LBC - Параллельная реальность - Глава VI - Любовь похожа на понос?

LBC - Параллельная реальность
или δὶς ἐς τὸν αὐτὸν ποταμὸν οὐκ ἂν ἐμβαίης
Глава VI —Любовь похожа на понос?

Рыдающий голос Ледяного принца в трубке телефона потряс сонного, расслабленного, довольного проведённым днём мартына до глубины души. Даже в кошмарном сне ему не могло присниться, что задавака-международник умеет плакать.

Потихонечку, чтобы не разбудить мирно спящую прекрасную половину обитателей дома, он сполз на первый этаж и, не зажигая света, затаился на диване в гостиной, чутко вглядываясь в темноту за окном.

А за окном была чёрная, тёплая, звенящая цикадами тайская ночь. Изредка шуршали шинами припозднившиеся машины, пролетая по тихой улочке, но ни одна из них не тормозила перед воротами маленького домика, заставляя нетерпеливо ожидающего парня досадливо прицокивать языком.

Вообще-то по ночам этот диванчик считался собственностью небезызвестного Гуччи, который терпеть не мог спать на купленной специально для него дорогущей лежанке. Стоит признать, что считал так только сам Гуччи, и мнение своё добродушный бобтейл придерживал в секрете от правящей верхушки домашнего клана, поэтому вздумавшая организовать ночной дожор мадам Киракорн, отправляясь с инспекционной проверкой к холодильнику, никогда не заставала нарушителя на запретной территории, ибо он, заслышав скрип хозяйской двери, оперативно убывал в предписанное домашним регламентом расположение, с которого артистически убедительно вскидывал фальшиво-заспанную морду, ленивым постукиванием хвоста приветствуя внеурочный визит любимой хозяйки.

С Каном, стоящим на самой низкой ступеньке семейной иерархии, мохнатый флегма не церемонился и уступать ему место ночного отдохновения не собирался. Непредвиденная полуночная атака беспардонного захватчика вызвала у добродушного пса удивление пополам с тихим протестом, выражаемым попыткой, толкаясь и напирая толстой пушистой попой, спихнуть противника прочь со спорной территории, но парень, в столь поздний час плюхнувшийся на мягкие подушки и занятый своими проблемами, совершенно не замечал пассивного сопротивления соседа по дивану, вздыхал, охал, вертелся и поминутно хватался за телефон, взглянуть, который час:

— Гуччи, как думаешь, откуда мажорик едет? Чего так долго? Улицы пустые, а его всё нет и нет. А вдруг он... Ты ведь не слышал, а он плакал там, у себя дома... Прикинь — такой пижон, и плакал. А это ведь опасно — садиться за руль, когда не в себе. Предлагал же я сам к нему приехать. Вызвал бы такси... А то жди его теперь...

Взволнованно бубнящий голос окончательно утомил недовольного собакена. С тяжёлым вздохом Гуччи сполз с дивана, оооочень укоризненно посмотрел на надоеду-полуночника и, не слушая его призывов, побрёл уныло в регламентированную семейным уставом локацию, из которой уж никто не посмел бы изгнать сонного питомца в ночь-полночь.

— Эх ты, неблагодарная ты собака, Гуччи. Не чувствуешь, что хозяин нуждается в сочувствии и поддержке. Взял и ушёл...

Кан сердито цокнул языком вслед сбежавшему напарнику и вновь схватился за смартик.

Ну где же он?..Ой...

Какая-то машина подъехала и остановилась у ворот, яркие фары световыми столбами засияли за оградой.

Кан подхватился и бегом, шлёпая тапками, выскочил наружу.

Действительно, это был тот самый мерседес, с которым наш герой познакомился раньше, чем с его владельцем.

При появлении перед калиткой хозяина дома водительская дверь открылась, высокая фигура неуклюже полезла из машины наружу, чуть не грохнулась, зацепившись домашними шлёпанцами за порог, но, ухватившись за дверцу, удержалась на ногах. Замедленно выпрямилась и неверной походкой сделала шаг, другой, третий.

