Глава 30🍀

Изуку не знал, когда он заснул.

Он вздрогнул и проснулся, сбитый с толку незнакомой обстановкой. Ему потребовалось несколько мгновений, чтобы сморгнуть сон с глаз, чтобы узнать гостевую комнату в квартире Айзавы.

Правильно. Теперь он был в доме Айзавы.

Зевок вырвался у него, когда он потер слегка опухшие глаза, морщась от ощущения ушиба. Он дал себе пару минут полежать так, прогоняя последние остатки сна, но усталость вскоре сменилась недоумением, когда он заметил, что свернулся калачиком под грудой одеял в удивительно мягкой постели. Он медленно сел, одеяла упали с его плеч.

Когда я...?

О.

Изуку почувствовал, как его лицо вспыхнуло от смущения. Айзава, должно быть, уложил его в постель в какой-то момент после того, как он заснул на полу.

Изуку закрыл лицо руками и застонал. После попыток убедить Айзаву, что с ним не нужно обращаться как с ребенком, он был уложен в постель после нервного срыва.

Изуку кипел от унижения, пока не почувствовал, что румянец на его щеках спал. В конце концов, оторвав лицо от рук, Изуку выглянул в окно и увидел, что, по-видимому, проспал всю ночь. Раннее утреннее солнце только начинало проглядывать из-за соседних зданий, небо было теплого голубого цвета, а облака были в розовых и оранжевых пятнах.

Он понятия не имел, во сколько заснул, но если судить по боли в теле и туману в голове, то это определенно было больше, чем рекомендованные восемь часов.

Желая проверить время, Изуку полез в карман за телефоном и напрягся, когда обнаружил, что его там больше нет. Прежде чем он успел запаниковать, он увидел, что его телефон лежит на полу рядом с кроватью, подключенный к зарядному устройству. Зарядный кабель был раздражающе коротким, и ему пришлось встать с кровати, чтобы дотянуться до телефона. Его ноги все еще чувствовали слабость, поэтому он решил просто посидеть на полу, прокручивая тревожное количество сообщений, которые он пропустил за последние два дня.

*****

Хитоши:
официально выписан из больницы
не для того, чтобы жаловаться или что-то в этом роде, но больничная еда - отстой

Хитоши:
изуку? ты в порядке?

Хитоши:
космический кадет?

Хитоши:
Серьезно, Изуку, ты в порядке? Послушай, я даже использую правильную пунктуацию, потому что это то, как сильно я забочусь.

Хитоши:
Нэзу сегодня посетил мой дом, чтобы поговорить с моими мамами.
Я полагаю, мы будем жить в общежитиях?
Потребовалось некоторое время, чтобы убедить моих родителей согласиться, но в конце концов они уступили.

Хитоши:
Нэзу сказал, что видел тебя сегодня и что ты, возможно, не отвечаешь на звонки, но так и не сказал почему

Хитоши:
хорошо, я знаю, что сейчас около 1 часа ночи и ты, наверное, спишь, но ты же знаешь, что всегда можешь поговорить со мной, верно?

*****

Изуку дважды прочитал сообщения.

Разве Хитоши не злился на него, хотя это была вина Изуку в том, что он пострадал? В этом не было никакого смысла. Хитоши следовало бы оставить сердитое голосовое сообщение или даже вообще проигнорировать его, а не оставлять обеспокоенные сообщения.

Поколебавшись, Изуку напечатал осторожный ответ и был удивлен, когда Хитоши ответил мгновенно, несмотря на то, что было только пять утра.

*****

Изуку:
Мне так жаль! Я обещаю, я не хотел игнорировать тебя! Ты в порядке? Как заживают твои травмы?

Хитоси:
он отвечает!
серьезно, хотя сейчас я в порядке, просто некоторые боли здесь и там, но я буду жить
...
наверное

Изуку:
Я действительно беспокоился о тебе, так что я рад, что ты в порядке!
Ты обещаешь, что с тобой все в порядке?

