LBC-2 - Параллельная реальность //Глава V - Чем купить мартышку?

Занятия начались, как во сне. Кан сегодня пришёл к началу первой пары (ненавистная история, которую он обычно прогуливал) только потому, что сегодня обещали контрольную. И он даже заранее обзавёлся шпорами, то есть готов был на все сто.

И тут коварный международник своими предложением и рукоцелованием выбил у бедняги фрешмена почву из-под ног.

Входя заторможенным, полуразложившимся зомби в аудиторию, Кан задумчиво кивнул ехидно поприветствовавшему его преподавателю и, игнорируя насмешливые вопросы на тему «и где же это наша звезда пропадала полсеместра», прошёл на своё место, плюхнулся рядом с озадаченным его странным поведением приятелем и взялся за ручку, понимая, что не сможет написать ни слова. Перед глазами маячила склонённая над его покрытой цыпками и ссадинами лапой идеально причёсанная башка мажора, по коже пробегал жгучий холодок воспоминания о приложившихся к запястью горячих полных губ.

Ухххх...

Время как будто застыло. Раз за разом в лохматой головушке прокручивался закольцованный, как в Тик-Токе, ролик — «Хочу замутить с тобой» — звон в ушах — склоняющееся к его руке бледное лицо — ожог от поцелуя — и широко распахнутые, умоляющие, гипнотизирующие глаза. Дальнейшее расплывалось в каком-то тумане, и ролик начинался заново.

— КХМ! — прозвучало вдруг.

Кан вздрогнул — и тут же попал под обстрел профессорской язвительности:

— Уважаемый студент, который не посещает ни мои лекции, ни семинары. Можно позаниматься хотя бы на контрольной? Или вы уже всё написали?

Препод навис над позорно белеющим пустым листком ответа перед тупо вперившимся в него штрафником.

Историк был возмущён до глубины души:

— Но вы же ни словечка тут не написали, молодой человек. Если вы не желаете писать контрольную, позвольте вам выйти вон.

И грозно указал на дверь.

Понятно, что нормальный студент при столь толстом намёке тут же с показным тщанием погрузится в процесс работы. Так то ж нормальный...

Наш мартын здраво оценил своё сегодняшнее состояние и послушно встал из-за парты, протянул пустой лист преподавателю и, не успел тот моргнуть глазом, мгновенно слинял из аудитории под озадаченный ропот своих сокурсников. Шокированный историк остался на месте, сжимая вручённую ему пустую бумажку как ценный средневековый манускрипт.

Кан же, выскользнув из аудитории в тихий пустынный коридор, быстро потрусил в зал коворкинга, чтобы никто не мешал ему обдумать сегодняшний инцидент.

Наглый богатенький международник заявил, что хочет мутить с ним — и в доказательство поцеловал ему руку. Для пранка это довольно жёстко, не так ли?.. Чужие руки целовать стыдно... Особенно если парень парню... Но ведь это не может быть правдой. Никак не может... Зачем ему такой... типа... друг? Дружок? Что вообще это было?.. И зачем... зачем он сделал это?

Кан насторожённо покосился на свою руку, которую всё это время держал немного на отлёте, как будто после губ Тина она больше не принадлежала своему хозяину, а стала чужой, превратилась в нечто отдельное и чрезвычайно ценное.

Тишина и пустота коворкинга благотворно влияли на мыслительные способности бедолаги, и ему пришла в голову мысль посёрфить информацию на тему «если тебе признался парень» в интернете. Привычным жестом он потянулся к карману, где обычно лежал телефон...

Пусто...

Кан торопливо, всё больше и больше бледнея, зашарил по другим карманам, затем по карманам рюкзака... Тщетно...

С ужасом он вывалил на стол всё рюкзачное содержимое и начал судорожно рыться в куче учебного барахла... Безуспешно...

Наверное, каждый из нас попадал когда-нибудь в это ужасное положение, когда не можешь найти самый Божественный современный фетиш — смартфон, в котором сосредоточена жизнь современного человека. О эти ужасные минуты поиска, о этот несравненно блаженный миг ОБНАРУЖЕНИЯ!

