LBC- Параллельная реальность//Глава IX - Легко ли делать счастливым?(ч. первая)

Эта глава далась мне каким-то невероятным напряжением. Всё было против - и жизнь, и техника. Безумные технические проблемы прямо в момент завершения главы словно говорили - Никому это не нужно, не трать время.Но я в очередной раз поняла, что пишу я потому, что не могу этого не написать. Что я люблю своих героев и думаю о них постоянно. Проигрываю сцены в голове каждый вечер, начитываю их на диктофон, потом записываю - и опять отказываюсь.И даже если их некому или неинтересно читать, я всё равно не могу их бросить. И даже думаю уже о них же лет через 10, какими они будут, будут ли вместе.Короче, я вам, как читателям, получающим в час по чайной ложке, очень сочувствую. И не буду удивлена, если вы давно нас с ребятами забросили.Но я их не брошу.На ролик времени не хватило - хочу вставить свой кусок с эротикой, не знаю, как получится.Но тянуть с главой уже неприлично - поэтому я её выкладываю.Приятного прочтения. :)С прошедшими праздниками всех нас.И до следующей встречи.

Страшно... Как же это было страшно...

Поначалу в мучительные дни разрыва с Ледяным принцем, страдая от непонятной ему самому (и легко объяснимой для любого чуть более искушённого человека) тоски и отчаянной злости на стройненькую, хорошенькую длинноволосую, даже не подозревающую ни о чём международницу, по ночам Кан маялся какими-то изощрёнными, яркими эротическими снами, с голым, крышесносно прекрасным Тином в главной роли. Проклятый международник являлся ему, требуя чего-то... неизвестного... стыдного... но невероятно желанного...

После этих снов Кан просыпался измученным, физически разбитым, полным гложущих сожалений и жалости к самому себе. Промаявшись так несколько дней, он-таки заподозрил, в чём причина его ночных кошмаров, и так как наш Канталуп — не только мыслитель, но и деятель в одном и том же осунувшемся лице, то отчаянное решение «переспать» с заср@нцем-мажориком, зародившееся в его мутной от любовной тоски головушке, показалось естественным и единственно возможным.

Желая наработать базовую основу познаний в интересующей его области, он попытался глянуть парочку гей-порно, однако гламурные, накачанные, пыхтящие друг на друге мужики не вдохновили нашего неопытного адепта радужной любви на дальнейшие исследования.

Следующим шагом в подготовке к событию стало посещение форума радужного сообщества, тайным предводителем которого (но что может скрыться от острого глаза Канталупа Прозорливого?!) являлась его любимая сестричка Лимон. Там наш герой, ведомый жаждой познания, отрыл подробную статейку про «первый гейский раз».

Стиль опуса был сухим, почти медицинским, без малейшей эмоциональной окраски, и Кану такое зашло. С любопытством естествоиспытателя он изучил представленный материал (его преподы были бы крайне впечатлены открывшимися внезапно талантами исследователя их студента-раздолбая. Вот что значит личная заинтересованность в предмете! 😊).

Представив в общих чертах течение интересующего его процесса, в тонкости и детали наш радужный неофит вдаваться не стал. Измаявшись вдали от этого ледяного паршивца, которому, похоже, было очень комфортно в его гордом одиночестве, мартын принял «самое решительное из всех решений». Надо просто это сделать. И всё. В конце концов, предмет его мечтаний наверняка гораздо более продвинут в интересующей его сфере.

Он ведь сам предложил встречаться. Значит, сам знает, что там и как надо вставлять. Не маленький. Пусть берёт на себя ответственность!

Чётко задав желанную цель, Кан определил себе также и срок её достижения: победа команды в футбольном чемпионате универа показалась ему вполне подходящей вехой для перехода на радужную сторону.

И так активно занялся приближением своего триумфа, что ни на что другое сил больше не оставалось, напрягая своей целеустремлённостью даже беспощадного кэпа футбольной команды. Приходя вечером после многочасовых изматывающих тренировок, он падал в кровать и засыпал раньше, чем голова касалась подушки. И никакие Прекрасные принцы уже не могли нарушить целомудренность его мертвецкого сна.

