LBC - Параллельная реальность Глава IV - Подкат - это законно?

LBC - Параллельная реальность
или δὶς ἐς τὸν αὐτὸν ποταμὸν οὐκ ἂν ἐμβαίης
Глава IV —Подкат — это законно?

Будда Великий, как же ненавидел Кан священную обязанность старшего брата — таскаться с любимой сестричкой по магазинам.

К счастью, материальное положение семьи Киракорн не позволяла бедной Ли увлекаться этим слишком часто. Но уж если такой поход случался...

Они бродили по магазинам роскошного Торгового центра Сиам уже часа три, а Кану казалось, что с момента, как их поглотило сияющее чрево сего сребролюбивого монстра, прошли тысячелетия, не меньше.

Началось паломничество с обхода первого этажа, и они заходили В КАЖДУЮ ЧЁРТОВУ лавчонку, как назло, сияющие всякими, наверное, прикольными женскими штучками и огромными буквами «РАСПРОДАЖА», «СКИДКА ДО 90%», «ПОСЛЕДНИЙ ДЕНЬ ЯРМАРКИ» и прочей подобной лабудой, в которой не было правды ни на гран, ибо начертаны эти объявления были на стекле прочной краской, а то и гравировкой на постоянной основе. Но вот поди ж ты, на неокрепшие женские умы этот очевидный обман оказывал просто гипнотическое, непоколебимое воздействие. В чём тут была причина, Кан сказать не мог — да и умы пограндиознее того, что таился в черепушке нашей мартышки, упирались в данном вопросе в непроходимый тупик.

Кан страдал. Он едва тащил ноги за своей порхающей и чирикающей сестрой, стараясь держаться как-нибудь подальше и в стороне. Но не тут-то было. Как только они заходили в какой-либо шмоточный отдел, Лимон набирала кучу вещичек на примерку — и демонстрировала изнывающему от скуки Кану КАЖДУЮ!!! Единственно, куда его не взяли (и куда он как раз вознамерился зайти) — это огромный зал, посвящённый женскому белью.

Но как раз тут жестокая Ли отогнала любопытного парня подальше и заставила ждать за резной аркой прохода в это чисто женское, запретное царство.

— Не очень-то и хотелось, — и так уже нагруженный, как хороший ослик, проворчал наш герой и примерился мирно подремать на лавочке у крохотного фонтанчика. Но у поганой лавчонки на тонких гнутых ножках ДАЖЕ СПИНКИ не было, и Кан покорно сидел, скрючившись, роняя время от времени на грудь измученную голову, вздрагивая и вскидывая мутные от тоски и безделья глаза.

И это ВЫХОДНОЙ! Святая святых каждого студента! О Будда великий, когда я успел перед тобой так проштрафиться?

Наконец, сестра, очень довольная, вынырнула наружу с двумя новыми пакетами, которые тут же сгрузила своему принудительно-добровольному рикше, и орлиным взором повела вдаль, выискивая следующий жертвенный алтарь.

— Сестричка, может, поедим? — взмолился ас такелажных работ, перекидывая с руки на руку набившие оскомину пёстрые пакеты.

— Не сейчас, — строго отказала сестра. — Мы ещё даже половину не прошли!

— ПОЛОВИНУ??? — взвыл от ужаса Кан, да так, что из дверей магазинчиков начали выглядывать озабоченные продавцы и заинтересованные покупатели.

Резкий тычок в бок прервал его стенания:

— Прекрати меня позорить! Марш за мной!

И они пошли... Правда, когда они проходили мимо выставленных в ряд игровых автоматов, Кан воспрянул духом и умоляюще потянул сестру за рукав, умильно кивая на призывно мигающий разноцветными огоньками рай игромана.

— Ни-ни-ни! — Ли сурово нахмурилась. — Вот когда приедешь сюда сам, играй хоть до посинения. А у нас ещё дела. Двигай, — и подсластила горькую пилюлю: — Угощу тебя в конце десертиком.

