LBC - Параллельная реальность//Глава VIII - Единственным будешь?

В день решающего тура Универсиады Кана трясло с самого утра.

Нет, если быть точным, трясло его с ночи. Потому что в ночь перед решающим матчем нашему молодому форварду снились почему-то совсем не удачные атаки или точные голы. А снился ему, и далеко не впервой, один гадкий мажорик, которого наш мартын не видел уже две недели и без которого он совершенно неожиданно для себя извёлся от тоски.

Сколько раз за это время после тяжёлой тренировки, еле волоча ноги от усталости, приползал он по дорожке, ведущей к парковке Международки — не сосчитать.

Но в самый последний момент его решимость пропадала, и он трусливо сворачивал прочь, к остановке автобуса, не осмеливаясь пересечь заповедную черту, страшась увидеть забывшего его международника в обнимку с красоткой, которую в прошлый раз тот подвозил на своём сверкающем мерседесе.

Приезжая домой, Кан замертво падал спать, однако и мертвецкий сон не спасал его от совершенно разнузданных эротических ночных игрищ, в которых Ледяной принц Международки, даже не подозревая об этом (и наверняка против своей воли, Кан в этом был свято убеждён) принимал самое активное участие.

Наш мартын был бы очень удивлён, узнай он, что может считать себя в определённой степени отмщённым, ибо сам заявлялся в сны вышеупомянутого международника регулярно — и не менее разнузданно.

Но ночные секреты оставались секретами — а дневная жизнь диктовала свои законы.

В день матча Кан примчался в раздевалку раньше всех, долго разминался на поле, пока появившийся, наконец, Пи'Но не прогнал его отдохнуть перед игрой.

На трибунах собирался народ, нетерпеливый гул, гром барабанов и пищание дудок глухо доносились до раздевалки, в которой готовилась к выходу команда Спортивного факультета. Парни нервно гоготали, перекрикивались, подначивали и подзадоривали друг друга. Предстояла ответственная игра, по результатам которых можно было выйти в полуфинал и на шаг приблизиться к мечте капитана — выиграть, наконец, на выпускном курсе кубок Универсиады.

Внешне спокойный капитан сосредоточенно проглядывал свой блокнот с записями разработанной на игру стратегии. Дылда-Джоб заглядывал через плечо кэпа, с преувеличенно подчёркнутым восхищением следя за полётом командирской мысли.

Старшекурсник усмехнулся, покачал головой, одобряя энтузиазм младшего, а затем покосился на сидящего на лавочке молодого форварда — и его внешний вид суровому капитану не понравился:

— Что за трясучка, Кан?

Худой парнишка сидел на лавочке, уткнувшись носом в чёрный экран телефона, и нервно стучал подошвами кроссовок по каменному полу раздевалки. Услышав обращённый к нему вопрос, сердито вскинул голову и огрызнулся:

— Психую я, чё непонятного, Пи? Нам сейчас на поле...

Здоровенный Джоб, спокойный, как удав, насмешливо хмыкнул:

— Ты-то чего дёргаешься? Мы с тобой в запасе сидим. Вряд ли добренький капитан выпустит нас на поле в этой игре.

Кан сердито отмахнулся, забормотал что-то неразборчиво себе под нос:

— А вдруг меня тоже выпустят? Мне очень надо...

И не успел ТехНо сказать своё веское командирское слово, как в раздевалку вкатился кругленький, озабоченный тренер:

— Парни, парни, пора на игру. Противник уже на поле разминается. Давайте-давайте, шевелитесь. Быстро... Порвите их В КЛОЧЬЯ!

Народ загомонил и, толкаясь и гогоча, начал вываливаться из узких дверей.

Э, проходя мимо Кана, бросил на него осторожный взгляд, но благоразумно не стал задерживаться рядом. Кан продолжал сидеть на лавочке, гипнотизируя экран.

— Команда не для всех, что ли? — строго поторопил его капитан.

Мартын вздохнул, встал и сунул телефон в шкафчик. Но не успел он прикрыть дверцу, как звякнуло уведомление. Парень вскинулся, схватил смартик — и засиял.

От контакта ПРИДУРОК: «Я в тебя верю».