Застыв у калитки, Кан смотрел на ночного визитёра во все глаза. Ужас вперемешку с жалостью ожгли его, будто крапивой. Разве мог высокомерный франт-мажорик быть таким — с зарёванным, несчастным лицом, с опухшими от слёз покрасневшими глазами, беспомощная гримаса корёжила привычную надменную линию пухлого рта. Где-то внутри болезненная судорога сочувствия скрутила лёгкие нашего спортсмена, не давая вдохнуть полной грудью.

Тин Великий и Ужасный на подгибающихся, шаркающих ногах, будто свихнувшийся, потерявший управление робот, неуверенно шагнул ближе, со страхом вглядываясь в растерянную мартышачью мордочку, и, увидев в ней что-то нужное, так отчаянно ожидаемое, вдруг позорно, совершенно по-малышовски захлюпал носом и всем своим ростом, весом и немаленькими габаритами рухнул мартыну на плечи, обхватил руками, как любимого плюшевого мишку, уткнулся ему в шею, жалобно прошептал:

— Ты правда веришь мне?

Погребённый в тяжёлых объятиях надменного, злоязыкого парня, Кан замер в растерянности, не в силах пошевелиться, не зная, что делать.

Ёрш твою марш...

Никогда раньше ему не приходилось никого утешать.

Спортивная закалка, мальчишечий злой гонор, требующий от тех, кто слабее или младше остальных, задиристой жёсткости, с детства приучили нашего героя плевать с высокой башни на любые страдашки. В дикой стае юных спортсменов, среди которых он рос, реветь было западло. В самой остервенелой драке позволено было, сцепившись, пустить юшку, выбить зуб или сломать нос, но драться следовало до последнего, превозмогая и боль, и страх, и жалость.

После такой драки допускалось, ощупывая себя на предмет оценки нанесённого ущерба, утирая с лица кровь и пот, ругнуться и презрительно плюнуть в сторону врага.

Слёзы были под самым строгим запретом. Если ты не хотел всю оставшуюся жизнь проходить в звании «рёвы-коровы».

Плакать разрешалось лишь девчонкам. Да и то...

Когда в детстве он, обманутый коварными друганами, задрал сестрёнке приснопамятную юбку, Ли, конечно, заревела, но одновременно тут же принялась яростно молотить его остренькими кулачками, так что утешать её было некогда, и он только успевал отпрыгивать и прикрывать особо чувствительные места от справедливой сестринской ярости.

Мама иногда включала капризную женщину и могла показательно зарыдать, и тут уж единственный мужчина в семье был приучен терпеливо переждать бурю, смягчая материнский гнев ангельским послушанием и выполнением самых тяжёлых и грязных работ по дому.

Никаких других действий от него не требовалось.

Первым ударом по его детскому представлению о кодексе «реальных пацанов» оказался старший друг, лучший форвард универской команды, инженер Э, попавший в первом полугодии в любовную передрягу, из-под обломков которой он не мог выбраться до сих пор. Именно тогда наш мартын впервые столкнулся с горем, заставляющим плакать даже настоящих мужчин.

И вот теперь это...

Видом беспомощно цепляющегося за него международского задаваки Кан был ошарашен до столбняка. Ошарашен всем: и абсолютно непафосным, домашним прикидом всклокоченного, а всегда такого франтоватого и накрахмаленного мажора, и несчастным, зарёванным его лицом с дрожащими от сдерживаемых рыданий губами, и обрушившейся на него тяжестью мощного, горячечного тела, и посыпавшимися прямо на плечо жгучими слезинками, которые, казалось, прожигали дырки в и так, как оказалось, к его глубокому конфузу, дырявой футболке.

И когда этот жалобный, хриплый голос жарко выдохнул ему в шею свой вопрос, у нашего героя не нашлось никакого другого ответа, кроме:

— Я верю тебе. Конечно.

Растерянно разведённые в стороны руки робко обхватили вздрагивающую от всхлипываний спину, широкую, сильную и такую беспомощную сейчас, притиснули её, успокаивающе гладя ладонями, а губы сами собой уткнулись в мощное плечо, утешающе пыхтя в мягкую, душистую ткань дорогой футболки.

С трудом удерживая в объятиях плачущего шкафистого мажора, Кан мучился приступом невыносимой жалости, кислотой разъедающей внутренности. Высокий, самоуверенный, занозистый выпендрёжник просил у него защиты и утешения, разве можно было ему в этом отказать?