Ибо основная сила нашей любимой мартышки именно в этом. Вижу цель — не вижу препятствий. 😊

Проигрыш в матче обрушился на него совершенно неожиданно и оказался столь болезненным, что Кан просто потерял себя от крушения всех затаённо лелеемых надежд. Поток горько-солёных слёз, хлещущих из глаз и прокладывающих жгучие ручьи по горящим щекам к искусанным губам, лишь в малой степени отражал пучину, в которую погрузилась его страдающая душа.

Приход к раздевалке Тина показался невероятным чудом, незаслуженным и оттого ещё более волшебным. От захлестнувшей его радости Кан был готов отдать высокому парню, ласково обнимавшему его дрожащие от рыданий плечи, всё — сердце, почки, потроха, душу... Всё, что высокий заср@нец пожелает от него получить.

Признание в любви вырвалось, легко преодолев сковывавшие Кана ранее смущение и неуверенность, опалив его диким стыдом и радостью преодоления.

Не сразу Кан понял, что надменный мажорик на его лепет отреагировал как-то... не так. Слишком спокойно и сдержанно... Можно даже сказать, хладнокровно. Нет, он, конечно, обрадовался... засиял своей неожиданной и оттого ещё более удивительной мягкой улыбкой, меняющей всё лицо и расцветающей снежинками в узко вырезанных глазах.

Но само объятие международника помнилось нашей мартышке... каким-то... братским, что ли. Счастливый тем, что справился с поставленной перед собой трудной задачей, Кан с облегчением привалился к тёплому боку, благодарный за нежность и участие, но внутри него почему-то зашевелился странный червячок непонятного недовольства... Как будто он ожидал чего-то другого... Хотя откуда бы у него, не имевшего никакого предыдущего опыта нежных признаний, вообще могли появиться какие бы то ни было ожидания???

На протяжении всего вечера он хныкал, ныл и капризничал, как балованная девчонка, словно испытывая терпение своего краша, и подлый международник неизменно являл собой образец выдержки, благожелательности и братской, почти отеческой заботы... Именно это нарочито наставническое благожелательство, полное тайной, но от того не менее возмутительной снисходительности, постепенно начинало раздражать мартына, провоцируя на новые и новые закидоны.

Решившись напроситься к мажорику в гости, Кан полагал, что совершенно ясно продемонстрировал свои дальнейшие намерения.

Но и тут этот чёртов Тин повёл себя излишне сдержанно, так что наш герой вообще засомневался как в собственном умении чётко обозначить желаемую переговорную позицию, так и в когнитивных способностях (и даже в их принципиальном наличии) у партнёра по соглашению.

Тин вёл себя, как Пи. Не меньше, но и не больше.

Провокационное требование «переспать» мартын выкрикнул на парковке скорее от отчаяния, чем из реальной потребности провести означенный ритуал в текущий момент. Просто он больше не мог выносить снисходительно-братской благожелательности, которой окружил его в этот вечер мерзкий мажорище.

И, добившись своего, тут же успокоился, решив не заморачиваться и предоставить старшему товарищу организацию мероприятия на высоком, достойном обоих участников уровне.

И пребывал в спокойствии до того самого момента.

Однако, когда настала пора переходить от теоретизирования к конкретным действиям, храбрость нашего мартына немного подвела.

Доблестно выпятив плотно спрессованные губы, он сжался в тугую пружину, с затаённым ужасом ожидая дальнейших шагов мажора... растерянного на самом деле ничуть не меньше его самого.

«Давай сделаю тебя счастливым»...

Сказать-то это было легко.

Оторвавшись от горячего, сухого рта, целомудренно ответившего на его вопрошающий поцелуй, молодой господин Метханан в совершенно аналогичном ужасе завис, глядя на лежавшее перед ним худенькое мальчишеское тело. Теоретически секс с парнем ничем особенным не отличается от гетеросексуального акта. Те же руки, ноги, туловище... Одна незначительная лишняя деталька... и парочка недостающих... только и всего...

Он неуверенно провёл ладонью от плеча вниз по гладкой, плоской груди, чуть задев мягкий, абсолютно не возбуждённый коричневый сосок. Раз... другой... с отчаянием понимая, что к дальнейшему он просто не готов...