— Не доживу я до твоего десертика! — возмутился порабощённый страдалец, но послушно (А куда тут денешься? Надо будет, как вернёмся, перепрятать драгоценный журнальчик в другое тайное место! И фиг она его обнаружит, шантажистка!) потащился вслед за целеустремлённой предводительницей.

Так прошёл ещё час.

Кану казалось, что он изнурён, как древнеримский раб на галерах, ещё движение — и он тут же рухнет на мозаичный пол и умрёт от истощения.

И, как делают обычно все вьючные животные, дошедшие до предельного измождения, он замер на месте, врастая корнями в свеженатёртый каменный пол.

Ни на шаг больше не сдвинусь! Легче пробежать 54 круга вокруг футбольного поля, чем пройти ещё один этаж этого Буддой проклятого здания!

Ли, не слыша за собой шагов, оглянулась, внимательно вгляделась в забастовщика — и всё поняла:

— Ладно. На последний этаж схожу без тебя. Жди меня здесь и никуда не уходи, слабак! — сердито бросила она и решительно ринулась дальше в одиночку.

А у Кана даже сил радоваться не осталось. Он уныло повёл вокруг себя глазами — и, шаркая подошвами, как дряхлый старичок, потащился к укромно стоящей скамейке:

— Как же я устал! Просто нет слов. Болит голова, ноги, руки, плечи, шея — ВСЁ! Абсолютно всё! Откуда только у этих женщин силы на то, чтобы целыми днями бродить по этим чёртовым магазинам, разрази их молния. О, Кан, какой же ты несчастный! Как уныло проходит твой такой долгожданный выходной! Я есть хочу! Я пить хочу! К чёрту все эти сумки. Жестокая Ли — накупила всякой ерунды, а сама ни пакетика понести не хочет. Бедный ты бедный, Канище!

И, обхватив свои плечи руками, разминая затёкшие мышцы, Кан тихонечко заскулил, словно приболевший Гуччи.

В параллельной вселенной Гуччи неизменно остался собакой семьи Киракорн, пушистым, бестолковым и добродушным бобтейлом, как никто другой, соответствующим своему хозяину.

— Почему каждый раз, как я тебя встречаю, ты маешься какой-то дурью? — прозвучал над его головой знакомый надменный голос, и...

...

С информатором Тин встретился у входа в торговый центр. Тот лишь успел отчитаться, что наблюдаемый ходит по второму этажу, на котором расположились основные магазины бытовой техники и огромный зал игровых автоматов.

Неприметный невысокий мужчина в неброской одежде хотел добавить ещё что-то, но молодой господин высокомерно перебил его:

— Всё, благодарю. На сегодня Ваша помощь больше не требуется. Свободны.

И коротким кивком отпустил частного детектива.

Тот, так и не донеся до нанимателя свою мысль, возражать не стал, раскланялся и был таков.

Тину не хотелось разыскивать своего поднадзорного в компании с филёром. Поэтому, получив ориентировочную наводку, дальше он решил действовать самостоятельно. И через полчаса об этом сильно пожалел. Потому что, пройдя по второму этажу насквозь, внимательно прошарив игровой зал (с него молодой господин начал поиски, грамотно оценив интересы своей добычи), а затем все торговые залы, лавки и магазинчики, посвящённые всевозможным гаджетам — то есть те места, в которые обычно несёт юношей в свободное от занятий время, но знакомой худенькой фигурки не обнаружил. Её не было ни за компьютерами, ни около игровых приставок, ни в шеренге одноруких бандитов, ни у стендов с новейшими моделями телефонов и ноутбуков — нигде там, куда неизбежно стекаются туристы и аборигены мужского пола.

Не обошёл вниманием наш аристократ и отдельчики мужской одежды — от пафосных до захудалых. Мало ли какая идея могла прийти в голову этой непредсказуемой мартышке. Но и там удача нашему охотнику не улыбнулась.