Это было оно. То, на что втайне наделся, пытаясь себя убедить в обратном. То, ради чего он упахивался последние две недели с утра до поздней ночи. Проклятый надменный международник пришёл его поддержать. Он где-то там... на трибуне. Он верит в своего... ну, типа друга... Надо постараться.

И, счастливый, захлопнув шкафчик, Кан вылетел навстречу судьбе.

...

Тин и правда сидел на трибуне, затаившись между группками фанаток-младшекурсниц, разразившихся приветственными визгами при виде выходящих из раздевалки футболистов Спортивки.

Молодой господин никогда не любил эти буйные зрелища, его раздражали толпы народу и громкие крики болельщиков, бесило припекающее солнце. Он ни за что бы не пошёл на стадион, если бы не... если бы не тот, ради кого Ледяной принц был готов стерпеть и не такие испытания.

Игра уже началась, и трибуны рёвом поддерживали своих игроков, заставляя капризного мажора недовольно морщиться. Но даже не этот раздражающий шум бесил его больше всего. Сейчас главным раздражителем являлось то, что место отдыха команды Спортивки было перед трибунами, отданными их университету, и сидящих на лавочках игроков отделял от болельщиков непрозрачный пластиковый навес.

На поле фигурки под номером 3 не наблюдалось, а значит, интересующий его объект сидел в запасе. Если бы Тин догадался об этом, он устроился бы на трибуне рядом, на которой собрались болельщики противника. Им места скамейки запасных родного универа должны были быть видны...

Тин подосадовал на себя, что не угадал с местом, и решил в перерыве перебраться во вражеский сектор.

В футболе он всё равно ничего не понимал, да обычно и не интересовался, но сейчас от нечего делать пытался вникнуть в происходящее.

Чёрные фигуры на поле заметно подавляли бело-голубых игроков Спортивки, которые огрызались время от времени короткими контратаками. На острие атаки, как понял Тин, держались двое — неприятно знакомый ему нахальный капитан и коротышка-инженер, уведший в прошлом семестре у Тина любовь сладкого мальчика-зайчика Пита. К обоим международник испытывал неприязнь — либо лёгкую (в отношении инженера), либо активную, круто замешанную на банальной зависти (к капитану, имевшему право лапать направо-налево своего младшего). В другое время он с удовольствием наблюдал бы за их неудачными попытками атаки ворот противника... но сегодня... сегодня это наверняка расстраивало некую лохматую мартышку... и Тин к середине первого тайма уже переживал всерьёз, вместе с трибунами напрягаясь в моменты атак — к сожалению, неудачных — и падая обратно на лавочку после промаха или вражеского удачного перехвата.

Этот капитан... Лучше бы тренировался побольше... чем руки распускать...

Тин плохо контролировал свои мысли, иначе бы сам удивился их своевольному, непредсказуемому течению.

Но вот Э с подачи капитана вырвался вперёд... быстро прошёл по флангу... переиграл выросшего перед ним защитника... и ударил...

Трибуна, на которой сидел Тин, вскочила в едином порыве... и с негодующим воем рухнула обратно — голкипер противника в решительном броске удержал несущийся в сетку мяч... и тут же отправил его вперёд, где в засаде затаился форвард команды противника. Мяч пришёл ему практически на ногу... сильный удар... И трибуна рядом завопила, заорала, засвистела, затопала ногами и забила в барабаны.

Над стадионом вспыхнуло изменившееся табло.

0:1

— Защита провалилась совсем, – авторитетно заявила подругам сидящая справа от Тина крепенькая девчушка с резиновыми надувными палками, которыми она на протяжении всего тайма яростно колотила по скамейке. Тану каждый раз казалось, что она непременно попадёт по нему — и она каждый раз умудрялась сберечь в сохранности его неготовое к такому грубому воздействию царственное тело. — Парни слишком атакой увлеклись, забыли о тылах.

И внезапно засвистела на весь стадион разбойничьим посвистом, подкрепив его вдохновляющим воплем:

— СПОРТИВКА — ВПЕРЁЁЁЁЁЁД!

— Fightiiiiing! — заголосили вслед за ней подружки, но раздался свисток судьи, и команды направились на перерыв.