Но увы, Кан никак не мог взобраться на вершину блаженства — телефона не было.

— Эй, Кан, ты что тут за развал устроил? — это освободившийся после контрольной верный Кановский дружок Джоб настиг растяпу в коворкинге, надеясь разузнать, что это с ним приключилось. — И что ты за спектакль на паре разыграл? Я же тебе вчера сам шпору прислал, можно же было списать хоть пару абзацев? Препод до сих пор в аудитории разоряется, мол, какие нынче студиозусы наглые и ленивые пошли. И вообще, прекрати завывать — что ты, наконец, ищешь? Сокровища Али-Бабы?

— ДА! Сокровище! — с отчаянием выкрикнул Кан, по сотому разу начиная перебирать разбросанные по столу вещи.

— Да откуда у такого голодранца, как ты, какое-то сокровище? Может, ты заболел? — Джоб искренне недоумевал и даже немного забеспокоился при виде бледной, расстроенной мордочки.

— Есть у меня сокровище! — взвился возмущённый возведённой на него напраслиной гневный мартын. — Мой телефончик! Я же даже матушке ещё за него не все взносы выплатил! А его уже нет. ЧТО ДЕЛАТЬ???

И Кан вновь тихонечко завыл.

Видя, что дело тут нешуточное, Джоб, прекрасно понимающий значение смарта в жизни человека, посерьёзнел и взялся за дело со всей обстоятельностью:

— Ты мог его потерять — или его могли украсть. Звонить на него не пробовал?

— Нет.

— Ну так возьми мой и звони на свой номер, — и он протянул смартфон Кану, в глазах которого робко забрезжил лучик надежды.

Стремительный набор... Гудок...

— Девушка отвечает...

— И что она говорит? — сразу оживился Джоб. — Скажи ей, что мы готовы подойти, куда скажет. Вдруг хорошенькая...

— Говорит «Набранный вами номер не отвечает»... — уныло прошептал Кан, сбрасывая звонок.

— Ха-ха-ха! Значит, потерял. А где ты его видел в последний раз? Надо проанализировать весь твой путь, — тесное общение с Шерлоком Поном, главным сплетником универа, благотворно влияло на неокрепшие головы перваков.

Поникший от неудачной первой попытки Кан задумался:

— Из дома я точно вышел с ним. В руках держал. Потом я... потом... — мысль забрезжила в потухших было глазах. — ТИН! Точно. Мне срочно надо на Международку!

И Кан, вскочив с места, стремглав полетел прочь из коворкинга.

— Эй, ты куда? А ТВОИ ВЕЩИ??? Я их что, стеречь должен?! — негодующе возопил Джоб... в захлопывающуюся дверь аудитории. И с ворчанием принялся запихивать барахло взбалмошного друга во вновь брошенный на произвол судьбы и заботливого друга рюкзак.

...

Тин, в свою очередь, пребывал в сладких грёзах и некотором недоумении. Оставив ошарашенного его верноподданническим поцелуем Кана стоять столбом перед зданием Спортивки, сам немного ошалелый, но ужасно довольный собой мажор неспеша доехал до своего учебного корпуса и, запарковавшись на стоянке, сидел в машине, вспоминая остолбенелое бледное лицо, вкус шершавой мальчишеской руки, пахнущей цветочным мылом, и собственный краткий транс, подтвердивший правильность его поступка.

Я к нему подкатываю. И буду с ним мутить. Он не сказал «нет»...

Тин улыбнулся яркой, неожиданно нежной улыбкой и повёл глазами на пассажирское сиденье, где минут 15 назад смущённо зажималось его нечаянно обретённое сокровище.

Что это?

На кожаной подушке валялся телефон. Явно принадлежащий Кану. Наверное, выскользнул, когда тот поспешно покидал салон.

Тин протянул руку и взял гаджет, снисходительно повертел устарелую недорогую модельку, задумался — и хитро прищурился. Хороший вариант...