Начиная уже нервничать, Тин выбрался на далеко вынесенный вперёд, над огромными площадями первого этажа, балкон, перед которым висели гигантские экраны с выведенными на них изображениями камер видеонаблюдения, охватывающих роскошный универмаг со всех возможных точек обзора, впился злыми, острыми глазами в мелькающие фигуры и лица, пытаясь разыскать свою жертву... Вот локации первого этажа... Мимо... Вот второго, где находился он сам и где разместились все интересные для представителя сильной половины человечества заманухи...

Пусто... Столько народу, а того, кто его интересует, не видать...Куда же он провалился?! Неужели уже ушёл?

В отчаянии, ругая себя за то, что постеснялся принять наблюдение в более тесном контакте, он перевёл угрюмый взгляд на экраны третьего этажа — и настроение подскочило вверх. Буквально в первой же локации Тин увидел стоящую у крайнего парапета лавочку, на которой сидела, скрестив ноги и скрючившись, мартышка в розыске.

Что этот безумный мартын забыл в так называемом Женском царстве, интересно? Там же исключительно дамские отделы — одежда, парфюм, косметика. Зачем он там сидит? Прячется, что ли, от кого?

Предаваясь сим размышлениям, молодой господин, не теряя времени, оперативно сориентировался и почти бегом помчался к нужной точке, опасаясь, что непредсказуемая мартышка исчезнет и оттуда.

Но когда он, бегом через две ступени вверх по эскалатору, влетел на третий этаж, футболистик в какой-то милой пёстрой футболочке, уныло повесив голову, по-прежнему сидел на дальней скамейке, занимаясь самомассажем и завывая мантры по своей жестокой судьбинушке.

Тин, видя, что цель перед носом и сбежать ей теперь не удастся, затормозил, дав себе отдышаться, пригладил волосы, выдохнул — и привычной независимой развалкой направился к найденной добыче.

...

— Почему каждый раз, как я тебя встречаю, ты маешься какой-то дурью?

Кан поднял голову и оторопел:

— С хрена ты-то здесь?!

— У тебя есть в запасе более умные вопросы? — прямо над ним, засунув руки в карманы, высился чёртов мажорик.

Да что же сегодня за день такой невезучий!

— Это же ведь не совпадение, что ты тут оказался? — подозрительно воззрился на стоящего перед ним парня Кан.

Тин, показательно впав в издевательски глубокую задумчивость, сделал паузу — и отрицательно покачал головой:

— Совпадение.

— Ага! Совпадение, — раздражённо передразнил его возмущённый мартын. — Небось, злишься с того раза, вот и решил мне теперь отомстить.

Мажор, не отвечая, взял и плюхнулся на скамейку (ноги после часовых поисков и стремительного бега по эскалатору так и гудели), задев широким плечом оторопевшего от такого самоуправства спортсмена:

— Эй, это кто тебе разрешил тут садиться? — возмущённо и растерянно запротестовал тот, шарахаясь подальше.

Наглая мажорская физиономия повернулась к съёжившейся мартышке с холодным вызовом:

— Захотелось. (Знала бы ты, негодная мартышка, сколько я сил угрохал, чтобы найти тебя тут...)

— Вот я так и понял. Всегда делаешь всё, что тебе в башку взбредёт. Диктатор какой-то, — беспомощно ворча, Кан по возможности максимально отодвинулся от наглого соседа, сжался, как мокрый воробушек на ветке под дождём, вместо барьера отгородившись от Тина вцепившейся в сиденье широкой ладонью.

Мажор краем глаза отметил эту наивную преграду, презрительно усмехнулся и, вопреки явному желанию парня держаться от него подальше, придвинулся к нашей мартышке почти вплотную, с любопытством исследователя заглядывая ему в лицо:

— А если я скажу, что это — не совпадение?