Тин приподнялся, вытянул шею, пытаясь разглядеть в толпе уходящих с поля футболистов знакомую фигуру, но, очевидно, закрытый более мощными игроками, искомый персонаж так и не был обнаружен.

Передислоцировался Ледяной принц даже с сожалением, потому что фанатка, сидевшая рядом с ним, начала читать своим подружкам, явно меньше неё продвинутым в великом искусстве футбола, интереснейшую лекцию по оценке сильных и слабых моментов прошедшего тайма, и международнику страшно хотелось послушать мнение настоящего спеца, но девчонки, заметив его явный интерес, приняли его на свой счёт и начали вертеться и стрелять глазками до тех пор, пока знаток, заметив, что внимание слушателей сконцентрировано на чём-то постороннем обсуждаемому предмету, обернулась грозно, но тут же засияла круглыми карими глазами, кланяясь в привычном нашему мажору стиле:

— Ой, мы Вам не мешаем? Мы, наверное, слишком громко кричим. Простите нас, Пи.

Поняв, что привлёк к себе излишнее внимание, Тин досадливо мотнул головой, изобразил руками некое приветствие и поспешил покинуть трибуну, чтобы успеть перебраться в стан врага.

Девчушки проводили его релокацию тяжёлыми вздохами, но тут же вернулись к дальнейшему обсуждению.

На трибуне противника все хорошие места были уже заняты, но сбоку от скамейки запасных игроков команды гостей в первых рядах обнаружилось одно местечко, которое наш мажор поспешно занял с самым независимым и гордым видом, дабы исключить возможные расспросы.

И как раз вовремя.

Из раздевалок толпой, смешавшей обе команды, повалили футболисты.

Мажор сразу заметил интересующую его персону. Кан семенил почти последним, как-то странно изогнувшись в сторону болельщического сектора универа, будто пытался что-то там разглядеть.

Это же он меня ищет!

Эта мысль обожгла Тина огнём, и с трудом удержался то того, чтобы подскочить с места, замахать руками и заорать «Я здесь!» самым постыдным и смешным образом. Сиди он там, где рыскал взгляд мартышки, он бы так и сделал, несмотря на весь свой гонор и надменность. Но кричать на весь стадион со стороны враждебной трибуны... в этом не было никакого смысла. И Тин с горечью остался на месте, сжимая кулаки и прожигая взглядом тоненькую фигурку.

Не найдя того, кого искал, Кан явно помрачнел и нехотя побрёл к скамейке, которая сейчас была прекрасно видна Тину.

Начался второй тайм.

И тут даже без пояснений девчушки-фанатки мажору стало ясно, что Спортивка пошла ва-банк. Капитан и коротышка-инженер ринулись вперёд, и даже не знаток игры мог оценить красоту и скоординированность атаки. Точные пасы, короткие остановки, обводка противника — красота игры захватила зрителей так, что стадион сначала затих, а потом болельщики Спортивки погнали волну, накачивая азартом игроков.

Дважды чёрным удавалось перехватить инициативу и бросаться в контратаку, но защитники неизменно перехватывали проходки и возвращали мяч своим форвардам.

Тин, сидевший теперь неподалёку от скамейки запасных, был, наверное, единственным зрителем, который совершенно не следил за происходящим на поле.

Всё его внимание было приковано к худенькому футболистику в полосатой форме, толкавшемуся вместе с круглым низеньким мужичком, очевидно, тренером, прямо у бровки.

Кан был полностью сосредоточен на игре. Он скакал на месте, орал, размахивал руками, наклонялся то в одну, то в другую сторону, дублируя манёвры игроков на поле.

Вот полосатые вновь пошли в атаку, один из них вырвался далеко вперёд, стремительно летя к воротам. Мартын в мольбе воздел к небу кулаки... и...

Дикий свист и рёв прокатился над стадионом, пронзительно заголосил свисток судьи, а мартын схватился за голову и закрыл лицо руками.

Тин недоумённо оторвал от него глаза, пытаясь понять, что происходит.

К очерченному белым прямоугольнику перед воротами (наверное, штрафной площадке?) бежали с носилками двое здоровых пятикурсников, а прямо за белой линией на зелёном газоне корчилась высокая фигура с красной повязкой на рукаве.