...

Всю дорогу, пока рулил к дому Кана, Тин старался взять себя в руки. Улицы были пусты, мерседес, мерно рыча, стремительно глотал мили, и к концу поездки водитель перестал всхлипывать и почти успокоился. По крайней мере, ему так казалось.

Но как только он увидел тонкую фигурку в растянутой футболке, выскочившую из калитки под свет его фар, рыдания подступили к горлу нестерпимым комом, удержать который в себе он не смог. Рухнув на шею худого, жилистого парня, Тин уткнулся в него с жадностью человека, тонущего в зыбучих песках и внезапно обретшего спасительную опору — и позорный, жалкий вопрос сорвался с его губ самопроизвольно, а сил упрекать себя за несдержанность уже не осталось.

Когда же мальчишка дрогнувшим голосом дал жизненно необходимый ответ, гордый аристократ от облегчения заревел так отчаянно, так безудержно, так сладко, как не плакал никогда даже в далёком-далёком детстве.

Ураган прорвавшихся эмоций захватил его с непреодолимой силой, увлекая в неизведанную страну слёз и стирая совершенно лишние сейчас рамки этикета.

...

Но всё проходит.

Вынырнув, наконец, из сладкого дурмана истерики, наш мажор обнаружил себя прислонённым к радиатору собственного мерса. Рядом, взгромоздившись прямо на крышку капота, лаково поблёскивающую в мутном свете ночных фонарей, восседал, свесив ножки, будто на импровизированной лавочке, сам его спаситель — Мартын Утешительный, ёрзая по драгоценной полировке мятыми шортами.

Тин слепо повёл вокруг себя глазами — фары мерседеса, настроенные на тридцатисекундную подсветку после выключения мотора, давно погасли, немногочисленные фонари, рассыпанные вдоль улицы, бросали на асфальт то здесь, то там тусклые пятна, напоминавшие выцветшую шкуру старого леопарда. Он старался понять, сколько прошло времени с того момента, как он покинул уютное чрево машины, но внутренний тайминг полностью отключился. Правое ухо и щека горели, словно их прожигали через увеличительное стекло.

Ледяной принц (ну, или принц-рёва-корова, если вам угодно) через плечо осторожно покосился туда, откуда шло это жгучее излучение — и столкнулся с внимательным, сочувствующим, испытующим взглядом мартышки, от которого его вдруг охватила трусливая паника, и привычным усилием молниеносно натягивая на лицо холодную маску равнодушия, он хрипло откашлялся и с нарочитой небрежностью высокомерно бросил куда-то в пространство, словно обращался к фонарному столбу:

— Считаешь меня жалким?

Всем своим видом демонстрируя, что вопрос совершенно праздный, заданный из чистого политеса и что ответ на него мажора совершенно не беспокоит.

И чуть не подпрыгнул на месте от внезапно злобно ощерившегося мартына:

— Какой дебил эту хрень ляпнул?! Твой подлюга-братец?!

Глаза Тина удивлённо распахнулись, он вопрошающе обернулся к разозлённому донельзя парню.

Кан, если знать его хорошо, на самом деле совершил сейчас настоящий подвиг. Ибо те долгие пятнадцать минут, что Тин рыдал у него на плече, он НЕ ПРОРОНИЛ НИ СЛОВА! Вы даже себе не представляете, как тяжко ему это далось. Гнев, переполнявший его с того момента, как он услышал звенящий от слёз голос мажорика в телефонной трубке, приходилось загонять глубоко внутрь, не давая выплёскиваться наружу, чтобы не помешать высокому парню изливать своё горе.

Но молчание мартышки вовсе не означало, что она согласна предать забвению сей ужасный инцидент.

И провокационный вопрос Тина прорвал напряжённо сдерживаемую плотину Кановского негодования:

— Это ж надо быть таким гадом! Жаль, что ты меня к себе домой не пустил, уж я бы ему морду-то начистил. Младшего гнобить — как только совести хватило! Вот у меня сестра — тоже тот ещё подарочек. Но попробуй хоть кто её обидеть, хоть пальцем задеть, я убью его, не задумываясь. И всегда её терплю, со всеми закидонами, а знаешь, как тяжело, когда у тебя сестра умница-красавица-отличница, а сам ты завзятый балбес и троечник...

