Зачем потащился в убогую кафешку обедать с его сестрой. А потом взял и признался в своей самой страшной, самой унизительной тайне — в том, как угнетает его положение в семье. Разве можно было так распускаться? Но почему-то он был совершенно уверен, что наивный простачок Кан об этой его откровенности никому не проболтается.

И все эти истории, рассказанные его сестрой. Ни один детектив никогда не смог бы нарыть столько полезной информации, сколько узнал сегодня Тин за время общения с болтушкой Ли. И во всех этих историях было одно общее — смешной недотёпа всегда оправдывал тех, кого пустил в свой ближний круг. Стоял за своих горой И Тину вдруг нестерпимо захотелось тоже оказаться внутри этого заколдованного ближнего круга. 

Там, где ему будут априори отпущены все грехи. Где его поймут и простят. Где его возьмут под защиту.

Неужели такое возможно?

Улыбаясь и ведя вежливую светскую беседу с Лимон, он нетерпеливо дожидался момента, когда останется с интересующим его объектом наедине. И совершенно не был готов к тому, что тот попытается смыться, не говоря ни слова.

Ну уж нет. Не для того был потрачен весь сегодняшний день, чтобы остаться в конце концов с носом...

И тут у Тина нашёлся могущественный рычаг воздействия — к благодарности смешной мальчишка относился очень трепетно. Подспудно Тин рассчитывал на какой-то особый жест, какие-то тёплые слова со стороны облагодетельствованного простолюдина, и его издевательское «спасибо, блин, большое» раздразнило раздражённого хищника, таящегося внутри мажора. А, как известно, дразнить хищников — себе дороже.

Глядя прямо в глаза беспечно дразнящей его мартышке, Тин шагнул ближе, замер на секунду, нагнулся... и коротким поцелуем обжёг губы не ожидавшего такой подставы парня:

— А?

Кан не шарахнулся, не отпрянул, но так удивлённо вскинул глаза в нависающее над ним лицо, что у мажора резко скакнуло сердце и похолодело в животе. Он сощурил пронзительные глаза, криво, с вызовом усмехнулся:

— От тебя мне нужно... другое спасибо...

От этой непонятной ухмылки Кан внезапно обмер, а Тин, катнув желваками по глади щёк, шагнул ещё ближе, обхватил до сих пор чешущийся от затрещины Лимон затылок сильной рукой и повелительно приник к его губам своими, нежными, трепетными и горячими.

Кан беспомощно вскинув руку, неловко упираясь в грудь другого парня, но почему-то попытку сопротивления прекратил, зажмурился, позволяя тому продолжать эту странную процедуру...

Губы Тина не были ни наглыми, ни жадными. Они так ласково, так бережно целовали обветренный мальчишеский рот. Они упрашивали, уговаривали, умоляли, вырывая у зачарованного парнишки короткие, прерывистые вздохи...

В голове Кана клубился густой туман, в животе от каждого касания взрывались откуда-то взявшиеся там огненные шары, как будто он проглотил живого дракона, и тот пытается прожечь свою темницу, пыхтя и ворочаясь. Глаза он крепко зажмурил, полностью погрузившись в томительно-сладкие, незнакомые ощущения, а под кистью руки сильными толчками стучалось в грудную клетку неспокойное мажорское сердце.

Тин же, собиравшийся поначалу ограничиться укоряющим коротким чмоком, потерялся совершенно. Он никак не мог оторваться от своей добычи. Он пробовал мартышку на вкус — и не мог ею натешиться. В ушах стоял звон, сквозь который прорывались тихие вздохи целуемого, и от каждого вздоха огненная судорога пробегала по телу — от губ через сердце в самый низ живота.

Ну всё... всё... ВСЁ!

С трудом отстранившись, Тин заглянул в томную одурь полуприкрытых глаз и, удовлетворённый увиденным, коротко, победно усмехнулся:

— А ты будешь покруче всех этих девиц.

Бросил высокомерно, словно целовал девушек сотнями и ему было с чем сравнивать, развернулся и, не оглядываясь, быстро пошёл к машине.