— Ааааа! — радостно ревела трибуна вокруг Тина.

— Ииииии! — гневный визг и свист нёсся с соседних рядов. Тин даже узнал бывшую соседку, вскочившую на скамейку и гневно свистевшую в два пальца, яростно раздувая щёки.

— Замена. Требуется замена! — прогремел над полем усиленный громкоговорителем голос судьи. Тин глянул за скамью запасных — и замер. Толстенький тренер лопатой ладони хлопнул Кана по плечу так, что тот пошатнулся, и повелительно кивнул в сторону поля.

Он сейчас выйдет... выйдет играть... его посылает тренер на замену...

Тин не сводил глаз с пантомимы, разыгрывавшейся перед ним.

Худенький футболистик сначала отрицательно затряс головой, отступая назад, но потом, после далёкого рыка со стороны толстячка собрался, сжал кулаки и решительно двинул на поле.

У Тина от тревоги и волнения сжалось сердце. Ему казалось, что гораздо легче было бы самому выйти под яростный рёв трибун, чем смотреть издалека на такого... дорогого ему... человека. Он сам сжал руки так, что побелели костяшки, и весь напрягся от желания хоть как-то помочь своему... другу.

Судья согласно кивнул, махнул рукой на какую-то точку перед воротами.

— Пенальти! Пенальти! — возмущённо загудели болельщики противника.

Рёв на трибунах достиг апогея.

К мячу, выставленному на белую точку перед воротами, направилась фигурка коротышки с семёркой на спине, и Тин отчаянно загадал, чтобы эта семёрка принесла команде его краша удачу.

Свисток... разбег... удар... и мяч ушёл выше ворот.

Вокруг Тина хохотали и веселились. Трибуна рядом затихла и поникла. Тин испытывал двойственное чувство — с одной стороны, он тихо злорадствовал, понимая, как сейчас страдает не забивший гол давний противник. А с другой... он видел, как Кан подбежал к другу, потрепал его по плечу и потянул за собой к центру поля.

И эта ласковая рука на плече инженеришки взбесила его.

Игра продолжилась.

Но напрасно, выбиваясь из сил, футболист под номером три у бело-синих носился вихрем с одной стороны поля на другую. Расстроенные незабитым пенальти игроки Спортивки словно влипли в густой сироп. Напор, энергия, ярость, владевшие ими в начале второго тайма, куда-то испарились. А чёрные, вдохновлённые промахом, наращивали и наращивали темп атак.

Вот мяч вновь у Кана, который несётся к воротам противника, гибкий и ловкий, как ласка. Вот, выйдя на отличную позицию, он по явно наигранной домашней заготовке не глядя отдаёт мяч вправо...

Но Э, в паре с которым он работает, словно отяжелённый, заторможенный своим промахом, не дотягивается до излишне сильного паса, мяч перехватывает противник и на удачу, дуриком, с размаху лупит по нему в сторону ворот Спортивки.

Стадион, замерев, следит за высоким полётом мяча... влетающего под планку в створ ворот.

0:2

Дальнейшее Тин запомнил смутно. Ибо со всё более щемящим чувством следил за беспомощно мечущимся по полю стойким, упрямым, но невезучим спортсменом.

Он видел лишь эту фигурку, всё остальное вокруг будто плавало в полдневном мареве.

Судья вскидывает руки. Что такое? Неужели уже финальный свисток?

Всё. Игра окончена.

Трибуна вокруг Тина взорвалась победными криками, все прыгают, обнимаются, размахивают баннерами и шариками.

Тин, окаменев, лишь краешком сознания замечая творящееся вокруг него, не сводил глаз с номера три, беспомощно озиравшегося посреди поля, словно не веря в то, что ничего больше не исправить.

О эти апокалиптичные для одних, эйфорические для других первые минуты по окончании игры. Столько ярких, абсолютно противоположных эмоций можно увидеть, наверное, только в реальном бою — или, как сейчас, в спортивном состязании.

Футболисты в чёрной форме, хлынувшие, перемешиваясь и обнимаясь, к болельщикам на своей трибуне.