— Хрень не неси! Сам же только что сказал, что совпадение, — испуганно и возмущённо заорал Кан, опасливо косясь на непонятного чего добивающегося международника.

Тин вновь усмехнулся его явному испугу, испытующе склонил голову набок и, в упор уставившись на собеседника, вдруг произнёс, словно закидывая приманку:

— А если я скажу, что искал тебя?

И медленно, с непонятным, издевательски-внимательным видом начал склоняться к нему, надвигаясь, словно гигантский удав, незаметно сокращая расстояние между ними, гипнотизируя мартышку загадочными косо вырезанными глазами. Кан застыл, ошеломлённый, ничего не понимающий, не в силах шелохнуться и отвести взгляд от вторгающегося в его личные границы чужака.

Лицо Тина придвигалось всё ближе и ближе, глаза будто прожигали дыры в замершей в оцепенении мартышке. Казалось, ещё чуть-чуть — и он коснётся губами оторопевшей мартышачьей мордочки...

И тут, когда между лицами парней осталось не больше пары сантиметров, мартын неожиданно, резко зажмурившись, вырвался из-под гипнотической власти хищника и отшатнулся прочь:

— Что ты творишь?!

Охота шла успешно, но оказалась прерванной на самом интересном месте.

Едкая досада и одновременно удовлетворение отразились на высокомерной мажорской физиономии, и он сел прямо, бросив неохотно:

— Шучу.

Кану казалось, что он едва успел выскочить из какой-то ужасной западни, так отчаянно молотилось сердце. Что творит, чёртов международник! Пытаясь успокоиться, он прижал к груди руку, считая про себя удары и одновременно жалобно причитая:

— Ох батюшки... Сердце сейчас на кусочки разорвётся... Вдохнуть не могу...

А Тин, довольный произведённым эффектом, невозмутимо и деловито, будто в его поведении не было ничего необычного, поправил рукав рубашки и взглянул на часы:

— Так, у меня вообще-то тут дела. А ты здесь зачем?

— Я в твои дела не лезу, и ты в мои не лезь, — грубо огрызнулся Кан, рассерженный непонятно на что. То ли на беспардонного мажора, то ли на самого себя и неизвестно отчего засбоившее сердечко. Правда-правда! Чуть инфаркт на ровном месте не хватил!

Тут Кан, конечно, драматизировал, но и на самом деле дышал с трудом через раз.

Тин задумчиво покосился на него и, понимая, что первая атака даже неподготовленным противником оказалась успешно отбита, попробовал зайти с другого бока:

— Ты голоден? Я вот ещё не ел.

Очень грамотный заход, принимая во внимание проглотскую натуру первака, но не в этот раз. Наша мартышка — страшный зверь, когда ей попадает шлея под хвост:

— Вот иди и жри, раз надо. И вали дальше по своим важнеццким делам! А я с тобой дел никаких не имею.

Молодой господин с великолепным безразличием проигнорировал демонстративную грубость футболиста. Грубость, но не кучу пёстрых пакетов, застенчиво прячущихся за разбитыми пыльными кроссовками собеседника:

— А с кем это ты здесь ходишь?

И потянулся к ним, недоумевая, что же мог накупить в Женском царстве обычный среднестатистический студент.

Возмущённый творимым произволом, Кан попытался выхватить покупки из рук надоеды, но, на удивление, аристократ оказался проворнее форварда.

Тин подхватил пару ярких квадратов и сунул в один их них свой слегка вздёрнутый нос.

Сунул, замер на секунду — и тут же вытянул из пакета яркую целлофановую коробочку с пышногрудой блондинкой в модном лифчике на картинке:

— ЭТО ТВОЁ???

Да ёрш твою марш через колено!

Кан был готов провалиться сквозь землю. Невезение сегодня преследовало его без передышки. Ну почему этому мажору должен был попасться на глаза именно пакет из зала женского белья?!