Хитоши:
я в порядке, мама, Иисус
, и я тот, кто должен был волноваться
, о чем, черт возьми, ты думал, прыгая перед таким настоящим монстром, как этот?

Изуку:
Мне действительно жаль.
это было глупо, и я пойму, если ты не можешь меня простить.

Хитоши:
1. да, это было глупо
2. о чем, черт возьми, ты говоришь? почему бы мне не простить тебя?

Изуку:
Ты пострадал из-за меня. Мне очень жаль.

Хитоши:
это ты поднял меня на руки и раскачивал, как взбешенный малыш плюшевого мишку?

Изуку:
Нет?

Хитоши:
тогда заткнись.
буквально ни в чем из этого не было твоей вины
, все, о чем я прошу, это в следующий раз, когда ты решишь бросить вызов буквальному птичьему демону из ада, может быть, подумай и, не делай этого?

Изуку:
Мне очень жаль :(

Хитоши:
мои мамы всегда говорили мне думать, прежде чем действовать
, и было бы разумно последовать их совету.

Изуку:
Я так и сделаю, я обещаю.

Хитоши:
хорошо.
и если я решу надрать тебе задницу в следующий раз, когда увижу тебя, потому что ты до чертиков меня взволновал, тогда просто знай, что я думал об этом, прежде чем прийти к такому обоснованному решению

Изуку:
Правильно! Извини!

Хитоши:
на самом деле я не собираюсь надирать тебе задницу, я был саркастичен, но я все равно чувствовал твое беспокойство отсюда
, сейчас я иду спать
, написать тебе позже?

Изуку:
Конечно!
Еще раз прошу прощения.
Спокойной ночи!
Или утра?

Хитоши:
спокойной ночи

*****

Изуку ошеломленно уставился на экран своего телефона. Хитоши не злился на него, по крайней мере, не настолько, чтобы никогда больше с ним не разговаривать. Он почти поверил, что спит, но тепло, которое расцвело внутри него, сказало ему, что это не так.

Тем не менее, Изуку чувствовал, что ему нужно найти способ загладить свою вину перед Хитоши. Мальчик с лавандовыми волосами изо всех сил старался быть добрым и снисходительным к Изуку, не прося ничего взамен. Он пока понятия не имел, как это сделать, но Изуку поклялся себе, что пока они все еще общаются, он будет лучшим другом, который только может быть у Хитоши. Может быть, Изуку мог бы сделать ему подарок? Или, может быть, угостить его кофе? Хитоши продолжал говорить о кошачьем кафе, которое открылось рядом со школой.

Размышляя о том, как он мог бы отплатить своему другу за его доброту, Изуку медленно поднялся с пола, используя кровать, чтобы балансировать на своих наполовину онемевших ногах. Было еще очень рано, но Изуку не хотел снова ложиться спать, не тогда, когда непривычная обстановка квартиры вызывала у него беспокойство. Его дверь, как и следовало ожидать, была полностью открыта, и свет из коридора проникал в его комнату ярче, чем все еще восходящее солнце.

Так тихо, как только мог, Изуку выскользнул из комнаты. Шлепанье ног в носках по ковру смягчало звуки его шагов. Он прошел мимо комнаты Айзавы, дверь которой тоже была приоткрыта, и направился в гостиную.

Изуку поразился тишине. В его квартире всегда был какой-то шум из-за того, насколько тонкими были стены: плач ребенка, лай собак, крики пар друг на друга или рев телевизора. Но здесь тишина оставалась нетронутой в ранние утренние часы, и в ней была чистота, как в нетронутом снегу.

В гостиной все еще было немного темно, но восход солнца бил в окна так ярко, что Изуку мог видеть солнечный луч, просачивающийся сквозь отверстие в одной из штор. Мелкие пылинки танцевали в воздухе под неслышную музыку.

Он, конечно, видел гостиную, когда впервые попал в квартиру, но у него не было возможности как следует осмотреться.