Непредвиденные кульбиты судьбы застали нашего Ледышку врасплох.

Только сегодня утром он терзался сомнениями, сумеет ли когда-нибудь примириться с гордой мартышкой.

Потом страдал на стадионе, сопереживая столь далёкой от его интересов игре как чему-то близкому и необходимому, будто сам лично был её участником, бегал по полю и с ужасом смотрел на финальные цифры на табло.

Потом обнаружил рыдающего мартына, и от пронзительного сострадания сам с трудом удержался от слёз.

Потом ужасно обрадовался неожиданному признанию зарёванной мартышки и с того момента растворился в нежности, парил в воздусЯх, утирал слёзки, кормил, окружал практически отеческой заботой... до тех самых пор, пока не услышал это дикое, абсолютно нелепое, свалившееся с неба на голову и выбившее из только-только устаканившегося равновесия предложение «переспать».

Недоумение, насмешка, скрытый гнев, стёб, неожиданно цапнувшая его ревность — его штормило от одного состояния к другому с десятибалльной яростью, и он лишь пытался взять себя в руки, пытался выработать подходящий алгоритм действий... и не преуспевал... чёртова мартышка крушила все установленные Тином внутри себя рамки.

И вот итог — он застыл перед распростёртым под ним на тёмной простыне белым мальчишеским, подтянутым, спортивным телом — и никакие эротические фантазии, сильно мучившие его по ночам в последнюю неделю, не приходили на ум.

Всё было по-настоящему, реально, но так несвоевременно, так неожиданно... Растерянность и внезапно обнаружившаяся застенчивость сковали Его Ледейшество толстой непробиваемой бронёй.

— А? — Кан, почувствовав, как отстранился от него хозяин постели, вновь распахнул глаза — и от странного выражения лица мажорика, от его холодных, нечитаемых глаз внезапно сам похолодел, почувствовал, как морозные мурашки пробираются по всему телу, словно вьетнамские партизаны, и вдруг ужасно застыдился.

Он вскинул руки, судорожно прикрывая грудь, показавшуюся ему почему-то слишком голой и... неправильной:

— Чего вылупился? Не нравлюсь? Думаешь, сисек не хватает? — сердито выдал он, и Тин, с трудом выныривая из своих тяжких раздумий, озадаченно уставился в напряжённые глаза под нахмурившимися бровями.

— А?

— Говорю, моих сисек тебе, похоже не хватает, — скрывая под грубостью мучительную неловкость, рявкнул мальчишка, — мацать не за что... У тебя вообще парни до меня были?!

Не в бровь, а прямо в глаз! Чёртова мартышка!

Шокированный этой беспардонностью, Ледяной принц захлебнулся ответом, побледнел, ошарашенно буркнул:

— Ты первый.

— Так ты тоже у меня первый. Вообще первый. Вот и займись делом...

Во всех смыслах это был упрёк... справедливый упрёк... Тин мысленно отвесил себе пощёчину.

— Всего мне хватает, — резко бросил он, обрывая неловкий разговор... — Ты вот что. Переворачивайся на живот.

И легко крутанул гибкое спортивное тело под собой.

— Ай!

Совершив незапланированный переворот, наш мартын тут же проклял себя за длинный язык, испуганно сжался и жалобно проблеял, боясь повернуть голову к нависшему над ним парню:

— Уже приступаешь?

— Ага, — свирепо бросил Тин, угрожающе разминая руки и решительно опускаясь на бёдра мальчишки, прижав их к кровати.

— А ты не будешь разве сначала... — залепетал было перепуганный Кан, пытаясь остановить стремительное развитие событий, но...

Тин обрушил на его спину сильные, ухватистые руки.

Длинные аристократические пальцы мягко взъерошили пряди влажных волос на затылке, пробежались по шее, ласково огладив её, и поползли вниз... вдоль позвоночника... плотно проминая цепочку позвонков, бережно разглаживая крылышки лопаток, энергично растирая напряжённые, уставшие мышцы... всё ниже... и ниже... скользя к пояснице, намертво перекрытой широкой резинкой мартышкиных боксеров.