— А ты чего лезешь без спросу?! — когда нечего терять, приходится брать нахрапом, и Кан тигром бросился на защиту сестриной собственности, но вырвать добычу из лап захватчика оказалось не так-то легко.

Тин, довольно ловко, явно демонстрируя ухватки человека, не чуждого боксу или борьбе, уклонился от бестолково размахивающих рук противника и недоумённо рассматривал цветастую коробочку, потом вдруг издевательски хохотнул:

— Модненькая вещица. И кружавчики миленькие. Размерчик-то как, не жмёт тебе?

От подлых мажорских намёков Кан озверел в конец, и тут его вдруг осенило.

— Вообще-то это покупки моей девушки! — гордо заорал он с гримасой завзятого ловеласа на лице, вскидывая подбородок и игриво подёргивая бровями.

— Кого? — такой поворот оказался для Тина полной и крайне неприятной неожиданностью. Вот о чём, наверное, хотел сказать ему детектив. — Девушки?!

— Да. Именно. Моей девушки! Так что советую тебе взять ноги в руки и валить туда, откуда пришёл! Фьюить — и съе*ался! — и такое искреннее счастье было написано на задорно-вызывающей мартышачьей мордочке, что Тин растерялся, чувствуя, как мерзко холодеет в животе и куда-то в пятки уходит замершее от небрежных слов Кана сердце. Он даже не ожидал, что может так ярко среагировать на банальную, в общем-то вещь... И вот поди ж ты... Солнечный день вокруг как-то померк и на губах выступила горечь.

Но судьба оказалась милостива к Тину и ужасным подозрением мучила его недолго.

— Пи'Кааан! Где тебя черти носят? Почему я звоню, а ты не берёшь трубку?!

Пронзительный голос Лимон прервал эту неловкую и ужасную для одного из участников сцену. От её визгливого голоса голова Кана втянулась в плечи сама собой, и он, с самым несчастным выражением лица, повернулся, чтобы встретить так невовремя явившуюся сестрицу.

Тин же при виде реально возникшей рядом с ними девушки совсем застыл, судорожно пытаясь проглотить горький ком, перекрывший спёртое от шока горло.

Девушка? У него девушка?

И почему же эта новость показалась тебе такой неожиданной и ужасной, уважаемый господин Метханан-младший? Мог бы спросить первокурсник, будь у него хоть чуточку побольше наблюдательности.

Но в данную секунду оба парня всё своё внимание сосредоточили на новом участнике сцены. Лимон могла насладиться триумфом — с неё не сводили глаз целых два красавчика. Ну, или полтора...

Девушка, подлетевшая к брату, как разъярённая фурия, при виде его собеседника, напоминающего какую-нибудь корейскую поп-звезду, тут же засияла невероятно широкой улыбкой во все тридцать два зуба и пропела нежнейшим дискантом, как будто не она только что рычала, как голодный тигр в зоопарке:

— Ооой. Здравствуйте! Как приятно познакомиться. Вы, наверное, друг Пи'Канталупа?

На молчаливый короткий кивок опешившего мажора она расплылась ещё шире, если это, конечно, было физически возможно, и, к полному ужасу вышеупомянутого Канталупа, проворковала:

— А я Лимон. Его сестра.

Тадада-ДАММММ!

Кан от стыда даже зажмурился, надеясь, что вот он откроет глаза, а рядом никого нет — ни этого наглого мажорика, ни его собственной языкастой сестрички.

К сожалению, Великим волшебником ему стать так и не удалось (хотя безуспешная попытка в детстве была предпринята), и сейчас одного его желания было явно недостаточно для осуществления даже столь несложной телепортации. Трепеща от злости и какого-то непонятного, невыразимо неловкого смущения, он услышал холодный, чёткий голос Тина:

— Сестра?

Пауза. И дальше — надменное уточнение:

— Не девушка?