День мажора явно шёл в гору.

...

Найти Тина в огромном корпусе Международки, не зная его фамилии, оказалось задачей нетривиальной. Кан носился от одного студента к другому и приставал с вопросами:

— Тин... Высокий такой... Белокожий... Надутый, как павлин... Глаза такие... раскосые... Не знаете?

Народ шарахался от его суматошных расспросов, а когда он, отчаявшись, стал изображать перед парой парней, как этот самый Тин ходит, сунув руки в карманы, и какие у него глаза-щёлочки, местные аристократы, переглянувшись, крутанули пальцем у виска и индифферентно покинули гримасничающего залётного фрика.

— Да что ж за тупари на этой Международке учатся! А ещё говорили, что здесь высокий IQ нужен. Как же, нужен, своего же мажорика опознать не могут...

С досадой Кан даже топнул ногой, но, к сожалению, метод локального полотрясения в деле розыска оказался неэффективным. Он беспомощно оглянулся. Кого же тут можно спросить ещё?.. Но вот в стороне обнаружилась парочка милых девчушек, щебетавших о чём-то своём, девичьем. С последней надеждой Кан устремился к ним:

— Девушки, милые, вы мне не поможете? Тина не знаете?

— Тин? Это такой высокий, красивый, высокомерный. Ты о нём? — неожиданно ответила одна, круглолицая и хорошенькая.

— О нём, о нём. Вы его знаете? Где он сейчас?

— Конечно, мы его знаем. Но вот где он сейчас, не знаем.

— Ой... — огорчился наш герой.

— Но ты не волнуйся. Сейчас мы зайдём в наш групповой чат и всё тебе расскажем.

И девчушка бойко полезла в свой смартфон.

— Какой ещё групповой чат? — изумился Кан.

— Ну как в какой. У такого красавчика всегда есть фан-клуб, и мы, его фанатки, всё-всё-всё про него там пишем, следим за ним в режиме реального времени, — гордо ответила вторая девушка, пока первая быстро листала странички в телефоне.

— Фан-клууууб... — почему-то этим известием Кан был одновременно и восхищён, и неприятно поражён. Да он крутой, похоже...

Но тут первая девчушка нашла нужную информацию:

— Так, вот оно. Сейчас он ушёл. Куда-то уехал на обед. Но у него сегодня есть ещё вечерние пары, поэтому после обеда он вернётся обратно в универ. Тебе это поможет?

У Кана, огорчённого было новостью, что проклятый мажорик куда-то слинял, тут же отлегло от сердца, и он радостно стиснул заалевшую от смущения девушку:

— Ооой! Спасибочки вам огромное! Вы меня так выручили!

Сделал глубокий почтительный «вай» и побежал на лавочку перед главным входом — караулить несносного международника.

А девчушки, раскрасневшись, смотрели ему в след и махали ладошками:

— Тааакой милашка! — воскликнула та, что искала сведения в чате.

— Ой, может, и по нему фан-клуб организуем? — тут же откликнулась вторая.

И в самом деле, наш герой был сейчас чрезвычайно мил и очарователен, светил улыбками и ямочками на щеках, сверкал радостно благодарными глазками и на вполне законных основаниях произвёл благоприятнейшее впечатление на прекрасных дам. Его друг Джоб был бы сейчас сражён в самое сердце феерическим успехом, столь внезапно свалившимся на вовсе не искавшего женского внимания бестолкового приятеля. И всем троим, надо сказать, крупно повезло, ибо не попались они в сей пикантный момент на глаза Тину, Великому и Ужасному.

...

Кан сидел на этой проклятой лавочке уже четвёртый час. Он весь извертелся, употел, отсидел всё, что можно. Уйти куда-нибудь он боялся, потому что, столько прождав, не мог позволить себе проворонить возвращение чёртова мажорика в корпус. Позвонить и попросить друзей принести ему чего-нибудь хотя бы попить — так у него не было телефона. Как люди жили раньше без мобильников, для современной молодёжи — загадка похлеще истуканов с острова Пасхи.

