Глава II - Выиграть бой - не означает выиграть войну (часть вторая)

Минут через пять поражённые международники имели счастье наблюдать загадочную картину. В буфете за одним из столов нерукотворным памятником самому себе восседал «Ледяной принц», цедя по глоточку самый дорогой кофе, каким могла похвастаться местная фуд-карта, и с неодобрительной миной взирал на разворачивавшуюся перед ним клоунаду.

Живой худенький парнишка бегал от стойки буфета к столу, нося одну за другой и заставляя стол тарелками с едой. Одна, вторая, третья, четвёртая... Принося очередную, он взглядывал на молчаливого зрителя, словно спрашивая «Можно?», и убегал вновь к стойке.

И только когда на столике не осталось свободного пространства, паренёк радостно плюхнулся на стул с совершенно счастливой сияющей мордочкой.

— Справишься? — недоверие и изумление отчётливо читались в низком тихом голосе Тина, оглядывающего заставленный едой стол, рассчитанный на четверых.

— А то, – ответ Кана сочился спокойной уверенностью в своих силах и готовностью к подвигам. Он ещё раз довольно вздохнул, пересчитал восхищённым взглядом полные тарелки и приступил к пиршеству.

Тин только закатил глаза, отворотился немного в сторону, словно демонстрируя — я не имею к этому безобразию никакого отношения — и, отставив в сторону мизинец, картинно продолжил потягивать кофе, время от времени косясь на нелепого соседа.

А тот, не обращая внимания ни на надутого международника, ни на остальных заинтригованных присутствующих, увлечённо перемывающих косточки участникам таинственного перформанса, полностью погрузился в кайф обжираловки.

Так прошли долгие десять минут, во время которых были слышны только чавканье и довольные вздохи насыщающегося гостя. Да, готовили на Международке и правда неплохо. Наконец, Кан откинулся на спинку стула, с бессмысленно счастливым лицом поглаживая давно уже замолкший, удовлетворённый живот, даже визуально поменявший размеры и торчащий из-под застиранной рубахи крутым колобком. Потом оглядел гору пустых тарелок, громоздящихся одна на одну, и опасливо уточнил:

— Чего-то многовато вышло. Денег-то тебе хватит — оплатить всё?

Тин хотел раздражённо заметить, что этот вопрос надо было задавать раньше, но только покачал головой и бросил невозмутимо:

— Сказал ведь.

— Ты чего по словечку цедишь? Они у тебя что, в зубах застревают? — весело поддел его Кан, придвигая к себе последнюю оставшуюся нетронутой тарелку с рисовым супом. И заботливо посоветовал:

— Если хочешь производить положительное впечатление, особенно на девушек — научись произносить предложения подлиннее, такие, которые наш учитель по риторике называет «распоространёнными» (Кан, конечно, знает, как правильно говорить слово «распространённый» — просто после сытной трапезы мозги немного тормозят – прим. автора). Вот я, например, могу говорить очень долго и длинно. Некоторые даже слушать устают. А ты двух слов связать не можешь. Какой из тебя дипломат?.

Дав этот мудрый совет и указав заблудшему верные ориентиры для самосовершенствования, первак схватил миску с супом и принялся хлебать его с громким хлюпаньем прямо через край, проигнорировав лежащие на столе дополнительные приборы.

Ошеломлённый неуместным замечанием (ещё ни один преподаватель в жизни Тина не был недоволен его манерой речи), раздражённый вульгарным чавканьем соседа по столику, мажор решил прервать своё торжественное, неоценённое некоторыми тугодумами молчание, желая разъяснить этому нищеброду великодушный полёт собственной мысли:

— Думаю, ты наелся. Так я расплатился за твою «помощь». Хотя и не просил о ней. Но я не люблю оставаться в долгу.

Кан с грохотом поставил опустошённую тарелку на стол:

— И что, что не просил? Ты же разорался на ДЕВУШКУ! Разве не понимаешь, что так себя вести нельзя? Хочешь, чтобы тебя г*внюком назвали? И кто тебя только воспитывал... Я думал, вас этикету получше учат. Так что просто будь благодарен за помощь и выступай поменьше.