Возмущение пёрло из мартына без передышки, как пена из-под крышки кастрюли со вскипевшим бульоном, он тараторил и тараторил — пытаясь побыстрее избавиться и от долго сдерживаемой злости, и от охватившего его непонятного смущения, он сердито размахивал кулаком правой руки, грозя всеми земными и небесными карами вселенскому злу в лице старшего наследника мажорского семейства, левой осторожно придерживая собеседника за плечо.

И эта сбивчивая, бестолковая трескотня окутала Тина облаком неземного спокойствия. С момента звонка Кану он находился в состоянии дикого нервного напряжения, сначала крайне болезненного, потом истерически эйфоричного, потом вдруг рухнул в бездну паники — и вот сейчас его попустило. Голос мартышки звучал неразборчивой убаюкивающей мелодией, от которой Тин неожиданно расслабился, коротко улыбнулся и, как на спинку любимого кресла, лениво откинулся на плечо отчаянно пытающегося его успокоить нелепого парня.

От этого внезапного движения Кан, продолжавший нести всякую чушь, резко заткнулся, а странный мажорик как-то очень доверчиво, по-детски потёрся взлохмаченной макушкой о его мгновенно полыхнувшую щёку:

— Спасибо тебе...

Голос был глухим, глубоким, низким. Искренним. Непохожим на обычный холодный тон Ледяного принца. Рука Кана, не спрашивая разрешения владельца, сама собой потянулась обхватить голову безутешного страдальца, несмело провела по неожиданно мягким, без обычного геля и укладки, волосам, робко, успокаивающе скользнула пальцами по гладкой щеке:

— За что спасибо-то? Я ради тебя ещё никого не убил... — неловкой шуткой Кан попытался притушить смущающую его простую душу пронзительность сцены.

Тин мягко, словно мурлыкающий кот, ткнулся виском в гладящую его руку, помолчал немного, тайно радуясь скромной, непреднамеренной ласке, грустно улыбнулся:

— Ты сделал больше.

— Что можно сделать больше? — Кан несказанно удивился этой странной фразе. Больше, чем убийство?..

Мажор вскинул голову, заглядывая в глаза, как потерявшийся и вновь нашедший хозяина щенок, и просто объяснил:

— Ты встал на мою сторону.

Эта короткая фраза черканула мартына по сердцу, как скальпелем, без лишних слов открывая такую некрасивую и страшную правду. Правду об одиночестве, как ему казалось, успешного, самоуверенного и самодостаточного человека. Приподнятое к нему лицо Тина с покрасневшими от слёз узко вырезанными глазами, покусанными губами и нежной линией скулы поразило мальчишку щемящей, какой-то неземной красотой, напоминавшей чеканные лики героев древних гравюр в учебнике истории. Сердце вдруг засбоило, как неисправный движок, из груди вырвался короткий вздох.

— А... за это... — Кан, смущённо отводя взгляд от незнакомо беззащитного, по-детски доверчиво прислонившегося к его груди мажора, закинул голову к тёмному небу с едва пробивающимися сквозь световой щит большого города некрупными звёздами, ещё трепетнее провёл шершавой ладонью по гладкой щеке и вдруг убеждённо, как само собой разумеющееся, выдал, словно принося клятву – то ли затихшему рядом с ним парню, то ли высокому ночному небу, то ли подмигивающим из темноты далёким фонарям:

— Будь спок. Я всегда буду на твоей стороне.

...

Сколько времени провёл Тин под крылышком мартышки, он не знал. Уставившись вдаль, погрузившись в какой-то странный транс, он наслаждался незнакомым чувством покоя и защищённости, пока странные звуки не вывели его из приятной задумчивости:

— Раз... пых... два... пых... три... пых...

Озадаченный, Тин перевёл глаза на соседа:

— Ты чего... пыхтишь?

— А ТЫ КАК ДУМАЕШЬ??? — напряжённый, как натянутая струна, раздуваясь от злости, словно гигантский лягух, Кан пытался справиться с вновь накатившим на него приступом злости, считая глубокие вдохи по системе своего обожаемого капитана Пи'Но.

Однако проверенная неоднократно методика давала на этот раз досадный сбой...