Да сколько этот чёртов международник может обедать? Может, он там с послами сопредельных стран встречается? Или приглашён в Королевский дворец на официальное мероприятие? Надо было взять у него номер! И как это он не додумался до такой простой вещи?

Кан сидел, бухтел, пыхтел, обмахивался ладонью как веером и даже стал потихоньку задрёмывать, вздрагивая, когда голова падала на грудь, и начиная судорожно озираться.

— Что здесь делаешь? — холодный голос прозвучал прямо над головой, как гром среди ясного неба.

Истомлённый ожиданием спортсмен встрепенулся, вскинул голову:

— Ой, Тин!

Он радостно рванул с места, но затёкшие от длительного сидения ноги подвели засидевшегося на скамейке запасных футболиста, запнулись одна об другую, и он с размаху рухнул бы ничком на землю, если бы... его аристократическое высочество принц Ледяшка не шагнул навстречу, подхватив, как какую-нибудь грёбаную дорамную принцесску, тощую тушку первака в свои мужественные объятия.

Сильные руки, крепко стиснувшие его предплечья, помогли восстановить равновесие, и Кан замер в каком-то неловком полупоклоне, на секунду уткнувшись в широкую грудь международника, потом ошалело вскинул голову и доверчиво заглянул в склонившееся к нему хмуро-удивлённое лицо с внезапно ярко полыхнувшими ушами.

Кисти Кана впечатались прямо в грудь, укрытую крахмальной наглаженной рубашкой, и, леденея от внезапно возникшей неловкости, он отчётливо ощутил, как неожиданно под разом вспотевшей, дрогнувшей ладонью застучало, забилось сквозь прутья рёбер что-то мощное и торопливое: — «тудум, тудум, тудум»... И от этого тудума он вдруг поплыл...

Тин, хмурясь скорее, от растерянности, чем от недовольства, уставился на сминающие белоснежную ткань руки, недоверчиво перевёл взгляд в радостно вскинутое к нему запылённое лицо и обмер: таким открытым, сияющим взглядом смотрел на него смешной лохматый мальчишка. От этого взгляда оторваться было невозможно, голова закружилась, и сердце вдруг сорвалось вскачь, как безумное.

На несколько долгих секунд парни застыли в этой неловкой позе, отгороженные невидимым занавесом от всего мира.

Тин был готов стоять так вечно, но внезапно Кан, очнувшийся от охватившего его морока, вырвался и гигантским скачком, словно застигнутая хищником антилопа, испуганно шарахнулся от международника шага на два в сторону, а тот, растерянно выпустивший свою добычу из болезненно опустевших рук, вдруг пристально заинтересовался состоянием пострадавшей от непреднамеренного нападения рубашки, начав разглаживать её ладонями, бурча себе под нос:

— Недотёпа.

Пугаясь самого себя, он волевым усилием пытался преодолеть охвативший его неожиданный трепет и неконтролируемое желание притянуть к себе это лохматое пыльное недоразумение.

— Ты где вообще шлялся? Мне сказали, что после обеда придёшь, а уже знаешь сколько натикало? Сколько можно тебя тут ждать?! — озадаченный собственными странными ощущениями, Кан тоже пытался побороть совершенно нехарактерное для него смущение, излишне суетливо и громогласно обрушивая на высокого парня свои, скажем прямо, совершенно необоснованные претензии.

— Так ты искал меня? — и хмурость схлынула с лица Тина, как исчезает ночная хмарь с линии горизонта, когда из-за тучи проглядывает первый лучик восходящего солнца.

— Чё лыбишься? — возмутился Кан, чувствуя, как от неожиданной Тиновской улыбки в животе что-то болезненно дёргается и сжимается.

А гордый мажор молча шагнул ближе, без раздумий вторгаясь в личное пространство мартышки, не отдавая себе отчёта в том, что делает, но просто подчиняясь какому-то основополагающему физическому закону, как притягивается магнитом кусок железа, вытянул из кармана белоснежный носовой платок и, склонив голову, вдруг начал заботливо утирать пот и пыль с офигевшей мордочки.