Ворчание собеседника вызвало в душе Ледяного принца странную реакцию. Обычно на любой выговор он всегда отвечал одинаково — неприятием и стремлением сделать всё наперекор. Но почему-то замечание худого обжоры повлияло на него совершенно иначе, удивило, конечно, но и немного пристыдило, создало некую неловкость... и Тин, сам для себя неожиданно, попытался... оправдаться?

— Девицы этого сорта только такого обращения и заслуживают.

Надменно вскинув бровь, мажор, хоть и свысока, снисходительно поучая, но пытался достучаться до укорившего его собеседника, словно пробовал объяснить свои истинные побуждения, чего не мог припомнить за собой давненько, ещё со времён Англии.

Но его почти искренность нисколько не впечатлила обжору:

— Говорю же, странный ты. Несёшь какую-то чушь...

Сколько можно терять тут время?

Тин внезапно почувствовал себя уязвлённым, вскочил со стула, сердито глядя сверху вниз прямо в лицо бестолковому перваку, и уже был готов бросить прощальную колкость, как вдруг...

Залип.

Кан сидел, задрав голову к нависающему над ним мажору, недоумевая, чем успел разозлить оказавшегося вполне гостеприимным высокого парня, и такое солнечное, такое светлое выражение сияло на его смешной мордашке, что наш принц застыл на месте, не в силах оторваться от наивных чёрных глаз под лохматой чёлкой, белой кожи и яркого пухлого рта в потёках рисового супа. Особенно Тина заклинило на этом чёртовом супе...

Их взгляды сцепились, как боксёры в клинче, однако Тин усилием воли преодолел своё невольное оцепенение, бросив с холодной насмешкой:

— Грязнуля.

— Опять бранишься, грязноротый?! От такого слышу! — Кан ощерился мгновенно и отчаянно, как мелкая дворовая собачка тявкает из-под забора на проходящего мимо волкодава.

А мажор, словно притянутый магнитом, вдруг медленно нагнулся близко-близко к лицу первака, навис над ним, гипнотизируя своими узко вырезанными, загадочными глазами, прошептал почти на ухо:

— И всё равно ты круче этих девиц... Грязнуля, но крутой...

Рука Тина сама собой потянулась к супу на подбородке, ему до дрожи захотелось коснуться приоткрытого рта. Пальцы скользнули по гладкому лицу, пробежались по губам, стирая грязь, потянулись к шее, до которой успели добраться рисовые потёки.

Озадаченный Кан, замерший в первый момент от неожиданного движения мажора, отбросил нахальную руку, стал утираться сам, сердито ворча.

Волшебный кокон, на несколько долгих секунд отделивший их от окружающего мира, лопнул.

Тин выпрямился, достал из кармана очередную салфетку, невозмутимо обтёр вымазанную в супе руку, швырнул использованную бумагу на стол, велев через губу: — «Выбрось за меня, грязнуля!» — и величественно направился к кассе оплачивать немаленький заказ.

А Кан остался за столиком, с шумом дотягивая через трубочку свежевыжатый сок, размышляя, положено ли тут уносить посуду самому — или тутошние работники самостоятельно справятся с нагромождённой им из пустых тарелок пирамидой, и гадая, успеет ли он с таким набитым животом на следующую пару на далёкой Спортивке.

И вот ещё важный вопрос. Похвалил или оскорбил его странный международник? Грязнуля, но крутой... Крутой, но грязнуля. Это что? Оскорбление или комплимент?

Дилемма была неразрешима. Кан решил отложить её на вечер, чтобы посоветоваться с младшей, но от этого не менее многомудрой сестрой.

Правда, забежим вперёд и скажем, что девица Лимон не сумела поддержать своё высокое реноме и помочь бестолковому старшему братцу в разрешении психологических загадок, за что заслужила возмущённую критику с его стороны.

Но, признаемся честно, Кан ведь не великий оратор и обстоятельства анализируемого события описал кратко, смутно и без деталей, а какую полезную информацию можно извлечь из бестолкового пересказа? Это как насвистеть Карузо по телефону. Он бы, может, и хотел описать уставшей, торопящейся вернуться к любимому сериальчику Ли, как светилось и медленно приближалось к нему красивое холодное лицо, как ошеломляюще низко звучал надменный голос, как похолодело у него в этот момент в животе.