— Хочу дать в зуб твоему брателло! Вот только увижу его — сразу вмажу, пусть и не надеется свильнуть.

Тин, неприятно выдернутый этим непредвиденным бунтом из расслабляющей нирваны, со вздохом возвратился с небес на землю, повернулся всем корпусом к неугомонному мартыну, озабоченно тряхнул головой и взял его руки в свои, крепко сжав их:

— Пообещай мне.

— Что пообещать? — Кан смущённо покосился на сильные пальцы, охватившие его запястья.

Тин вновь стиснул его руки и очень по-взрослому, серьёзно, глядя упрямому мартыну прямо в глаза, убедительно повторил:

— Пообещай мне, что ты никогда не станешь связываться с моим братом.

Помолчал и добавил дрогнувшим голосом:

— Ты не представляешь, что он за человек и что может сделать с тобой.

— Да в гробу я его...

— Пообещай!

От властного, низкого, повелительного — и в то же время умоляющего – голоса Кан, только-только собиравшийся устроить небольшой скандал, подавился слюной, и весь его гадоборческий порыв сошёл на нет.

— Ну как скажешь, – недовольно, но покорно, сам себе удивляясь, пробурчал он.

Однако, не имея привычки сдаваться без боя, тут же возмущённо продолжил свою мысль, пытаясь донести её до тупых мажорских мозгов:

— Но ты не сечёшь. С твоим братом надо — зуб за зуб... и это... глаз за глаз, что ли? Понимаешь? Знаешь такую поговорку? Так мой капитан всегда говорит.

— Око за око, зуб за зуб, — со снисходительной усмешкой Тин выпустил мартышью лапу, которая тут же сжалась в кулак и гулко вдарила по капоту:

— Да пофиг! Тут главное, что спуску давать нельзя никому, вникаешь?

Тут же, хлопнув ладонью себя по губам, покосился на тёмные окна своего дома и добавил:

— И ты это... извини меня... что домой не пригласил.

Тин удивлённо вскинул бровь, а Кан, смущённо поёжившись, продолжил:

— У нас дома ночью лучше не шуметь. Вдруг бы на тебя Гуччи залаял... Если нашу Ли разбудить, она, знаешь, какая злая? Прибьёт как муху – и не заметит.

Вздохнул и пояснил:

— А я молод ещё помирать-то.

От этого неожиданного вывода, от резкого контраста между несгибаемым борцом за справедливость и сестринским подкаблучником Тин чуть не фыркнул и вдруг, не в силах сдержать щемящее чувство умиления, порывисто нагнулся, ошпарив холодную от ночного воздуха щёку Кана горячими губами.

— Ай, Тин! Ты чего? Опять целуешься без спроса? — возмущённый наглыми происками Кан кубарем скатился с мерседесовой лавочки, а мажор, похоже, полностью пришедший в себя, уже знакомо, нахально, «по-мажорски» ухмыльнулся и, потянувшись, заявил:

— Ну, хватит.

— Чего хватит-то? Целоваться? Вот же ты наглый...

Тин тоже отлепился от машины, развернул за плечи мальчишку и лёгким толчком направил его в сторону калитки:

— Поздно уже. Спать пора. Марш домой!

— Ну, Тин... — заныл было Кан, непонятно почему обидевшийся на панибратский тон вновь задравшего нос международника (небось когда припекло, хватался за меня, как за соломинку, а тут толкается...), но окончательно взявший себя в руки мажор в дискуссию вступать не пожелал:

— Сказано, марш домой. Не выспишься завтра.

И повелительно ткнул подбородком в сторону полуоткрытой калитки.

Мартын, неохотно подчиняясь, сделал пару шагов и обернулся:

— Тебе тоже пора ехать. Но обещай, что врежешь ему, если он прицепится. Замётано?

Не отвечая, Тин качнул головой, что можно было расценить по-разному, но боевая мартышка, естественно, приняла его ответ за согласие и, скорчив радостную рожицу, пошлёпала к дому:

— Тогда я спаточки!

И приказным тоном: — А ты не гони, едь аккуратно.

Тин ещё раз, уже точно утвердительно кивнул головой, и долго следил за исчезающей в темноте мутной белёсой фигурой, мелькавшей сквозь прутья решётки, до тех пор, пока не скрипнула закрывшаяся за его спасителем дверь.