Лимон раскатилась звонким и, как ей, несомненно, казалось, очаровательным смешком:

— Кто? ДЕВУШКА? Пи'Кана? Конечно, нет! Откуда у этого растяпы может быть ДЕВУШКА?! А я только сестра.

И присела с самой идиотской кокетливой улыбочкой, какую снедаемый негодованием старший брат мог только наблюдать.

Сказать, что у Тина отлегло от сердца, будет недостаточно.

За эти пару минут он успел удивиться, поиздеваться, испугаться, рухнуть в бездну отчаяния — и вновь воспарить к жизни.

Она НЕ ЕГО девушка...

И, внезапно глубоко в душе успокаиваясь, не сводя глаз с пунцовой от стыда физиономии, кривящей губы в неловкой гримасе, понимающе прищурившись, с кривой усмешкой встретил досадливо извиняющийся взгляд — ну наврал я, наврал. И что теперь? Убьёшь, что ли?

Нет. Нет. Нет никакой девушки. И она — только сестра.

— Отдай! Это наше! — маскируя своё смущение под злость, Кан грубо вырвал цветной пакет из рук надоедливого мажора и сердито поторопил сестру: — Пошли отсюда быстро.

Лимон, которая залипла на незнакомого красавчика, растерянно обернулась, и Тин тут же пришёл ей на помощь:

— А я как раз хотел пригласить своего друга на ланч. Будет вдвойне приятно провести его вместе с такой очаровательной сестрой.

И улыбнулся своей много раз проверенной на смертоубийственную силу мажорьей улыбочкой.

К сожалению, не промазал. Попал в яблочко!

Ли тут же сунула дополнительные пакеты покорному ослику в лице старшего брата и выразила абсолютную готовность идти за супер-пупер-псевдо-поп-корейской звездой хоть на край света, не говоря уже о кафе.

Злобно шипя, Кан потащился следом за мило беседующей парочкой, прожигая злющими глазами дырки в широкой спине задаваки-международника.

В какой-то момент Тин даже передёрнул плечами, очевидно, ощущая этот ненавидящий, мечущий искры взгляд. Но не обернулся, уверенно ведя щебечущую девчушку в направлении фуд-корта.

Жестокая судьба продолжала испытывать своего рыцаря Кана Киракорна на стойкость.

...

Усевшись за стол, Кан попытался-таки поныть, зазывая очарованную ложным сиянием аристократии сестру вернуться домой, но был полностью проигнорирован. Эти двое сидели и ворковали, заказывая еду, как будто с ними рядом не было никого.

Впрочем, Кан бы и не возражал, если бы его оставили в покое, но у вредного мажора на этот счёт были совершенно другие планы:

— Скажи, пожалуйста, Ли, почему ты назвала своего брата дыней (Канталуп – сорт дыни)? И да, выбирай из меню всё, что захочется. Я угощаю.

— Ты что, соблазняешь мою сестру? — изумлением пополам с возмущением так и выплеснулось из Кана. — А ты не смей...

— Ах, как мило! — всплеснула руками Лимон, абсолютно не обращая внимание на грозный рык старшего.

Тогда Кан рискнул и попытался заткнуть болтливый рот сестрёнки ладонью... Ну ведь никогда этот приём не прокатывал, можно же было уже сделать какие-то выводы... Но Кан каждый раз напарывался на него, как Титаник на айсберг.

Ли, возмущённая его эйджистским тиранством, защищая свою свободу самовыражения, чувствительно вцепилась зубами в широкую братскую ладонь, и бестолковый футболистик был вынужден с причитаниями отдёрнуть пострадавшую руку, жалобно пыхтя и вызывая на лице наблюдающего эту картину мажора с трудом скрываемую улыбку.

— Всё очень просто. Его имя — Кан — произошло, действительно, от сорта дыни — канталуп. А моё имя — от лимона. Потому что наша матушка, когда была нами беременна, хотела есть только это. И наши имена — память о том дорогом для неё времени.