Но откуда ему взять силы и подробно всё рассказать, если даже самому себе признаться в этом было странно и... как-то стыдно. Совершенно невозможно!

Поэтому Кан просто ругнулся на бестолковую молодёжь, мнящую себя умниками, а сами двух слов связать не могут, самокритично выбранил себя за никому не нужные умствования — и занялся своим любимым делом — гонять страшных монстров по просторам виртуальной реальности. Монстры послушно гонялись и дурацких вопросов не задавали. За это он их и любил.

...

Вообще наш Кан – человек слова.

Конечно, коварный друг Джоб, безжалостно бросивший его на просторах Международки на съедение мажоровским акулам, не заслуживал лояльности, но обещание составить протекцию при поступлении в футбольную команду дано было давно — и честный мартын не имел дурной привычки отказываться от своих обещаний.

Поэтому, немного поманежив друга суровыми нотациями, он привёл его-таки на поле пред светлые очи капитана и помкапа.

— Пи'Но, Пи'Чамп, это — мой друг. Хочет у нас играть.

Высоченный длинноногий Джоб с ложной скромностью пытался спрятаться от пытливых взоров футбольного руководства за невысокой фигуркой не слишком габаритного приятеля.

ТехНо приосанился. Он помнил, что Кан недавно просил посмотреть нового кандидата несмотря на то, что команда была уже практически набрана. Но хорошие физические параметры новичка производили приятное впечатление, и мудрый капитан был готов расширить свой игровой резерв:

— Ну, здравствуй, здравствуй. Расскажи нам, зачем ты идёшь в команду?

Джоб прекрасно помнил, как друг дрессировал его перед приходом на поле:

— Пи'Но очень строгий. Так что клянись, что очень хочешь помочь нам выиграть чемпионат. Без этого тебя никуда не возьмут, точно тебе говорю.

Джоб выступил вперёд, набрал полную грудь воздуха и:

— Вам правильно — или честно?

Помкап Чамп радостно заржал, а Но, как настоящий ветеран футбола и капитан со стажем, мужественно сдержался и выбрал:

– Сначала давай правильно.

Джоб выпрямился, вскинул голову, задрав подбородок, как солдат в почётном карауле, и преданно заголосил:

— Футбол — величайшая игра всех времён и народов. Футбол — моя хрустальная детская мечта...

Он продолжал нести всякую чушь в том же патриотическом духе, вызывая в простой душе Кана чувство гордости за правильно подготовленного аппликанта.

ТехНо довольно долго слушал эти высокопарные тирады, затем одобрительно кивнул и прервал:

— Ну, хорошо, с этим ясно.

— А если честно? — тут же вмешался любопытный Чамп.

Кан вскинулся, предупреждающе меряя Джоба пристальным взглядом. Однако тот не внял столь очевидному намёку:

— А если честно — хочу, чтоб все красотки были моими!

Простодушный мартын аж за сердце схватился от ужаса, совершенно уверенный, что глупый Джоб провалил собеседование и будет немедленно изгнан из футбольного рая. Однако парочка старшаков — капитан и помкап — радостно заржали:

— Принят!

— Что? Как принят? — не поверив собственным ушам, Кан всем туловищем развернулся к веселящемуся руководству. — А кто говорил, что только командный дух делает из нас настоящих футболистов?

— Честность — это тоже похвально, — возразил ему добродушно Пи'Но, но возмущённый внезапно обнаружившимися двойными моральными стандартами честный мартын обрушился на него с яростным протестом:

— Значит, с другими ты добрый, другим всё позволено, а как меня, так ты, Пи'Но, постоянно прессуешь! Воспитываешь, ругаешь, требуешь непонятно чего. Где справедливость? Злюка ты, капитан.

— Справедливости тебе не хватает? — азартно откликнулся критикуемый. — Ну вот и не ищи её. Новичок, марш в раздевалку и бегом обратно на поле. Будем сейчас твои навыки проверять. А ты, Кан, раз недоволен порядками и своим капитаном, в наказание за покушение на устои иди-ка за водой для всех. Там в буфете мне упаковку оставили. И чтобы быстро — одна нога здесь, другая там.