Диван был немного потертым, но не потрепанным. На кофейном столике стояли запачканные кофе подставки, а пульт от телевизора был покрыт легким слоем пыли. Подушки на диване были самыми яркими вещами в комнате: одна была пастельно-желтой, одна - темно-фиолетовой, а другая - небесно-голубой. Несмотря на несовпадающие цвета, они казались странно уместными, когда сидели вместе на темном диване.

Изуку перешел в заднюю часть гостиной, где вся стена была занята черными деревянными книжными шкафами, которые почти достигали потолка. Там было много книг о законах и этике героев, истории до причуд, руководствах по литературному анализу и даже несколько книг о науке, стоящей за причудами. Пальцы Изуку дернулись, чтобы взять одну из книг о причудах и изучить ее, но он не был уверен, разрешено ли ему что-нибудь трогать.

Было также много художественной литературы, в основном исторической фантастики и романов ужасов, насколько он мог судить, но на остальных полках тут и там было несколько безделушек. Там была фотография в рамке молодого Айзавы во время его учебы в университете в окружении нескольких других студентов. Двое из них выглядели странно знакомыми, но он не мог их точно вспомнить. Были ли они все еще его друзьями? Айзава все еще разговаривал с ними?

На одной из полок также были кое-какие канцелярские принадлежности, например, чашка с красными ручками, потертыми карандашами и горстью фломастеров. На другой полке были сложены вместе тетради, папки и несколько папок. Изуку предположил, что папка была полна досье или полицейских отчетов, и, возможно, в одной из папок был список его класса или оценки. Каким бы любопытным он ни был, он не хотел рисковать и открывать что-либо на случай, если у него из-за этого будут неприятности.

Он продолжал обводить взглядом полки, пока его глаза не встретились со знакомым плюшевым котом. Изуку чуть не споткнулся о собственные ноги при виде этого, потому что он знал, что за плюшевый кот, он вручную сшил шарф, который был обернут вокруг его шеи. Он, честно говоря, совсем забыл об этом до сих пор.

Под плюшевым котом, как будто он охранял тайное сокровище, лежала маленькая коробочка. Дрожащими руками Изуку потянулся за плюшевой игрушкой и нежно прижал ее к груди. Пластмассовые глаза уставились на него, пока он играл потертым шарфом между пальцами. Его искусственный мех был таким же мягким, как и в тот день, когда он его купил.

Держа кота одной рукой, Изуку встал на цыпочки, чтобы поближе рассмотреть коробку. Крышка была частично открыта, и то, что он увидел внутри, заставило его отшатнуться назад, пока его спина не ударилась о диван.

Примечания. Зеленые листы. Его зеленые.

Изуку проглотил тяжелый комок, образовавшийся у него в горле.

Айзава сохранил все его записи.

Но…почему?

Изуку осторожно положил плюшевого кота обратно на коробку, устроив так, чтобы все выглядело так, будто он никогда к нему не прикасался.

Он отошел от книжных полок и обогнул диван. Он рассеянно опустился на мягкие подушки, пропитанные ароматом кофе, дерева и слабым запахом чистящих средств. Он закрыл глаза и сосредоточился на диване под ним, на неподвижном воздухе и знакомых запахах, наполнявших комнату.

Воспоминания вспыхнули в его голове, как проектор, воспроизводящий старые домашние видео. Ночные беседы, освещенные светом торгового автомата, тренировки в тускло освещенном заброшенном складе, дискуссии на крыше под звездами, которые были заглушены огнями города внизу.

Грудь Изуку сжалась от боли тоски.

Он скучал по этому. Он пропустил свое время Мотылька, когда Айзава не знал, что у него нет причуд, когда он не знал, насколько он сломлен.

Он скучал по зеленым запискам, которые сменялись желтыми, по вкусу хрустящего яблочного сока, смешанного с ароматом консервированного кофе, по кислым клейким червям, от которых его пальцы покрывались сахарной глазурью, по звуку его потертых ботинок, ударяющихся о крыши, когда он перепрыгивал через переулки, не имея ничего, что освещало бы его путь, кроме лунного света купание в городе.