Он бережно касался платком лба, щёк, носа, и, даже не замечая странности своего поведения, вдруг лёгкими движениями пальцев начал перебирать и приглаживать длинную, потную, лохматую чёлку.

Не шевелясь, Кан удивлённо уставился в склонённое к нему заботливое лицо, совершенно околдованный ласковыми движениями длинных аристократических пальцев. Никто никогда — ни мама, ни сестра, не говоря уж о друзьях — не делал для него таких простых вещей — и с такой невероятной тщательностью, бережностью,... нежностью. Руки мажорика порхали у его лица, словно гигантские белые бабочки, задевая кожу лёгкими крылышками и осыпая его волшебной пыльцой, туманящей мозг и заставляющей замирать сердце. Ему казалось, что он без конца может стоять под этими руками, позволяя им делать с собой всё, что только заблагорассудится. И каким же красивым в этот момент показался мартышке надменный международник, каким простым и близким, удивительным...

Тин же невозмутимо, будто так и надо, завершил очистительную процедуру, отнял, наконец, платок от лица мартышки и, глянув на него, моментально разбил хрустальную идиллию:

— Грязнуля.

— Гонево, чел! Не могу я быть грязным. В душ каждый день хожу, — запротестовал было озадаченный мартын, но без особого накала.

Всерьёз ругаться с Тином после этих ласковых касаний не было никакого желания, и он согласно мотнул головой:

— Наверное, просто запылился, пока тебя ждал.

Взлохматил волосы, встряхнул башкой, хлопнул себя по щекам:

— Ну чё, так лучше? Теперь чистый?

Тин, снисходительно усмехнувшись нехитрому освежительному ритуалу, коротко кивнул и вернулся к первоначальному вопросу:

— Так ты искал меня? Зачем?

— Ой, точно! — глаза нашей мартышки радостно сверкнули и с надеждой уставились на мажора:

— Ты мой телефон не видел?

...

— Вот твой телефон.

Они сидели в кафе. Тин заказал два какао и, потягивая из своего стаканчика горячий сладкий напиток, осторожно подсунул сидящему напротив спортсмену расплющенный блин в прозрачном пакетике.

— А? Это что? Мой телефон? — Кан с ужасом смотрел на придвигаемый к нему артефакт, скорее напоминающий полуразложившийся труп на каталке в морге, чем его любимый смартик, непроизвольно отдёргивая руки, не имея мужества коснуться и провести опознание. — Но что с ним?

— Ну...

Тин терпеть не мог врать или оправдываться. Он считал этот приём ниже своего достоинства.

Давно, когда он был ещё мальчишкой, произошла одна история, в которой он страстно, но безуспешно пытался раскрыть истину. Сей печальный опыт оставил глубокий след на его характере, и с тех пор, если не мог или не хотел сказать правду, он просто молчал. Спартанское молчание стало его излюбленным методом уходить от проблем, и никакие угрозы, никакие кары не могли принудить ко лжи во спасение.

Но всё когда-нибудь бывает впервые.

Сейчас, страшась спугнуть возмущённую, недоверчивую мартышку, международник, преодолевая себя, на ходу учился этому величайшему искусству, позволяющему человеку выживать в окружающем мире:

— Ты его забыл у меня в машине. А я не увидел... И, когда открыл дверцу, он выпал... и разбился...

Кан трепещущим пальцем погладил останки своего любимца и негодующе возопил:

— Просто выпал? Но почему тогда он такой... покоцанный???

И с гневным подозрением уставился в уклончиво бегающую глазками мажорскую рожу напротив.

Тин, досадливо морщась, пытаясь избавить себя от постыдного воспоминания — он кладёт целый телефон под колесо своего мерса и проезжает по нему пару раз туда и обратно — прикрываясь стаканом с какао от собеседника (ведь недаром психологи считают бессознательную попытку прикрыть рот ярким доказательством лжи), тихо пробормотал:

— Он попал под грузовик.