И Ли кокетливо склонила к плечу улыбающееся личико.

— Мило, — Тин задумчиво кивнул, слушая болтовню сестрёнки футболиста.

— Да с хрена мило-то? Что ты ей подпеваешь? — Кан был уверен в неискренности аристократа, неизвестно с чего поведшего их на ланч да ещё и выслушивающего бредни девчонки-малолетки. — Самое дебильное имя, какое только может быть!

— Мило, что ваша мать заботливо придумывала вам имена. Не всякая мать на это способна.

И так жёстко, так неподходяще для лёгкой застольной беседы прозвучала эта фраза, что и Ли, и Кан почувствовали себя как-то неловко. Лимон тут же занялась выбором блюд, уткнувшись носом в меню, а Кан затих, что-то совершенно неслышно ворча себе под нос.

Потом вдруг заявил:

— Писать хочу. Пошёл в тубзик.

И бегом смылся из-за стола, оставив довольную друг другом парочку наедине.

Когда он, посидев хорошенько на горшке, умывшись и причесавшись, с ворчанием покинул, наконец, туалет, то увидел, что неподалёку от выхода, облокотившись о перила, задумчиво высится так осточертевший ему международник:

— Ты чё, шпионишь за мной, что ли? Пристал как банный лист. Чего притащился?

— Тоже хотел в туалет, — невозмутимо возразил ему Тин, отрываясь от размышлений.

— Ну так и вали. Вооон туда и за угол. И можешь там провалиться...

Мажор вновь проигнорировал абсолютно хамский тон футболиста и проницательно заметил:

— У тебя на лице написан жирный вопрос...

— Так заметно? — искренне поразился Кан, поспешно ощупывая щёки и подбородок.

— Ага, — Тин почти фыркнул, но сдержался.

— Вообще-то их несколько, — гордо объявил Кан.

— Задавай.

— Ты же в тубзик хотел? — удивился мартын. — Меня, когда приспичит, никакой силой не удержишь.

— Ну а я потерплю, — отрезал Тин и внимательно уставился в лицо стоящего перед ним парня.

— Тогда... — Кан замялся, но любопытство, неуёмное мартышечье любопытство взяло верх: — Когда ты сказал о том, что не все матери заботятся об именах своих детей... Это ты что имел в виду?

Ах ты ж мартышка...

Мажор досадливо скривился. Вообще-то о своих неосторожно вырвавшихся словах он пожалел в тот же миг. Но кто бы мог подумать, что обычно ненаблюдательный и не слишком сообразительный парень заметит именно их?

— Ну... — Тин отвёл глаза, а потом опять быстро, резко и внимательно взглянул в глаза собеседнику. Коротко вздохнул... и решился:

— Меня зовут Тин.

— Да знаю я! Не тупой! — возмутился Кан. — Я даже почти запомнил твою фамилию. Тин какой-то там ...нан. Но я же не об этом спрашиваю!

Тин катнул желваками, строго прищурился и продолжил:

— Имя брата — Тун.

— Тин — Тун. Ну, здорово же! Ваши имена покруче наших будут, — Кан совершенно не понимал сути разговора.

— Моя мать назвала меня Тин, чтобы было похоже на имя брата, — не реагируя на восклицание мартышки, сжав зубы, словно бросаясь в атаку, медленно, отчётливо выговаривая слова, с болью, словно издеваясь над самим собой, продолжил мажор. — Чтобы я стал похожим на брата. Таким же смышлёным. И послушным. Я — сын, которого она не хотела. Которого лучше бы не было. И единственное, что она хотела, чтобы я поменьше бросался в глаза.

Он судорожно вздохнул, смолк на секунду и почти выкрикнул шёпотом то, что было самым страшным его кошмаром:

— Я просто Тин. Пустое место Тин. Лишь тень своего старшего брата.