Он скучал по тем дням, когда он приходил на склад усталый и опустошенный, а Айзава молча корректировал их расписание тренировок, чтобы облегчить урок. Он никогда не говорил герою, что заметил дополнительные похвалы и ободряющие штрихи в его плохие дни, но он заметил.

Изуку не знал, что плачет, пока мокрая капля не упала на тыльную сторону его ладони, напугав его и оторвав от воспоминаний.

Если бы он не был таким бесполезным, то мог бы оставить все это себе. Так почему же он должен был пойти и все испортить? Все, что он сделал, это сделал жизнь всех хуже.

Он потер глаза тыльной стороной ладони, но слезы не прекращались. Его легкие тихо икнули, когда он попытался не нарушать мирную тишину своими рыданиями.

Может быть, это было потому, что он был так погружен в свои мысли, или, может быть, герой просто от природы был молчалив, как призрак, но Изуку не слышал, как Айзава вошел в гостиную. Он не заметил, как герой опустился перед ним на колени, пока не почувствовал, как чья-то рука легла ему на плечо и нежно сжала, вырывая его из раздумий.

“Изуку?” Голос Айзавы все еще был хриплым со сна, грубым, но таким же нежным.

Изуку мысленно проклял себя за то, что разбудил этого человека. Он изо всех сил старался вести себя тихо, но ему следовало бы знать, что его стараний никогда не бывает достаточно.

Ему пришлось еще раз вытереть слезы, прежде чем он смог как следует разглядеть героя. Он был почти ошеломлен тем, какими мягкими были глаза этого человека, когда они смотрели на него. Радужки угольного цвета отражали свет раннего утреннего солнечного луча, пробивавшегося сквозь занавески, и мерцали, как тлеющие угли, гарантируя тепло. Это был тот же обеспокоенный и терпеливый взгляд, которым Сотриголова одаривал его бесчисленное количество раз, когда он был Мотыльком.

У Изуку перехватило дыхание от этого зрелища.

Этот теплый и всепрощающий взгляд, успокаивающая рука, лежащая на его плече, зеленые записки, которые надежно хранились в коробке, охраняемой подаренным плюшевым котом-

Он думал, что Айзава, которого он знал, тот, кого он знал в бытность Мотыльком, ушел и был заменен его строгим классным руководителем. Он думал, что Ластик был добр к Мотыльку только потому, что не знал, что у него нет причуд.

Но, может быть, он ошибался. Может быть, это не Айзава был другим.

Может быть, проблема была в Изуку.

Изуку прикусил дрожащую губу, чтобы попытаться остановить безжалостные слезы, которые жгли его и без того воспаленные, воспаленные глаза. Честно говоря, он даже не осознавал, что делает это, пока Айзава не прошептал: “Будь нежен с самим собой”.

Мягкость, пронизавшая сонный тон героя, только заставила его почувствовать себя еще хуже. Он не заслуживал такой доброты, не после всего, что он сделал.

Не тогда, когда он изо всех сил пытался оттолкнуть этого человека снова и снова.

Изуку склонил голову, чтобы спрятать лицо. Его легкие сжались, когда он сдержал рыдание. Он и так уже слишком много плакал за последние несколько дней, и от этого у него раскалывалась голова. Он чувствовал биение своего сердца в висках, и от этого ему стало немного нехорошо.

Ему отчаянно хотелось исчезнуть, исчезнуть без следа, не оставить после себя ни единого воспоминания о себе. Если бы он мог провалиться сквозь подушки дивана и спрятаться навсегда, он бы это сделал.

Несмотря на все свои усилия стать невидимым, Айзава просунул палец под подбородок Изуку, чтобы поднять его лицо, чтобы их глаза могли встретиться. Теперь зрение Изуку было гораздо более размытым, лицо героя было искажено сквозь пелену слез.

“Ты можешь сказать мне, что не так?” Айзава тихо пробормотал, как будто не хотел нарушать тишину раннего утра.

Изуку потребовалась почти минута, чтобы собраться с силами и слаженно ответить. Его язык казался чужим во рту, и попытка заговорить была чудовищной задачей. Он честно не знал, как ответить на вопрос Айзавы, потому что что не было неправильным?