— ОДИН??? — Кан не мог поверить, что его любимый старшак подложил такую свинью своему перспективному форварду. Он забыл (или не знал), что «нет правды на земле, но правды нет и выше»... Иначе отнёсся бы к ситуации гораздо более философски.

Вот и презирай после этого классическое образование... Ведь знали эти чёртовы классики, о чём говорили!

...

Спустя полчаса оскорблённый до глубины души Кан брёл из столовой с тяжеленной упаковкой воды, проклиная эксплуататора-капитана, коварного друга, жаркое солнце и слишком большое расстояние между стадионом и корпусом. Дотащившись до лавочки, он плюхнул на неё воду и остановился, утирая пот с лица, чтобы немного перевести дух.

— Ты меня, матушка, со своим любимым сыночком не перепутала? — долетел до него внезапно такой знакомый низкий голос с ленивыми, полными издёвки интонациями. — Даже не подумаю идти на твой раут, раскланиваться с этими клушами и корчить из себя покорного сына. Любимчику звони, пусть он долг семьи отрабатывает. А меня оставь в покое. И не звони. Достала!

Мимо него по аллейке в развалочку, как обычно, шествовал международник. Но что это он нёс? Как он мог... как он позволил себе разговаривать в таком неуважительном тоне с женщиной... и не просто с женщиной, а с МАТЕРЬЮ!!!

— Эй ты, чёртов Тин!

...

Тин сегодня опять плохо спал. То ему казалось жарко, он вставал и настраивал температуру кондиционера похолоднее. То становилось так холодно, что можно было простудиться.

Тин вертелся с боку на бок и не мог понять, что с ним происходит. Какое-то смутное раздражение томило его, мешало успокоиться и погрузиться в сон.

Почему-то приходила на ум та противная девица — Онфонг, кажется? – которая висла у него на руке и спрашивала про Туна. После большой статьи в бизнес-журнале про Туна спрашивали все, буквально все. И это бесило и раздражало младшего наследника до невероятности. Казалось бы, какое ему до этого дело? Но словно весь университет прочёл Thailand Business News и жаждал поделиться этой информацией с младшим сыном могущественной семьи.

И тут же вслед за раздражением, вызванным назойливой сокурсницей, на ум приходил другой крайний вариант — нахальный спортсмен, уже неделю никак не сподобившийся запомнить знаменитую фамилию Метханан. Это каким же надо быть идиотом, чтобы после беседы с Тином не залезть в интернет и не почитать о том, с кем он столь непочтительно разговаривал... И ещё посмел нотации ему читать.

Тину на ум приходила масса ехидных, остроумных, колких замечаний, которые можно было бы высказать в ответ, но поезд ушёл. И оставалось только гадать, куда его остроумие делось в нужный момент. И почему в очередной раз он неадекватно реагирует на постороннего парня. Вот зачем он потащился его кормить? Мог, в конце концов, просто дать денег на ланч. Нет, попёрся с ним в буфет, сидел, ждал, пока тот наестся, пытался что-то ему там втолковать. А зачем под конец ещё и полез вытирать ему рот собственной рукой? Он ему что, нянька? Фу, какая гадость...

Тина передёрнуло от воспоминания о липких губах и гладкой коже — нет, с чего ему вздумалось пачкать руки об этого грязнулю? И почему эти глаза из-под лохматой чёлки продолжают мерещиться даже сейчас, мешая уснуть? И почему опять так жарко — надо встать и убавить температуру на кондее. И положить пульт рядом с подушкой, а не оставлять на столе...

В общем, ночь прошла для Тина неспокойно, и на занятия он явился гремучей змеёй, с угрожающим шорохом ползающей от аудитории к аудитории, шурша погремушками, словно предостерегая возможных неадекватов от попыток близкого контакта.

Слава богу, на Международке неадекваты не выживали, и за весь день к Тину не приблизился ни один человек. К вечеру его немного отпустило.

Но звонок матери моментально вывел его из себя. У матушки к этому делу был непревзойдённый талант.