Заторможенно ползущие к своей скамейке запасных бело-синие игроки универа.

Рухнувший после свистка на траву инженеришка, с трясущимися губами, ошарашенно качающий головой.

Утирающая кулаком струящиеся по щекам слёзы девчушка-болельщица, которую через проход, разделявший трибуны болельщиков команд-соперников, уводили подружки, обнимая и утешая.

Мельтешение лиц, бьющая по нервам энергетика.

Медленно освобождались трибуны, зрители покидали их, перебрасываясь язвительными, грустными — или, наоборот, весёлыми и хвастливыми комментариями.

Игра окончена.

И только Тин сидит на опустевшей скамейке, не зная, на что решиться...

...

После свистка судьи Кан бродил по полю, как сомнамбула, не понимая, куда податься. Ему смутно мерещилось, что пока он не переступил бровку, всё ещё можно изменить. Глубоко под черепушкой пыталась проклюнуться мысль, что где-то тут сейчас сидит надменный международник, ставший свидетелем его позора — и эта мысль терзала его, как голодный волк.

Э, взявший себя в руки, уже поднялся с газона и подошёл к зомбированной мартышке, хлопнул по плечу, пытаясь вывести из транса:

— Эй, Кан. Не кори себя. Мы сделали всё, что могли. Пошли уже к нашим — надо помочь Пи'Но добраться до раздевалки. Куда ему с выбитой ногой...

Кан, подняв голову к лицу друга, попытался ему сказать... объяснить... в каком он пролёте... как эта игра была важна для него... но только горько вздохнул и, испуганно покосившись на пустые скамьи трибуны болельщиков универа, не найдя там того, кто... ну, неважно... неверными шагами, с фальшиво бодрой улыбкой на лице двинулся вслед за напарником к остальным, собравшимся на краю поля вокруг ТехНо.

— Парни, и чего мы тут муму давим? — подходя к парням, нарочито бодрым голосом выкрикнул Кан. — Продули сегодня, значит, выиграем в следующем году! А пока вы тут сидите, штаны протираете, всех наших красоточек гости уведут.

— Да заткнись ты, Кан! — возмутился сидевший на лавочке рядом с ТехНо Джоб.

— Правда, лучше помолчи, — вдруг поддержал дылду Э.

Такой подлянки от лучшего друга наш мартын не ожидал:

— Э, ты-то чего на меня ругаешься?

Джоб подскочил с места и, нагнувшись к бестолковому напарнику, злобно прошипел ему прямо в лицо:

— Ну и бестолочь ты, Кан! Мы-то, может, и выиграем. Потом. А вот у Пи'Но этот год — выпускной.

Кана ошпарило стыдом так, что зубы свело. Как он мог, погрузившись в пучину собственной неудачи, забыть о том, что для старшего эта универсиада была последней. Ведь недаром так отчаянно Пи'Но гонял команду на тренировках, часами сидел, разрабатывая какие-то хитрые схемы атаки и обороны, придумывал новые финты и обманки. А ещё он так сильно надеялся на своего молодого форварда.

Осознавший свою промашку мартын пытался выдавить из себя хоть слово оправдания, но горечь и угрызения совести намертво спаяли ему губы.

Капитан, услышав слова Джоба, вскинул глаза, в которых дрожали с трудом сдерживаемые слёзы, слабо улыбнулся и покачал головой:

— Да ладно, мартышка. Не переживай. Ты ведь старался. И нога уже не так сильно болит. Через пару дней буду как новенький.

Он вздохнул и, вновь превращаясь из печальной ромашки в сурового капитана, приказным тоном объявил:

— Кан прав, парни. Кончаем страдать. Пошли в раздевалку, получать взбучку от тренера. А там и расслабиться можно будет. Только помогите мне кто-нибудь, а то я на одной ноге год буду туда прыгать. Как раз к следующему сезону и допрыгаю.

И протянул руку к своему младшему, рассчитывая на помощь.

Но Кан стоял, словно не замечая просьбу старшего:

— Парни, вы идите, а я тут... наглотался перед игрой тоника. Мне отлить надо.

Он круто развернулся и бегом бросился в направлении к административным помещениям.