Заурчал двигатель... Чёрный мерседес мягко стартанул с места...

Оставив растерянного мартына посреди улицы в полном одиночестве.

Секунду или две Кан продолжал смотреть вслед сбежавшему аристократу. И тут жуткая реальность обрушилась на его и так поседевшую сегодня бедовую головушку!

ОПЯТЬ! ОПЯТЬ ЭТОТ Е*ЧИЙ МАЖОР ЕГО ПОЦЕЛОВАЛ!!! А он-то что стоял, как полный кретин! Глазки закрыл, чтобы не отвлекаться... Хотел же ему сегодня вмазать... Ааааа...

Кан принялся в бешенстве тереть предательский рот, пытаясь уничтожить терпкий, нежный, запавший в душу вкус ярких тиновских губ.

А что это за огонь в животе? Я совсем рехнулся, что ли? И сердце стучит... Наверное, надо к врачу сходить. Я точно на грани инфаркта. Тут как раз Пон недавно читал статью про то, что инфаркт сильно помолодел. Он это, правда, для Э читал, чтобы тот за здоровьем следил... А теперь что, и у меня проблемы с сердцем, что ли?

Внезапно Кан вспомнил гулкий стук в груди мажора под его рукой — и его ещё сильнее ошпарило огнём.

Матушки, что же это творится?!!! О чём я думаю?! И вообще — никто меня не видел?

Кану только сейчас пришло в голову оглядеться вокруг.

Вроде пусто. Спасибо, тебе, Будда, за заботу.

И он побежал в дом, проклиная всё на свете — свою невезучую планиду, коварную сестру Лимон, так неудачно вытащившую его из дома, а особенно этого чёртового мажора, навязавшегося неизвестно почему на его несчастную голову.

Да, и ещё! Надо срочно перепрятать принесший столько проблем любимый журнал! Чтобы у поганки Лимон не была больше ни единого шанса вертеть своим старшим, как вздумается!

Сожаления и угрызения терзали его душу, бессильная злоба на себя и на мажорика разъедали почище бертолетовой соли. И сквозь эту злость терпкой, пряной ноткой проскальзывали воспоминания о том томном, сладком чувстве, которое...

Бесит! Заколебало это всё! К чёрту!

Бессонная ночь была мартыну обеспечена.

...

Тин, лихо стартанувший от дома семьи Киракорн, успел только заехать за угол и тут же припарковался в ближайшем тупике. У него дрожали руки и так колотилось сердце, что он просто боялся попасть в аварию. Откинувшись на подголовник сиденья, подрагивающими пальцами он коснулся губ... и тяжёлый вздох вырвался из груди. Как же это было крышесносно... целовать этого смешного упрямого парнишку... Тин никогда не думал, что от поцелуев могут слабеть колени... но сегодня сам с трудом устоял на ногах...

Жаль, что пришлось уйти... И домой совсем не хочется...

Тин подумал было, что, может, стоит съездить по знакомым адресам... спустить, так сказать, напряжение...

Но сама мысль о том, что его могут коснуться чужие руки и губы, вызвала внезапное гадливое отвращение.

Странно... раньше посещения борделей не казались ему такими мерзкими...

Но сейчас он понимал, что не сможет вытерпеть чужие прикосновения... только не после этого невинного, томительно-нежного, сладкого поцелуя...

Придётся пока справляться своими силами... Но ты мне за это заплатишь ещё, Канталуп.

И внезапно сам удивился, как же подходит упрямому мальчишке данное ему любящей матерью сладкое имя.

Канталуп... Дынька... вкусная...

Нет, надо ещё постоять на месте, пережидая, пока в штанах станет немного посвободнее...

...

Прокатавшись несколько часов по городу и вернувшись, наконец, домой, Тин с неудовольствием обнаружил, что старший наследник вновь сидит в гостиной, вооружённый стаканом и графином с виски:

— Почему так поздно? Зачем заставляешь родителей беспокоиться? Ты ещё студент.