Вечно занятая собой и своей светской жизнью, она с самого начала забросила сынишку, рождённого в ранней молодости для нелюбимого, выбранного семьёй по соображениям укрепления династии могущественного мужа. Его рождением она выполнила поставленную перед нею задачу — продлить род главы корпорации, и на сём посчитала свою миссию завершённой. Сам плод её усилий — собственно сын — ничуть не интересовал молодую мамашу. Магазины, покупки, драгоценности, клубы и сплетни — молодая жена погрузилась во всё это с головой, оставив нежеланное чадо на нянек и гувернёров. Младенческие болезни, первые радости и горькие детские обиды, трудные победы и ранящие поражения — всё это прошло мимо неё.

По наущению старшего наследника семьи — от первой жены-иностранки, с которой господина Метханана-старшего развела деспотичная и эгоистичная, переполненная аристократическими предрассудками мать — семилетнего крошку Тина отправили в закрытый мужской пансион в Англии. Откуда он раз в год приезжал дней на десять в каникулы, а всё остальное время проводил за границей, получая от любящей семьи поздравительные открытки на Новый год и дни рождения. Ну и подарки, конечно, куда ж без них. Подарки ему слали регулярно, причём самые дорогие. Экономить на родном сыне семья Метханан не собиралась.

Когда на повзрослевшего отпрыска обрушился грязный, оглушительный скандал, связанный с наркотической вечеринкой, мадам была неприятно удивлена тем, что, оказывается, за детьми иногда надо приглядывать.

Возвращение блудного сына в Бангкок принесло новые проблемы — сорвавшийся с катушек, Тин ставил своими похождениями на уши полицию, слуг и всё «святое семейство».

Мать не имела на него ни малейшего влияния, и даже увещевания грозного отца не приносили положительных результатов. Четыре ужасных месяца клан Метхананов штормило.

И вот, наконец, что-то случилось. Произошло нечто, принесшее коренные изменения в жизнь роскошного особняка.

Отец с сыном договорились — и в доме, наконец, воцарились порядок и спокойствие.

Тин продолжал пропадать — но теперь не в притонах, а в университете, в библиотеке... или ещё где... Но безобразные скандалы и кутежи прекратились, статьи из жёлтой прессы исчезли, оценки, наконец, пошли вверх, и появилась надежда, что младший сын вырулил из непристойного подросткового бунта и взялся за ум.

Сегодня намечался большой благотворительный раут в художественной галерее, которую спонсировала госпожа Метханан. Тун, старший сын, всегда желанный почётный гость и представитель семьи, на этот раз отказался посетить мероприятие, сославшись на занятость. И она решила рискнуть, пригласив на приём младшего. Лучше бы она этого не делала...

Тин шёл по пустой аллее и шипел в трубку так, будто кто-то ткнул палкой в змеиное кубло. Как она посмела звать его в свою галерею, чтобы там разыгрывать из себя почтительного идиота, чмокать ручки и говорить комплименты её глупым гусыням-подружкам. Нет, он это прекрасно умел делать — в конце концов, он недаром происходил из благородной семьи, в наследников которой куртуазное поведение вбивалось с младых ногтей.

Но сейчас он был один — и мог позволить себе говорить так, как умеют говорить только обозлённые аристократы. Без мата, без грубых слов, но со всей ядовитой яростью, которая бьёт иной раз хуже грубого словца.

И вдруг прямо у него на пути вырос этот... нищеброд с Социалки, который уже несколько дней подряд действовал ему на нервы.

— Эй ты, чёртов Тин! Как смеешь так с матерью разговаривать?!

Вот это было уже абсолютной наглостью. В отношения семьи не смел мешаться НИ ОДИН посторонний. И уж тем более этот нищий надоеда.

Тин прошёл мимо него, едва резанув косым глазом, полностью игнорируя идиотский вопль.

И при виде презрительно-надменного лица, глянувшего на него пустым, равнодушным взглядом, как на назойливую муху, Кану снесло все установленные благоразумным маминым воспитанием барьеры.

Он схватил проходящего мимо за рукав и так крутанул, что тот волчком развернулся на месте, а на руке после такой хватки наверняка должен был остаться синяк:

— Ты что себе позволяешь, мажорик? Думаешь, самый крутой тут, а другие — пустое место и грязь под ногтями?! Да кем ты себя возомнил?! Почему смотришь на меня как на вошь?!