В течение этого монолога глаза Кана всё сильнее заполнялись пониманием и сочувствием. То отчаяние, выплёскивающееся на него сквозь скупые, лаконичные, привычно короткие, рубленые фразы, та скрытая боль, прорвавшаяся наружу, нашли живейший отклик в добром сердечке мартышки, вырвавшийся потоком сожалений:

— Оой... прости меня, Тин... Я не хотел тебя обидеть... просто ты так странно сказал за столом, что я не мог не заинтересоваться... я ведь не знал, через что тебе пришлось пройти...

И ведь именно этого сочувствия хотел Тин, когда выталкивал из себя болезненное признание. А вот поди ж ты... Услышав слова извинения, увидев растерянность и жалость в глазах мартышки, он тут же взбесился, испугался, закрылся. Ехидная усмешка исказила красивое лицо:

— Да ты, никак, повёлся?

Какой мерзкий, жестяной, холодный голос...

И настолько этот Тин отличался от того, что секунду назад стоял перед Каном, что тот смог лишь испуганно выдохнуть:

— А?

— Я говорю, что лапши тут тебе на уши навешал, а ты и разнюнился, как последний лох.

Мажорик смерил футболиста презрительно-оценивающим взглядом и, вздёрнув бровь, вынес вердикт:

— Глупец.

Когда Кана называли глупым за то, что он плохо отвечал на экзаменах или не мог запомнить с сотого раза фамилию знакомого, это его не задевало — против правды не попрёшь.

Но сейчас... Сейчас он просто ПОВЕРИЛ словам другого человека, пропустил его боль через себя и проникся ею. А этот человек так бесстыдно плюнул прямо в его раскрытую навстречу душу. От обиды и негодования Кана аж замутило:

— Скользкая гадина! Мажор недобитый! Я тебя... а ты... ты...

И не находя достойных своего возмущения слов, Кан отчаянно ринулся с кулаками на здорового парнягу абсолютно не его весовой категории.

Тин с трудом, но поймал карающий кулак почти у самого своего подбородка. Сжал так, что захрустели пальцы. Кан скривился, жалобно вскрикнув.

Тин мгновение ошеломлённо вглядывался в растерянное, обиженное, почти плачущее лицо. И что-то понял:

— Спасибо.

Нет, этот гад мажорский просто издевается!

— За что, на хрен, спасибо то???

Тин усмехнулся, ослабил хватку, не выпуская, однако, руку противника, сказал с подковыркой, с издёвкой (только над кем была эта издёвка, он и сам не знал):

— За то, что беспокоишься.

Ух, как зачесался у Кана побелевший в хватке мажора кулак:

— Да кто о тебе будет беспокоиться? Только дебил какой-нибудь!

И не зная, как ещё можно выразить негодование, Кан совершенно по-детски показал мерзкому наглецу язык, вырвал из захвата свой сплющенный кулак и, сверкая глазами и пятками, помчался к умиротворённо пирующей в одиночестве за столиком сестре.

А Тин остался стоять на месте, провожая пышущего гневом парня задумчивым взглядом.

Он прошёл сейчас по тонкому льду, сказал правду... и тут же отказался от своих слов... а этот парень его... пожалел... так странно... глубокие глаза, опушённые ресницами, а в них жалость... такая... необидная... Тин чувствовал, что необидная. Этой жалости хотелось поддаться, открыться, довериться... Но было ли это по-настоящему? 

Жизненный опыт давно отучил Тина доверять кому бы то ни было. Почему же хотелось, чтобы на этот раз его житейские привычки дали сбой. Тин хотел, так хотел довериться... но ведь это глупо.

Я назвал его глупцом. А сам веду себя не лучше...

Он тяжело вздохнул и отправился обратно к столу. Достойная сестрица Лимон выболтала ещё далеко не все семейные секреты. А терпения у нашего героя было тренированное...

...