Доползя до этой полоски, пальцы замерли, не осмеливаясь пересечь заповедную границу, и легко, ласкающе заскользили обратно, вверх, гоня по обнажённой спине приятные волны тепла.

— Аааа... вот ты что... — облегчённо вырвалось из глотки обрадованного неожиданной передышкой мартына. — Это ты, засра@нец, хорошо с массажем придумал... Валяй!

Футболист зажмурился, готовно растёкся по постели, и руки Ледяного принца уже уверенно двинулись дальше, даря ему новые ощущения.

Вообще помассировать друга в раздевалке Спортивки — вполне рутинное занятие, неотъемлемая часть футбольной тренировки. Кроватей там, конечно, не предусмотрено, но, сидя на лавочке, размять другу уставшие плечи, руки, икры — дело привычное и ничуть не странное. Кан и сам часто выступал как в роли массажиста, так и клиента, поэтому от осознания невинности знакомой процедуры и явной задержки более продвинутой программы знаменательного вечера он выдохнул, расслабился и потихонечку стал наслаждаться процессом.

Мажору, удобно устроившемуся на мартышкиных бёдрах, активная роль в подобном действе была в новинку, но сам он любил полежать под руками профессиональных массажистов, поэтому, вспоминая их движения, довольно ловко применял теоретические знания на практике.

Оба немного успокоились и занялись делом: мартын ловил кайф, отдыхая после тяжёлого дня, а молодой господин заботливо, тщательно растирал мускулистую спину, сведённые, зажатые мышцы шеи, рельефные, несмотря на общую жилистость и кажущуюся хрупкость, руки и плечи.

Некоторое время в комнате царила тишина, практически ничем не нарушаемая.

Руки скользили... жали... тёрли... пощипывали... вновь скользили...

Вверх... вниз... вверх... вниз... По красиво очерченным плечам... по чёткому треугольнику спины... по проступающим рёбрам...

Действо захватывало Тина всё сильнее и сильнее, возбуждение волнами ошпаривало скулы, в глазах разгорался тёмный огонь, а пальцы начали нетерпеливо подрагивать. Каждый раз, добегая до широкой резинки смешных, задорно розовых, почти девчачьих мартышкиных труселей, они несмело замирали, робко теребили её, такую притягательную... и замедленно, неохотно отступали, не смея проникнуть дальше, не решаясь перевести спортивно-оздоровительное мероприятие в другую плоскость.

И раз за разом это отступление давалось нашему массажисту-любителю всё с большим напряжением.

Гладкость белой кожи под разгорячёнными подушечками пальцев вдруг стала ощущаться болезненно ярко ... изменилась даже манера движения... словно кошачьи лапы когтили доверчивую спину мягкой пульсацией, томительно сладко отдающейся в груди и внизу живота, нетерпеливо требуя спуститься ниже, пересечь установленную самому себе неприступную границу... стиснуть не подозревающие о нависшей над ними опасности обтянутые розовой тканью упругие холмики мартышачьей задницы.

Сердечный ритм зачастил... дыхание потяжелело... в домашних штанах на голое тело горячо вспух временно забаненный, но вообще-то полноправный участник мистерии...

Хочу... хочу... хочу... я его хочу...

Обжигаясь стыдом за то, что в мыслях нарушает приватность мартышкиного тела, Ледяной принц уже сознательно ласкал Кана, наслаждаясь каждым прикосновением. В висках стучало, а пересохшие губы беззвучно шептали эти слова, не давая им прозвучать в напоённом прохладой кондиционера воздухе спальни. Все ночные грёзы последних дней, никак до этого не шедшие на ум, внезапно всплыли в его воспалённом мозгу, но к явившимся ему в горячечных снах экспериментам даже он сам, не говоря уж о невинной мартышечке, был пока не готов.

Он с трудом удерживал себя на расстоянии, мужественно борясь с обуявшим его нестерпимым желанием впиться губами в призрачно опушённую гибкую флейту позвонков...