Благодушное настроение, в котором младший наследник пребывал на протяжении всего вечера, позволило ему не впасть в ярость немедленно, как бывало обычно в последний год, когда Тун пытался его воспитывать:

— Всё сказал?

И какой-то новый, пренебрежительный тон голоса взбесил старшего наследника мгновенно:

— Почему ты так со мной, Тин? Я тебе и слова сказать не могу?

— Я не нуждаюсь в твоих словах, — голос Тина хрустел фамильным льдом.

Лицо Туна перекосила неприятная ухмылка:

— А раньше так очень нуждался. Всегда за мной бегал с просьбами о помощи.

Это был удар под дых. Тин невольно рванулся к сидящему, но, одёрнув себя, заговорил сдержанно, пытаясь достучаться до старшего:

— Хватит уже вспоминать об этом. Те времена прошли. Ты можешь быть хорошим сыном, любящим мужем, заботливым отцом. Но не притворяйся моим братом. Его давно нет.

Гримаса сильнее искривила лицо высоченного парня:

— Не неси чушь. Вот же я — сижу прямо перед тобой.

— ОН УМЕР! — отчаянный крик вырвался из груди младшего наследника, поразив своей яростью собеседника: — Он умер давно, вместе с моей глупостью. Сейчас я немного поумнел. Так что можешь сбросить свою маску...

Тин внезапно нагнулся над столом, вглядываясь в искажённое лицо сводного брата:

— Или что, не можешь? Потому что, если все увидят тебя без маски, они отшатнутся от тебя в ужасе. Как это сделал я.

И, резко выпрямившись, он тяжёлыми шагами покинул комнату.

Старший с кривой, горькой улыбкой смотрел Тину вслед, потом вдруг потянулся и достал из кармана большой гладкий чёрный камень:

— Мой братишка слишком прямолинеен. Как ты думаешь, он прав? Ты ведь тоже оставил меня... Гонхин...

Воспоминания, болезненные и мучительные, воспоминания, от которых он пытался заслониться огромной дозой первосортного пойла, вновь полезли в голову. Парень, что был в него влюблён. Которого он любил сам. И которого в результате предал. И потерял... как и упрямого младшего брата.

Тун глухо вздохнул и опрокинул в себя очередную порцию виски. Ему тоже предстояла длинная ночь, наполненная бесполезными сожалениями. И виски, при всём его высоком качестве и неограниченном количестве, никак не могло скрасить терзающие господина старшего наследника тяжкие думы.

...

Тин влетел в свою комнату взбудораженный и удивлённый самим собой. Впервые с того самого дня, когда сводный брат растоптал его любовь и преданность, он сумел выйти из столкновения с ним... ну, не победителем, но хотя бы на равных.

Как же всегда изматывали его эти бесконечные микро-битвы со старшим, который в последнее время зачастил к ним в дом, хотя имел прекрасные отдельные апартаменты. Тину иногда казалось, что Тун специально изводит его, пытаясь довести до срыва. Ибо «хороший» младший брат был решительно невыгоден старшему, отодвигая его от перспективы встать в последствии во главе всей корпорации.

Тин это прекрасно понимал, два месяца назад принял твёрдое решение исправить ситуацию, но каждый раз, встречаясь с Туном, по-детски выходил из себя, ведясь на троллинг, будто подросток.

Но сейчас он чувствовал, что сумел по какой-то причине противостоять давлению. Хотя и далось ему это нелегко.

Это было... словно чудо.

Плюхнувшись на кровать, он мазнул глазами по парадной фотографии двух наследников империи Метханан, стоящей на тумбочке, схватил её и опрокинул тыльной стороной вверх, не желая видеть фальшивое ненавистное лицо.

И задумался. Что сегодня пошло не по сценарию? Что позволило ему сохранить самообладание и не поддаться на жестокую провокацию старшего? Ведь раньше одно упоминание о былой привязанности ввергало младшего в пучину самобичевания и слёз.

А сегодня он смог вполне цивилизованно закончить разговор и уйти, не трясясь от злости и боли.