Ледяной робот, приподняв бровь, издевательски процедил сквозь стиснутые зубы:

— Дошло наконец-то?

Тин был раздражён. Он очень хотел остаться один и был готов на что угодно, лишь бы его оставили в покое. При этом многолетняя закалка во внутрисемейных и колледжных баталиях помогала мгновенно находить самое незащищённое место для унижения собеседника. Промахивался он редко.

Попал и на этот раз.

Скажем прямо, за последнее время Кан очень много думал об этом заносчивом мажоре, сначала с возмущением, но потом как-то постепенно смягчаясь. А последние совместные посиделки в буфете, хотя и прерванные внезапно и непонятно, вообще кардинально улучшили мнение мартышки о международнике. Потому что Кан — человек благодарный, и сытным обедом можно загладить многие промахи.

Особенно запомнился ему этот странный жест, когда чистюля вдруг вытер голыми пальцами его измазанные в супе губы. Это было так интимно, так неожиданно, так... Кан в своей простой душе не находил слов, чтобы выразить неясное ощущение, но был уверен в одном — для задаваки-международника пустым местом он точно не являлся.

И вдруг эти холодные, жестокие слова...

Кан взвился от них, как пришпоренная лошадь:

— Ну какой-же ты афигенный гад! Вот только мне показалось, что ты нормальный чел, как сразу понятно, что я ошибся. Нельзя так разговаривать с людьми! Даже со мной. А уж тем более с МАТЕРЬЮ! Звони ей сейчас же и извиняйся!

— Что?! — этот нищеброд командовать, что ли, вздумал?

Тин, с которым родной отец никогда не разговаривал в простом приказном тоне, оказался глубоко уязвлён этим неожиданным заявлением. Да ещё несносные речи о том, что можно и что нельзя говорить матери... Тин прекрасно помнил, как поражался втайне, сколько раз за время их коротких бесед звучало в речах футболиста «моя мама то» и « моя мама это». Это было даже смешно, словно разговариваешь с детсадовцем. И немного задевало. Немного... Но сейчас такое искреннее возмущение грубостью по отношению к совершенно неизвестной ему женщине взорвало в замороженной душе настоящий вулкан негодования.

Кто он вообще такой?! Какое ему дело до госпожи Метханан и её отношений с собственным сыном? ЧТО ОН О НИХ ВООБЩЕ ЗНАЕТ??!! И КАК СМЕЕТ что-то приказывать наследнику могущественной корпорации??!!

— Я сказал, с мамой говорить в таком тоне — нельзя! Звони и извиняйся! — Кана трясло от незнакомого ожесточённого чувства, от смеси обиды и гнева, от какой-то засевшей глубоко внутри досады и негодования на самого себя, на свои идиотские надежды, сгоравшие сейчас в пламени противостояния. Он вёл себя неадекватно, но совершенно не осознавал этого. Он был готов вцепиться высокому, мощному парню в глотку — и не смог бы сказать, конкретно за какие грехи.

И объективно мы вынуждены согласиться с Тином. С какой стати Кан решил, что может заставлять что-то сделать совершенно постороннего ему парня, непонятно.

— Ты отстанешь от меня или нет? — Тин пытался держать лицо в этом театре абсурда.

— Нет! Не отстану, пока не позвонишь и не извинишься!

— Извиняться не привык! — Тин презрительно скривил губы.

И это была истинная правда. С самого детства никто не мог заставить его извиниться за иной раз жестокие и гадкие проделки. Он лишь сильнее сжимал губы и был готов вытерпеть любое наказание (частные школы в Англии иногда практикуют самые дикие виды оных), но прощения не просил. И вот этот пышущий ненавистью нищеброд вздумал заставить ЕГО повиниться... да ещё и перед кем.

От негодования Тин еле держался в рамках приличия, отчётливо осознавая зыбкость этих самых рамок. И, стремясь побыстрее закончить совершенно ненормальный разговор, показательно равнодушно бросил в горящее пожаром злое лицо, в сверлящие его узкие свирепые глаза:

— А ты, нищеброд, прекрати ко мне цепляться. Достал!

Развернулся и строевым шагом пошёл прочь.