Расслабленный мартын, доверчиво раскинувшийся на кровати, до поры до времени не замечал опасных перемен в состоянии своего персонального массажиста. Однако невидимые флюиды, распространяемые владельцем постели, добрались, наконец и до самых непробиваемых пофигистов, и наша мартышка внезапно диагностировала у себя неожиданные ощущения. Мирные, привычные, долженствующие быть абсолютно невинными прикосновения почему-то стали восприниматься как-то... не так...

Показалось ему вдруг, что от сильных аристократических пальцев по всему телу бойко расползаются странные огненные змейки, проникая сквозь рёбра внутрь, заставляя мерно стучащее сердце сбоить и порождая где-то в животе и пониже ритмично пульсирующий болезненный огонь, плавящий всё внутри в сладко-горячо-желейную массу.

А ещё... ещё мартын-младший словно взбесился...вздымаясь и болезненно натягивая ткань любимых труселей.

Застеснявшись внезапного стояка, стремясь скрыть его от деловитого и, как ему казалось, хладнокровного партнёра, Кан закусил губу, плотно зажмурился и начал бормотать про себя считалочку-выручалочку, всегда помогавшую ему сосредоточиться перед выходом на поле или экзамен.

Однако его явное напряжение не осталось незамеченным. Мажор, сам дичая от лавинообразно нарастающего желания, не удержался, порывисто нагнулся и впился голодным поцелуем между лопаток.

― Ай!

Парней закоротило. Будто шаровая молния проскочила между ними, крупная дрожь прошила Кана, а Ледышка, заметив это, вдруг хрипло засмеялся, замер на секунду... медленно достиг пальцами так строго соблюдаемой им границы... и чуть скользнул ими под тугую резинку...

Мартын застыл и даже дышать перестал... А коварный мажор, словно ничего не замечая, продолжил массаж. Руки опять взлетели вверх, к шее, и щекочущим водопадом покатились вниз вдоль позвоночника, теперь уже целенаправленно пересекая границу и бесстыдно заныривая глубже под мягкую розовую тряпочку.

— Ахххх...

Кан вскрикнул, неуверенно протестуя против беспардонного вторжения на суверенные территории, и тут же, противореча сам себе, не умея противостоять странному, властно охватывающему его стремлению, круто прогнулся в пояснице, сам подставляясь под наглые пальцы.

И хитрый агрессор, словив с лёту намёк, осторожненько зацепил ногтями утратившую свою колдовскую неприступность резинку и потянул её вниз, оттягивая, медленно обнажая верхнюю часть небольших, но пухлых футболистских булочек с умилительными ямочками на пояснице... восхищённо провёл ладонью по этим ямочкам... и робко двинулся ниже, к влажной прогалине.

— НЕТ!

Короткий вопль, рывок — и граница, отделяющая доступную зону от тайн райского сада, была стремительно восстановлена.

Решительно отвергнутый, Тин растерянно замер, прижав к груди руки.

Оооо. Это было... НЕПОВИНОВЕНИЕ... неповиновение Ледяному принцу, Великому и Ужасному...

И такое неповиновение никак не могло быть дозволено. На лицо мажора выползла кривая, жестокая усмешка.

Значит, принцесса решила покапризничать... хочет, чтобы её уговаривали... Принято...

Тин вдруг тяжело навалился на распростёртое под ним тело и одним текучим движением перевернулся на спину вместе с ним. Кан распластался на нём в позе морской звезды, с выпученными от неожиданности глазами, плотно прижатый левой рукой к горячему, обжигающему телу Ледышки. Попытался было освободиться...

— Лежааать... — хриплый шёпот ворвался в ухо, царапнув наждачкой по обнажённым нервам, и мартын неловко замер на широкой груди мажора, вытянув руки по швам, ошпаренный ощущением шёлковой гладкости кожи своего импровизированного ложа.