Что дало ему силы?

Ответ пришёл сам собой. Рука потянулась к губам, на которых вдруг выплыла нежная, задумчивая, незнакомая, робкая улыбка. Вкус мальчишечьего рта, дрожь его руки, упёршейся в грудь, тихие вздохи... Всё это свидетельствовало о значимости Тина. О том, что он не был, как утверждал старший, пустым местом, тенью в ряду теней.

И это ощущение, это чувство собственной значимости, важности, особенности для другого человека, как бронёй, закрыло господина младшего наследника от ядовитых уколов старшего брата. Если найти своего человека, который не предаст, коварство других перестаёт быть фатальным.

Тин тряхнул головой.

Что ж... значит, попробуем...

Решение было принято.

...

— Ооооой! Почему вы меня не разбудили? Я опаздываю!

Без сомнения, вы, почтенные читатели, узнали этот жалобный вопль.

Кан, провертевшийся всю ночь в размышлениях, угрызениях и эротических переживаниях, как обычно, проспал, и, как обычно, обвиняя в этом всех окружающих, кроме себя самого, на бешеной скорости напяливал на пороге дома кроссовки, воткнув в зубы утреннюю булку.

— Ааай, опаздываю, опаздываю. Такси, где бы поймать такси?

Выскочив из калитки, он суетливо бросился на дорогу, орлом высматривая подходящее транспортное средство, потом развернулся, чтобы бежать дальше... и замер... челюсть отвалилась в изумлении и так и несъеденная булка плюхнулась из зубов прямо на землю...

Потому что прямо перед ним, опершись о капот блестящего чёрного мерседеса, восседал проклятый международник, со снисходительной усмешкой взирающий на встрёпанного первокурсника:

— С хрена ты здесь?

Оторвавшись от полированной поверхности с тяжёлым вздохом, Тин, засунув руки в карманы, приблизился:

— Будь так добр, придумай для меня уже нормальное приветствие...

И, глядя на вытянутую от изумления мордочку, усмехнулся:

— Ваше такси перед Вами, сэр...

Отказываться от поездки у Кана не было ни времени, ни сил.

Всю дорогу он, затихарившись, сидел на пассажирском сидении, вжавшись в боковую дверцу и косо поглядывая на невозмутимого водилу. А тот, будто так и надо, чтобы аристократ-международник подрабатывал извозом у первака соцпрограммы, спокойно рулил, остановившись лишь раз, у магазинчика с выпечкой, из которого вынес пару пышных булочек и стаканчик дорогого кофе. Кан, если честно, думал, что это он купил для себя, но, к полному его изумлению, мажорик, усевшись обратно в машину, протянул покупки своему пассажиру:

— Ешь.

Так как захваченная из дома вместо пропущенного завтрака пампушка так и осталась валяться на тротуаре там, где он её уронил, отказаться от еды было свыше всех мартышачьих сил. Бормотнув «спасибо», Кан с благодарностью впился голодными зубами в мягкую пышную сдобу и начал поспешно жевать её, тихонько урча от наслаждения.

Тин глянул с довольной, почти отеческой усмешкой на насыщающегося соседа, мягко двинулся с места и до конца трапезы ехал на пониженной скорости, плавно поворачивая и перестраиваясь, дабы не потревожить священный обряд питания мартышек.

Подъехав к Спортивному факультету, Тин затормозил. Довольный мартын радостно выскочил из машины, потом, вспомнив кое о чём, нагнулся обратно, заглянул в салон и вежливо выкрикнул:

— Спасибо, что подвёз. Хорошего дня! Пока.

И с чувством полностью выполненного долга хорошо воспитанного мальчика неспеша, никуда не опаздывая, направился ко входу. Однако ничему нашего мартына жизнь не учит...

— Погоди, — Тин также покинул машину и, быстро её обогнув, двинулся наперерез затормозившему футболисту. Тот замер, удивлённо глядя на приближающегося парня.