Потом тяжело вздохнул и прошептал ещё раз, удивлённо и благодарно:

— Спасибо тебе.

Ночь откликнулась на его шёпот звоном цикад и тихим шелестом тёплого ветра.

...

— А ну, шевелите окорочками, лодыри и бездельники! Шустрей, шустрей, шустрей! — это добросердечный капитан ТехНо гоняет по футбольному полю своих подопечных, взбадривая их живительным тренерским окриком.

И больше всех достаётся младшему форварду, будущей надежде команды, ибо сегодня он вызывает у уважаемого капитана массу нареканий:

— Кан, ты что ползаешь, как черепаха? Не выспался, что ли? Чем ты вообще по ночам занимаешься? Девочку завёл?!

Команда лихих футболлеров, неохотно втягивавшихся в утреннюю тренировку, радостно загоготала, не упуская случая поотлынивать от пробежки, но сердитый капитан тут же пресёк неповиновение:

— Кто придёт последним, будет бегать ещё пять кругов.

Спортсмены суетливо ускорились, не желая навлекать на себя гнев вспыльчивого кэпа, а Кан, наоборот, отчаянно махнул рукой и, показав жестом, что хочет пить, потрусил к кромке поля, где рядом с лавочками стоял переносной холодильник с бутылками воды и пакетиками витаминизированного джуса.

ТехНо неодобрительно проводил его взглядом, но возражать не стал, предпочитая рулить подчинёнными в псевдодемократической манере.

Кан, всю ночь провертевшийся с боку на бок, вновь и вновь переживая странные посиделки на капоте мерседеса с доверчиво откинувшимся на его плечо мажориком, поднимающим к нему красивое заплаканное лицо, взбудоражившее столько неожиданных мыслей и чувств в его простой, девственной душе, благодарно улыбнулся, плюхнулся на лавку и, достав из холодной пасти переноски вожделенный тюбик, блаженно впился в него голодным ртом.

Ох, хорошо!

Звякнувший телефон отвлёк его от процесса витаминизации:

От контакта Придурок: «Жду у входа на стадион».

Ужас захлестнул парня. Отбросив телефон и незаконченный завтрак, он опрометью бросился к выходу с поля, даже не подумав испросить разрешения у капитана.

Вышеупомянутый Придурок стоял, опираясь на крыло своей машины, задумчиво глядя вдаль.

Мартын налетел на него штормовым вихрем:

— Что? Где? Он тебя ударил? Вы подрались? Ты как?

Он вертел мажора, словно ростовую куклу, задирал руки, ощупывал ноги, пытаясь отыскать следы жестокого обращения. Растерявшийся под этим буйным натиском международник, не возражая, позволял себя хватать, со сдержанным достоинством принимая фамильярное поведение неотёсанного футболиста.

Не найдя внешних повреждений, Кан наконец (хотя с этого, наверное, стоило начать!) заглянул в спокойное, холодноватое лицо — и тут до него дошло:

— То есть ничего не случилось, что ли?

И, тут же разозлившись на придурка за собственный дурацкий приступ страха, злобно кинулся в атаку:

— А ЧЕГО ТОГДА ПРИПЁРСЯ?!

— А ты беспокоился? — немного ехидная, довольная усмешка тронула пухлые губы.

— Канеш, — Кан так удивился, что даже злиться перестал. — Ты бы себя вчера видел... И что это за лыба такая... наглая?

Он уже понял, что напрасно развёл суету, но, разумеется, винил в ней не себя, а идиота, притопавшего неизвестно зачем на чужую тренировку. Его досада и смущение были столь очевидными, забавными, соблазнительными, что мажор не удержался...

— АЙ! Опять!.. Что ты губищи-то распускаешь? — возмущённый до предела, мартын схватился за залившуюся краской щёку, которой только что стремительно коснулся нахальный мажорский рот, обрушив от шеи куда-то вниз лавину холодных отборных мурашек.

Но в планы Тина мартышинские обидки не входили:

— Вот, держи... — и тут же, предваряя возражения: — Я помню, ты не продаёшься. Но это еда — для хорошего настроения и поднятия тонуса. И не бесплатно.