— Я не понял, тебе чего, нашего тубзика у раздевалок не хватает? Решил, что тебе теперь только директорский подойдёт, что ли? — возмущённо закричал ему вслед удивлённый Джоб, но мартын только ускорился. Пи'Но придержал расходившегося младшего за руку:

— Пусть идёт. А ты лучше помоги-ка мне.

И, обхватив за шею Джоба с одной стороны и Э с другой, ТехНо развернулся в сторону раздевалок.

Потом вдруг повёл глазами на трибуны... И улыбнулся.

— Ладно, пацаны. Похромали, не тормозим. Я к вам в будущем году обязательно приду сыграть. Так легко вы от меня не отделаетесь.

И дружная троица поползла-поскакала вслед за товарищами.

...

Убежать... убежать... убежать... Скрыться... Заползти в какую-нибудь щель и залечь там... на день... или неделю... или на тыщу лет... чтобы никого не видеть и не слышать... а особенно его...

Кан, ворвавшийся в пустой коридор административного корпуса стадиона из последних сил, кинулся, как к родной, к стене у дверей в туалет — и его прорвало.

Он сам не знал, что умеет так яростно рыдать. Не было повода проверить этот скилл.

Ничтожество... Лузер... Неудачник...

Кан хлестал себя такими эпитетами и оскорблениями, до которых бы не додумались толстенький тренер и суровый капитан вместе взятые.

Горькие рыдание клокотали в горле, слёзы лились без остановки.

Кан стучал кулаками по стене, не замечая боли, не видя сбитых костяшек, пытаясь заглушить ту ужасную внутреннюю боль, которая раздирала его на кусочки.

Как можно было так бездарно... так позорно... и Он видел всё... наверное... как хорошо, что он не видит меня сейчас...

— Кан...

Голос, тихий, низкий, знакомый, пришёл из-за спины, и мартын вздрогнул, не поверил себе, медленно обернулся... Проклятый международник высился прямо перед ним.

— Это ты, Тин... — трясущимися губами пролепетал мартын, не зная, что делать: то ли бежать без оглядки, то ли...

Не в силах смотреть на перекошенное, залитое слезами лицо, Тин прервал эти тяжкие размышления, невольно протянув к сомневающейся мартышке руки:

— Иди сюда...

И в ту же секунду содрогающееся от рыданий тело рухнуло в распахнутые объятия с такой силой, что Ледяной принц с трудом устоял на ногах... Минуту стоял неподвижно, давая возможность при желании отодвинуться прочь... и медленно, не веря себе, легонько обхватил плечи плачущего парня, утешающе их поглаживая.

Упёршись лбом в грудь мажорика, Кан пытался сдержать поток, хлеставший из глаз, но ему это не удавалось. Так же, как и рвущиеся из самой глубины души крики:

— Тин. Ты видел? Мы продули! Продули вчистую! Такие лохи. Но как это могло случиться?

Гневный мартын отшатнулся, вопрошающе глядя в сочувствующие глаза:

— Я пахал, как лошадь, день и ночь! Мы так старались. Так готовились. И прошли всего два тура. Прикинь, чувак?!

Кан заглядывал в лицо Тину так, будто тот был самим Буддой и мог сейчас, взмахнув рукой, изменить свершившийся результат:

— Если бы Пи'Но не срубили. Если бы я не вышел на замену. Если бы дал хороший пас! — с каждым словом голос его взлетал всё выше, истерика набирала обороты. — Это всё из-за меня! Мы продули из-за меня! Я бесполезный! Придурок конченный! Я...

— Кан, перестань, — не выдержав этих беспочвенных самооговоров, Тин прижал рыдающего мартына к себе, убеждённо зашептал ему на ухо. — Вы проиграли не из-за тебя. Ты был хорош, понимаешь? Очень хорош!

— Нет, не был. Я отстой! Полный ноль! Это всё из-за меня! Втыкаешь?!

Тин отрицательно качнул головой, встряхнул парня, пытаясь заглянуть в глаза, достучаться до его здравого смысла:

— Ты сам подумай. Тот игрок, что борется до конца — разве не классный? Тот, что отдал все силы в неравной борьбе — разве слабак?!