— Я же сказал, что мне от тебя простого «спасибо» недостаточно, —стоя на проезжей части, Тин смотрел снизу вверх на замершего на тротуаре первака с лукавой, намекающей улыбкой. Заглядевшись на эту простую, обаятельную улыбку, Кан неожиданно завис, но тут же опомнился:

— Чего ещё тебе надо? Хватит дразниться!

— Я не дразнюсь.

— Нет, дразнишься. Думаешь, что у меня от твоих поцелуйчиков крыша съедет, — Кан выкрикнул это почти возмущённо, потому что именно так всё и происходило этой ночью, когда от приснившихся ему тиновских «поцелуйчиков» он просыпался раз десять с... неудобно даже сказать, чем...

— Ну уж нет! Ищи другого дурака! А со мной у тебя во второй раз не прокатит! — почему-то от того, что глядел на Тина сверху вниз, Кан чувствовал себя сильным, независимым, абсолютно свободным и неуязвимым.

— Я не дразню тебя... — Ледяной принц шагнул на тротуар, вырастая и нависая над своим оппонентом, мгновенно вторгаясь в его личное пространство и лишая ложного, как оказалось, суверенитета. В его низком, глубоком голосе прозвучали такие властные, убедительные ноты, что мартын смутился и растерялся:

— А чего... чего же ты тогда хочешь?

Тин пристально заглянул в его недоумевающее лицо... и решился:

— Хочу замутить с тобой.

А потом сделал то, чего Кан не смог бы даже в страшном сне себе представить.

Он взял руку мартышки, поднял её... и приложился к ней губами.

Тин не знал, почему поступил именно так. Он просто почувствовал, что обычному слову мартын сейчас не поверит. И этот жест пришёл к нему из какого-то далёкого детства, когда, глядя диснеевские мультики, мечтал, как он, будто сказочный принц, полюбит когда-нибудь прекрасную принцессу и, целуя её руку, признается ей в любви... Склонившись к руке Кана, закрыв глаза и замерев в почтительном, пуританском поцелуе, словно принося рыцарскую клятву, Тин пережил одно из сильнейших потрясений в своей жизни. Его скрутило, перевернуло и выпустило безумное, всеподавляющее чувство принадлежности, посвящённости, каких он не испытывал никогда. Замерев, он переждал лёгкое головокружение, затем вскинул растерянные, умоляющие глаза на свою «принцессу»...

Кан стоял, как громом поражённый... Оцепенело уставившись на мажора... Та самая крыша, которую он только что доблестно защищал, неуклонно съезжала, снося возведённые здравым смыслом подпорки и шурша шифером, ибо только перед Концом света первый парень Международки мог целовать руки нищеброду из соцпрограммы.

Это было немыслимо, дико... но это происходило прямо сейчас, на его ошарашенных глазах. Влажные губы Ледяного принца интимно прижимались к его руке, а мозги в голове неуклонно рассиропливались в какой-то розовый кисель.

Тин, оторвавшись от руки, но по-прежнему в полупоклоне, с минуту снизу вверх просительно заглядывал в лицо мартышки, а потом хрипловато пояснил:

— Я никогда не ухаживал за такими, как ты. Не знаю, что делать. Но я хочу подкатить к тебе.

И при виде полного очешуения, написанного на бесхитростной мартышьей мордочке, удовлетворённо усмехнулся (кажется, кто-то тут утверждал, что у него крыша не съедет?), отпустил крепко сжимаемые пальцы и плавной походкой направился к своей машине.

А бедолага-мартын так и остался стоять столбом с вытянутой на уровне груди рукой, не сводя с неё заворожённых глаз и бормоча:

— Тин ко мне подкатывает... Тин со мной мутит... Тин... Эй!

Выйдя из транса, он возмущённо глянул на то место, где только что... или уже давно?... стояла машина... Но там было пусто... и только следы от влажных шин таяли под горячим утренним солнцем.

Кан развернулся и пошатываясь, как огорошенный зомби, двинулся к дверям факультета. Что ему делать дальше, он не представлял.

§