Ушёл он недалеко...

Это гадкое словечко... Достал... Только что сказанное неизвестной Кану женщине... а теперь презрительно брошенное в лицо ему самому. Словно перчатка на рыцарском турнире. Оно прозвучало обидной пощёчиной. Его отшвырнули с дороги, как ненужную тряпку, как шелудивого бродячего пса...

Опыт баталий присутствовал не только у представителя аристократии. Жизнь Кана тоже не была усыпана розами, и в многочисленных сражениях с окружающим миром он также умел находить болевые точки противников.

Поэтому с болью и обидой, со злой радостью, на которую, как ему казалось, он вообще-то неспособен, Кан закричал вслед удаляющейся от него широкой спине:

— И прекрасно! И не сдался ты никому! Даже собственной семье! Ты просто нелюбимый сын!

При последних словах Тин споткнулся и замер на месте, словно впечатался лицом в непроходимую стену.

Бросился обратно, в два прыжка достигнув наглеца.

Навис над ним, придвинувшись почти вплотную, прошипел:

— Что сейчас сказал?

— Я сказал, — брызгая слюной, отчётливо выговаривая каждое слово, Кан шипел прямо в нависшее над ним красное от гнева лицо, — что ты никому не нужный нелюбимый сын!

И вулкан в голове Тина, наконец, взорвался огнедышащим фонтаном. Мозг отключился, выпуская на волю тщательно сдерживаемые эмоции.

Сильной рукой он сгрёб ворот рубашки зарвавшегося нищеброда и...

Логично, наверное, было отвесить тяжёлую оплеуху. Или пробить хороший апперкот.

Но потерявшийся от гнева мажор вздёрнул парнишку, как марионетку, к своему лицу и губами заткнул оскорбивший его рот.

Не знаю, чего он ждал. Ответного удара... сопротивления... возмущения...

И был готов к любому развитию событий.

Но только не к тому, что задиристый щенок молча повиснет у него в руке беспомощной тряпочкой, уставившись, как сомнамбула, куда-то внутрь самого себя.

А ещё он не ожидал, что горячий полуоткрытый рот окажется вдруг таким нежным и сладким.

Вообще-то, скажем честно — опыта поцелуев у Тина не было. Как-то не срослось. Интрижки по борделям не поощряли к ним, а других сердечных дел за его жизнь так и не случилось. И этот неожиданный поцелуй из безотчётно задуманного инструмента возмездия внезапно превратился в нечто совершенно другое.

Сначала, свирепо сузив и так неширокие глаза, Тин просто прижался своим ртом к чужому, запечатывая его.

Не почувствовав сопротивления, ошеломлённый чужим вкусом и запахом, сам того не ожидая от себя, он внезапно обхватил верхнюю губу и присосался к ней.

Глаза сами собой закрылись...

В ушах зазвенело... А сердце вдруг забилось сильно-сильно... Словно всего кипятком ошпарило.

На несколько долгих мгновений он выпал из реальности...

И вернулся. Изумлённый, настороженный, натянутый, как струна.

Медленно отстранился, осторожно придерживая за ворот своего противника.

Могильно молчащий, остекленевший Кан неподвижно висел в его руках и не моргая смотрел в одну точку, растерянный рот беспомощно приоткрыт, руки болтаются вдоль туловища, как у сломавшейся куклы.

Очевидная собственная победа в разыгравшемся нелепом поцелуйном сражении больно ужалила Тина в бешено стучащее сердце. Секунду он разглядывал бледное, застывшее лицо...

— Ну что, заткнулся? — злые слова сами, против воли хозяина, сорвались с языка, Тин многое бы отдал за то, чтобы их не произносить.

Потом грубо, сильно оттолкнул поломанную игрушку прочь.

И пошёл своей дорогой, стирая подрагивающей рукой влагу сорванного поцелуя. Или не поцелуя... Что это вообще было?

Тин уходил, не оглядываясь, неосознанно прислушиваясь, не бросит ли побеждённый противник ему вслед хоть слово, готовый вернуться...

Сзади было тихо.

Данный раунд остался за аристократом.

Но, как мы знаем, выиграть бой — не означает выиграть войну.

§