Еда — это святое...

Кан тяжело вздохнул, невольно принюхался к запаху ароматной сдобы, провокационно ползущему из болтающегося перед носом пакета с логотипом известного в городе кафе... покосился по сторонам... и, зажмурившись, отчаянно выпятил сложенные в трубочку губы.

— Это ещё что? — недоумённый голос мажора вынудил его распахнуть удивлённые глазищи:

— Как что? Тебя ж хлебом не корми — дай почмокаться. Вот я и плачу... за еду... как положено. Валяй давай, пока никто не видит.

И вновь старательно подставил готовые к поцелую губы.

Тин смотрел на смешную зажмуренную мордочку, на пересохший от бега, в мелких трещинках розовый рот, на засохшие по вискам дорожки пота — и удивительно тёплое чувство заливало душу.

Сегодня ночью, расставшись с отправившимся спать Каном, наш молодой господин, не в силах успокоиться, колесил по пустынным тёмным улицам почти до рассвета, и, возвращаясь к воротам особняка в свете первых солнечных лучей, принял твёрдое решение. Он хочет, чтобы этот человечек стал его. Полностью его. Собственным. А для достижения своих целей хороши любые средства.

Выбрав стратегию осады, он разработал план покорения мартышки, и приманка на вкусняшки являлась в этом плане далеко не последним пунктом. По результатам анализа на текущий момент жратва оказалась самым слабым местом, которое расчётливый дипломат смог вычислить у свободолюбивого примата.

Но невинные поцелуйчики, отданные добровольно в качестве платы за еду, самолюбивого мажора уже не устраивали. Посему он снисходительно цапнул худенькую мордочку мартышки в царственную длань и небрежно потрепал его, как треплют приставучую собаку.

— Ээй, ты чего? — вот вроде и не хотел наш Кан никаких чмоков (на фиг они ваще кому-то сдались???), но, не получив его, почему-то обиделся. Отпихнул треплющую его руку и почти готов был дать в глаз за пренебрежение, как вдруг услышал:

— Ты уже заплатил.

— Я? Правда? Когда? — обида тут же прошла, а Тин, прищурившись, гипнотизируя озадаченного мартына хитрыми узкими глазами, голосом чревовещателя загадочно продолжил:

— В следующий раз, когда вспотеешь, предупреди меня не целовать тебя.

— Ась? — изумился Кан (когда это он вообще собрался меня целовать, интересно? Да ещё и предупреждать его... фон-барона), но хитровыдуманный дрессировщик свободных мартышек загадочно постучал себя пальцем по щеке и совершенно непонятно пояснил: — Солёный.

Ничего не понял. Кто солёный? Я солёный? И чё?

Кан ткнул себя в щёку и лизнул свой палец. Ничего и не солёный. Чего он несёт?

— Я пошёл. На пару опаздываю.

И дипломат, вальяжно кивнув, двинулся к машине. Деловито бросил, открывая дверцу:

— Позже позвоню.

— Да пошёл ты! Кто тебя вообще сюда звал? — грубо огрызнулся ничего не понимающий Кан. — Не вздумай трезвонить! Я не возьму трубку!

— ВОЗЬМЁШЬ, — уверенная, повелительная усмешка молнией черкнула по лицу мажора, и он скрылся в недрах мерса.

Мерседес мягко тронулся и уехал, а растерянный Кан так и остался стоять на месте, глядя ему вслед. Два диаметрально противоположных чувства терзали его, и ни одно не могло победить другое.

Во-первых, с чего этот гад посмел тут командовать? Мажор недоделанный!

А во-вторых, почему от его усмешки ёкнуло в животе и захотелось, сделав «вай», не задумываясь выполнить приказ? Совсем крыша едет от общения с этим высшим обществом...

Раздираемый мучительными противоречиями, Кан топтался на месте до тех пор, пока его взбудораженных мозгов не достиг злобный вопль Пи'Но, призывающий вконец разболтавшегося форварда вернуться немедленно на тренировку.

Ладно, мажорик, погоди!.. Останешься с носом... Но сколько тут вкусненького...

Вдохновлённый пришедшей в голову идеей, Кан решительно отключил телефон и помчался на поле верноподданно выполнять указания негодующего капитана.