— ПОПАЛ ПОД ГРУЗОВИК???!!!!

Кан с ужасом впился глазами в косящего на сторону, странно гримасничающего мажора, дрожащими руками схватился за пакетик и, стеная, прижался к нему лбом:

— О мой любименький сыночек! Как же это могло с тобой случиться? Едва я покинул тебя, как ты погиб ужасной смертью под жестокими колёсами прогресса. Не чаял я с тобой так быстро расстаться. Ведь мы провели вместе лишь восемь месяцев, десять дней и двадцать восемь часов...

Причитания Кана взмывали ввысь, как вопль профессиональной плакальщицы, горе его было безраздельно, слёзы звенели в тоскующем голосе...

И в эту изумительную, душещипательную панихиду совершенно неуместным диссонансом ворвался озадаченный голос разума, принадлежащий, разумеется, ничуть не тронутому трагедией мажору:

— Вообще-то в сутках двадцать четыре часа.

Некоторым бездушным индивидуумам лучше было помолчать...

— УМОЛКНИ! — возмущённый до глубины души Кан угрожающе взвился, сверкая глазами так, что влезший со своим никому нафиг не сдавшимся научным комментарием международник аж подавился глотком какао: — СГИНЬ!

И Кан, горестно завывая, вновь уткнулся в растерзанные останки.

Сколько можно терпеть этот цирк...

Утомлённый затянувшейся увертюрой, желая перейти уже к основному действию, где на его долю приходилась возвышенная и впоследствии крайне выгодная роль спасителя бестолковых мартышек, Тин Щедрый и Великодушный, досадливо поджав губы, решительно достал из-под стола захваченный из машины по дороге в кафе небольшой пакет с логотипом надкушенного яблока и сунул его под нос скрюченному страдальцу:

— Вот. Тебе.

С трудом оторвав полные слёз глаза от непогребённого возлюбленного трупика, Кан непонимающе глянул на пакет:

— Сгинь, я сказал. Не мешай. Я горюю по своему сыночку.

Тин, раздражённый недогадливостью собеседника, сердито тряхнул головой и пихнул пакет ещё ближе:

— Тебе. Купил. Новый телефон. Взамен.

— ЭТО НАФИГА?!

ТАКАЯ реакция на его широкий благотворительский жест оказалась для молодого господина полной неожиданностью.

Столь грозное изумление, даже возмущение прозвучало в голосе «осчастливленного» собеседника, что наш меценат не нашёлся, что сказать.

Он озадаченно следил за эмоциями, смывающими одна другую на покрасневшей мартышьей мордочке.

Полное невтыкание... тихое подозрение... благородное сомнение...

Кан смотрел на золотой логотип долгую минуту, пытаясь переключиться от своего ошеломляющего горя на этот совершенно посторонний ему предмет, но потом до него постепенно начало доходить:

— Это чего это? Зачем?.. Это ты... ты...

ГНЕВ! Чистый, беспримесный, всесокрушающий гнев завершил сложный мыслительный процесс, обрушившись, как смертоносное цунами, на горе-мецената:

— Я же сказал, что не продаюсь! А ты не всосал, что ли? Нафига ты мне это суёшь, а? Ах ты... гадина мажорская... Подавись своими бабками, урод!

Вытаращив глаза, молодой господин затихарился в дальнем углу, с изумлением созерцая не встречавшееся ему ранее природное явление, именуемое «мартын взбесившийся», понимая, что что-то пошло не просто не так, а абсолютно наперекосяк.

Пылающий злобой Кан вскочил со стула, сжимая кулаки и пакетик с останками домашнего любимца, с трудом удерживаясь от удара. Спасло мажора лишь то, что он сидел, а бить тех, кто ниже его, Кану не позволяло его благородное сердце и первоклассное семейное воспитание.

Смерив презрительным взглядом неудачливого взяточника, злобно скрипя зубами, дымящийся от гнева мартын бросился прочь из кафе.

Продолжение следует...