Кан чуть-чуть затих, продолжая всхлипывать:

— Не знаю я. Ничего не знаю. Не хочу быть просто хорошим игроком! Я хотел выиграть!

Он опять зарыдал в голос:

— Мне до зарезу нужно было выиграть! Тин... Мне так больно... Вот тут, в груди... Так печёт... Ужасно больно...

Тин поднёс руку к мокрой щеке, провёл по ней, стирая следы слёзопада:

— Я знаю... Знаю, как это бывает... когда очень хочешь, но не получается...

Последнюю фразу он почти пробормотал, скорее для себя, чем для собеседника, ласково гладя его по плечам.

Кан вновь вскинул голову, жалобно заглядывая в лицо склонившегося к нему парня:

— Плакать хочется...

— Так ты ведь и так уже плачешь, — тихо улыбнулся Тин, вновь бережно касаясь его щеки.

— И дальше буду! — истерично настаивал мартын.

— Ага, обязательно... Как скажешь, — нежная улыбка продолжала сиять на лице Ледяного принца, и её отсвет золотил тёмные, узкие глаза.

Кан, в глубине души чувствующий, что его страдания дороги высокому парню, но при этом делая вид, что не верит в его искренность, капризно пригрозил:

— Буду реветь, пока не сдохну!

Мартышечка ты моя неразумная...

Тин крепко обхватил страдальца, прижал к груди, бережно поглаживая вихры на затылке длинными, тонкими пальцами:

— Лучше плачь, пока всё не забудешь. Рядом со мной ты можешь плакать столько, сколько захочешь.

От этой открытой, нескрываемой ласки Кан затрепетал, как струны эоловой арфы на ветру, обхватил широкую спину международника руками, вцепился в тонкую белую рубашку, зарыдал ещё отчаяннее и осмелился, наконец, выговорить то, что жаждал сказать уже давно, ради чего надрывался сутками напролёт в последние две недели, те слова, право на которые он стремился завоевать в сегодняшнем спортивном бою:

— Прости меня, Тин. Я не хотел тогда сказать, что ты мне не нравишься.

От неожиданности Ледяной принц вздрогнул и замер. Губы внезапно сжались в каменную полоску, рука на затылке замерла и невольно опустилась. Он не был готов даже мысленно вернуться в тот ужасный день, когда его отвергли.

А Кан, не замечая возникшей холодности, лихорадочно бормотал, тесно прижимаясь к широкой груди, комкая грубоватыми пальцами тонкую дорогую ткань, вцепляясь в эту мощную, надёжную спину, как цепляется за мать маленький мартышонок:

— Пожалуйста, ты только не пропадай больше! Не бросай меня, Тин... Только, пожалуйста, не бросай меня!

Прерывистый вздох разлепил заледеневшие губы, невероятное облегчение затопило нашу Ледяшку, как разлив в половодье, одинокая слеза выкатилась и робко просквозила по вспухшему желваку на гладкой щеке:

— Я здесь, рядом.

Рука вновь взлетела к лохматой макушке, другая ладонью осторожно прошлась по шее и легла между лопаток:

— Всегда буду рядом с тобой... Верь мне.

Страшный груз напряжения, державшего Кана весь этот тяжёлый день, слетел с него, как пушинка, и он зарыдал опять — но уже совершено иначе, радостно, как плачет испереживавшийся ребёнок, чувствующий, что на него больше не сердятся.

Они стояли, обнявшись посреди коридора, и Тин чувствовал, что готов так стоять целую вечность. Лишь бы держать в руках непокорную мартышку и чувствовать свою необходимость.

...

Пока Кан умывался и приводил себя в порядок в туалете, Тин терпеливо ждал его у дверей.

— Мне надо забрать свой рюкзак в раздевалке. Пойдём вместе? — пробурчала мартышка, выходя из туалета и не глядя на собеседника.

Тин кивнул, и они проследовали к раздевалкам спортсменов в неловком молчании.

На их счастье, все участники матча уже разошлись — одни отправились праздновать победу, другие — заливать поражение.