Тин тоже застыл. Ему казалось, что с него содрали кожу, что мартын приник не просто к его груди, а к самим оголённым нервам, к тяжело бухающему, заходящемуся в горячечном ритме сердцу. Он коротко, судорожно вздохнул... отчаянно храбро скользнул ладонью вниз по порывисто вздымающимся рёбрам, не веря, что делает это, замер всё на той же пресловутой границе... на которой ещё можно было остановиться, перевести всё в шутку, в обычную дружескую борьбу... и, холодея от ужаса, двинулся ниже, не проникая под ткань, поверх запретного места, к которому толкало его руку что-то повелительное внутри него... Затаённо ахнул, когда под его рукой это запретное стремительно, вызывающе вспухло, мучительно запульсировало, нетерпеливо содрогаясь, словно выпрашивая ласку. И это было... правильно...

Удовлетворённый, высокомерный мажорский смешок звякнул в воздухе, а Кан, тоже внезапно прекратив ставшее бесполезным тайное сопротивление, не в силах бороться со сжигающим его внутренним огнём, покорно уронил руки вдоль туловища, вжался в тело, на котором его распяли подобно бабочке, пойманной энтузиастом-энтомологом, и жалобно, беспомощно попросил:

— Погладь...

Вновь смешок... надменно-искушающий... ехидно-нежный... Тин наслаждался абсолютной властью, которую он неожиданно приобрёл над этим негодным, измучившим его бесёнком:

― Проси лучше...

― Ну ты и гад... Как лучше?... ― вознегодовал было Кан, но тут же, сдаваясь на дьявольский шантаж небрежно возлегающей на его естестве царственной длани, задыхаясь от нестерпимого, самому ему непонятного желания, заголосил умильным, тонким голоском, от которого у Тина похолодело в животе:

― Кхун'Тииин... господин мой Тинчик... Ну пожааалуйста... пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста... погладь... там...

— Так неудобно... Сними...

Горячее дыхание в воспалённо-восприимчивое ухо, а коварные пальцы, уже не стесняясь, исследуют обжигающую даже сквозь ткань, болезненно пульсирующую крутую выпуклость.

Мартын ожесточённо замотал лохматой башкой:

― Неа...

— Кан, сними...

Пальцы наглели, становясь увереннее, настойчивее, и всё настойчивее обуревало Кана желание подчиниться, но гордый дух свободолюбивой мартышки яростно сопротивлялся:

— Нет... пошёл нахрен...

Пылающие губы обжигали щёку:

— Канталуп... такой упругий... такой горячий... сними... ты же хочешь... сам хочешь... сними...

Этот жаркий, повелительный шёпот. Ему невозможно противиться... Заср@нец мажорский...

Плавясь от внутреннего жара, корчась от стыда, ужасаясь, что слушается надменного гада, мартын послушно взялся за розовую резинку, замер на мгновение... а потом решительно оттянул её вниз, обнажив пушистую нижнюю часть живота и гордо взвившегося, выпущенного, наконец, на волю Кана-младшего:

— Вот.

Он выдохнул это сквозь стиснутые зубы, пялясь, как дурак, на невинного, призывно покачивающегося в воздухе братюню-Канчика, к которому медленно тянулись длинные аристократические пальцы.

Стыдно... стыдно... но как же это необходимо... чтобы рука Ледышки обхватила, наконец, дрожащий от желания член, чтобы сжала его... чтобы сделала что-нибудь со сжигающим изнутри жаром...

Тин, напряжённо наблюдавший за внутренней борьбой своей мартышки, коротко выдохнул, поздравив себя с промежуточной победой, и, подтянувшись чуть выше, сел поудобнее, сжав партнёра в объятиях, чтобы полюбоваться на картину, которая притягивала испуганные взгляды обоих.

Ибо как уже говорилось неоднократно, внезапный каприз Ледяного принца, пожелавшего ухаживать за парнем, не объяснялся никаким предыдущим опытом. Впервые его пальцы тянулись к чужому члену, и предскажи ему месяц назад самый знаменитый провидец подобную перспективу, иначе, чем шарлатаном, наш герой его бы не назвал. Эта картинка ― налитой, чуть кривовато торчащий ствол и длинные, дрожащие пальцы, не смеющие до него дотронуться ― на миг затормозила их продвижение, и изнывающий, нетерпеливый мартын вдруг дёрнул бёдрами, чтобы ткнуться, наконец, в обнажённую Тиновскую ладонь.

Соприкосновение парализовало обоих, и они замерли. На миг.