Зайдя в знакомое помещение, откуда несколько часов назад он выходил с такой надеждой, Кан вновь помрачнел, подошёл к своему шкафчику, открыл его, достал телефон, печально глянул на последнее сообщение, пришедшее ему перед столь неудачно сложившейся игрой — и, словно обессилев, рухнул рядом с линией шкафов прямо на пол:

— Давай посидим ещё немного. А то меня ноги не держат.

Международник, с любопытством оглядывающийся вокруг, задумчиво глянул на футболиста, брезгливо покосился на далеко не стерильный пол, пожал плечами, словно желая сказать, что сидеть на лавочке, на его взгляд, гораздо удобнее, а главное — гигиеничнее. Но тут же благоразумно прикрыл рот и аккуратно опустился рядом, обхватив себя руками, далеко протянув длинные ноги в щеголеватых, отутюженных форменных брюках.

Так они сидели молча несколько минут. И, в принципе, могли бы сидеть и дальше.

Однако у гиперактивной мартышки мысли шли совсем в другом направлении.

Кан посидел спокойно пару минут, а потом начал вздыхать, вертеться и раздражённо поглядывать на соседа.

Международник же застыл в позе философа, задумчиво глядя куда-то в сторону.

— Слушай, Тин, — не выдержал, наконец, мартын, бросив очередной неуверенный взгляд на надменный, нечитаемый профиль. — Я точно тормоз, признаю... И никак не втыкаю...

Тин, повернувшийся было к заговорившему, наконец, мартыну, услышав знакомый рефрен, поспешно отвернулся, не готовый возвращаться к разговору о «невтыкании». Он всё ещё бережно лелеял в душе услышанные в коридоре слова... почти признания... и очень боялся, что вот сейчас непостоянная мартышка заберёт их обратно.

— Но вообще-то... мне не нравится... — внезапно беседа приняла неожиданный оборот, — когда я вижу тебя с другими.

Что?.. Что ему не нравится? Это он к чему?

Тин изумлённо повозился, пытаясь устроиться поудобнее на холодном камне, и развернулся лицом к начавшему несанкционированное вещание древнегреческому Сфинксу, мастеру тайн и загадок.

— А ещё мне не нравится... — уже более уверенно возвысил голос, кидая неожиданные для мажора, но давно рвущиеся на свободу предъявы, мартын, возмущённо поглядывая на ошарашенного собеседника, — когда ты, чувак, о ком-то заботишься. Непорядок это, понял?! МНЕ ЭТО НЕ НРАВИТСЯ!

Кан, увидев взлетевшие к середине лба брови аристократа и понимая, что его, похоже, заносит немного не в ту степь, попытался притормозить. Ведь на самом деле он хотел вовсе не качать права, а сказать совсем другое.

— Понимаешь, чел... когда тебя нет рядом со мной... — он покосился на внешне невозмутимого аристократа, а тот вдруг напрягся, не смея надеяться, суеверно отводя в сторону испуганные глаза.

Футболист перевёл дух и продолжил отчаянно, кидаясь с головой в пропасть:

— Я без тебя скучаю, Тин! Прикинь?!

Молодой господин сидел молча, растерянно моргая, не находя слов, боясь спугнуть то... что было похоже на...

Кан тоже замолчал, надеясь дождаться хоть какой-то реакции, которая подсказала бы ему, поняла ли эта клятая Ледяшка, о чём он ей тут толкует. Не дождавшись ничего путного (мельчает наша аристократия, совсем мельчает... смекалки ни на грош!), собрал всё своё мужество и хриплым шёпотом выкрикнул:

— Слышь, Тин... Ты мне нравишься.

Обомлев, аристократ повернулся, наконец, к мучающемуся в пытке первого в жизни признания мартыну, а тот замер, гипнотизируя настороженное лицо напротив:

— Честно, Тин. Сильно... очень сильно нравишься.

Прямо, без увёрток и сомнения, смотрел он на Ледяного принца, смотрел с вызовом, словно ожидая насмешки или отказа... а молодой господин вдруг потеплел глазами, улыбнулся робкой и такой красивой улыбкой... и ответил с негромким смешком:

— Так ведь и ты тоже мне нравишься... Кан...

И уже уверенно, по-хозяйски, притянул и обнял сидевшего рядом парня, счастливо уткнувшись в волосы носом.

§