А потом Ледяной принц, зажав ногами вертлявую мартышку, отчаянно возложил всю пятерню на жадно стремящийся к нему горячий, бугристый, бордовый от прилившей к нему крови мужской ствол. Чужой, но лёгший ему в руку, как родной.

Ахнув, Кан зажмурился, откинул голову на Тиновское плечо и вцепился обеими руками в прочно фиксирующие его бёдра.

Эта покорность, эта открытость, эта безоговорочная сдача — всё это так непохоже на вечно буянящего Кана, и осознание победы ошпарило нашего аристократа приливом смешной, наивной гордости. Он вновь звякнул небрежным, удовлетворённым, мерзким самцовым смешком — и рука заскользила в извечном, знакомом любому парню ритуале.

Тину казалось, что он занимается дрочкой самому себе — так ярко отдавались в нём все движения собственных пальцев. Он точно знал, где надо проскользить легонько, а где нажать, как стиснуть и как ослабить, где можно потеребить, а где пригладить.

Кан, сперва зажавшийся, стыдящийся неожиданно обуявшей его непреодолимой жажды, послушно откликался на умелую ласку, поначалу робко, но потом всё более и более страстно, ритмично подаваясь навстречу крепкому Тинову кулаку. Из груди его вырывались низкие стоны, и эти стоны заводили Тина всё сильнее и сильнее.

Левая рука, обхватившая Кана вокруг груди, то поглаживала, то пощипывала окаменевшие от возбуждения, болезненные соски.

Недаром Тин когда-то обучался игре на гитаре, и сейчас он играл на Кане как на любимом, известном ему до мелочей инструменте, и этот инструмент отзывался на его игру вскриками и вздохами, вцеплялся железной хваткой в бёдра, вжимался обнажённой вертлявой задницей в болезненно ноющий, требующий высокого аристократического внимания пах.

Но на требования своего члена Тин не обращал ни малейшего внимания, полностью отдаваясь ранее неизведанному им удовольствию — дарить наслаждение другому человеку. И он наслаждался... наслаждался своей в данный момент АБСОЛЮТНОЙ властью над непокорным мартыном, наслаждался так, будто они стали единым существом, с единой кровеносной и нервной системой, где всплески удовольствия одного расходились по обоим в равной степени.

Вот в какой-то момент Кан, не выдержав сладкой пытки, потянулся было руками к мартыну-младшему, стремясь достичь пика, но его тут же оборвал повелительный рык:

— Нельзя! Канталуп... руки убрал!

Ёрзая от нетерпения и сердито, тоненько скуля, но покоряясь власти, звучащей в низком голосе, мартын вновь вцепился в ноги Тина, ритмично стискивая пальцы сильнее и сильнее, словно мстя ему за задержку и стараясь поторопить желанный взлёт.

От его ёрзаний в штанах Тина давно уже было тесно до боли, и, не имея сил терпеть дальше, он ускорил движения правой руки, а левой вдруг сильно и болезненно зажал сосок Кана, жестоко ущипнув его.

Этот острый щипок спустил умело натягиваемую тетиву, Кана пронзила жёсткая судорога и...

— Ааааааай! — вырвался пронзительный вопль, и густая горячая сперма брызнула вверх, пятная всё вокруг белёсыми каплями.

— Рррррр, — у Тина потемнело в глазах, и его так и нераспакованная пушка дала ответный залп.

Такого с ним не случалось никогда. Чтобы без прямого воздействия, только от близости и наслаждения другого его самого накрыл бы оргазм, да ещё такой силы, которую он от себя не ожидал. Взрывной экстаз оглушил его, словно дубиной.

С пеленой перед глазами, прорезаемой взлетающими, как фейерверки, звёздочками, уткнувшись в пушистую макушку, прижавшуюся к его груди, вдыхая одуряющий аромат желанного человека, Тин стиснул его до боли, едва слышно шепча пересохшими губами:

— Канталуп... сладкий... мой... мой... только мой...

Но барабаны, молотившие в ушах Кана после его первого НАСТОЯЩЕГО, «взрослого», такого оглушительного и сладкого оргазма, не дали услышать важное для него признание.

***