Все было неправильно. Ему казалось, что весь мир слегка сдвинулся влево, и внезапно даже ходьба превратилась в балансирование, когда одна ошибка могла привести к тому, что он упадет навстречу смерти. Земля под его ногами никогда не была устойчивой, но теперь Изуку ступал по тонкой проволоке, и он не мог видеть, что лежит внизу, если он упадет.

Но это была не вина мира. У каждой плохой вещи, которая когда-либо случалась с Изуку, был один общий фактор: он сам.

Совершенно очевидно, что Изуку был проблемой.

Наконец, надтреснутым голосом, который звучал как звон разбитых чайных чашек, Изуку спросил: “Что со мной не так?”

Он услышал, как Айзава сделал резкий вдох. Рука, державшая его за подбородок, двинулась, чтобы смахнуть все еще текущие слезы. “С тобой все в порядке”, - решительно сказал герой. Его мозолистый большой палец нежно провел под опухшими глазами Изуку, прикосновение было хрупким, сплошные крылья бабочки и вращающееся стекло, как будто Айзава держал в руках что-то драгоценное.

Изуку покачал головой. “Но я ... но я сломлен”, - доказывал он сквозь заикающиеся крики. Почему Айзава не мог понять, что во всех плохих вещах виноват Изуку? Он был сломлен, а сломанные вещи были бесполезны.

Айзава вздохнул, не своим обычным усталым или раздраженным вздохом, а таким, словно воздух был слишком тяжелым, чтобы дышать. Обе его руки потянулись к щекам Изуку, точно так же, как он сделал в тот первый день в больнице. Это был физический акцент, который соответствовал важности его тона.

“Ты не сломлен, Изуку. Тебе больно, ты ранен не по своей вине, но ты не сломлен”.

Нет! Это неправда! Он хотел закричать, но его зубы болезненно клацнули друг о друга, когда новый рыдание сотрясло его тело.

Изуку неуклюже протянул одну руку, схватив Айзаву за рубашку спереди и держа ее так, словно мужчина был якорем, который мог помешать ему уплыть.

“Но... но это так. Я... я сломлен, и я только все разрушаю ”, - в конце концов он икнул.

Айзава замолчал. Он отвел глаза и на мгновение задумчиво нахмурил брови. Он смотрел куда-то вдаль, несмотря на то, что Изуку все еще крепко обнимал его.

Наконец он снова заговорил: “Могу я тебе кое-что показать?” - спросил он, снова прерывая молчание.

Плачущий Изуку дрогнул от внезапной просьбы.

Показать ему что-нибудь?

Изуку на мгновение заколебался, затем, шмыгнув носом, медленно кивнул и разжал мертвую хватку на рубашке мужчины. Айзава встал со своего согнутого положения на полу и направился на кухню. Изуку слабо слышал, как он роется где-то в шкафу, стеклянная посуда сдвигается и звенит, как мягкие колокольчики.

Прошло совсем немного времени, прежде чем Айзава нашел то, что искал, и вернулся обратно в гостиную с черной деревянной коробкой в руках. Изуку был так смущен сменой темы, а также любопытством по поводу коробки, что его слезы, наконец, замедлились. Он вытер глаза скомканным рукавом, когда Айзава сел рядом с ним на диван, поверхность которого слегка прогнулась под его весом.

С той же нежностью, с какой Айзава смахивал случайные слезы Изуку, он открыл крышку коробки, которая стояла у него на коленях, и осторожно достал миску.

Это была черная керамическая чаша с крошечными серыми и белыми вкраплениями. Неровный ободок свидетельствовал о том, что он явно был сделан вручную. Он был бы довольно незаметен, если бы не золотые линии, украшавшие его поверхность трещинами, похожими на расколотый лед. Единственный луч солнечного света поймал золотые потоки и заставил их мерцать, как солнце на поверхности воды.

“Хизаши и Немури, вы знаете их как Сущий Мик и Миднайт подарили мне это в качестве подарка несколько лет назад. Они нашли простую черную чашу, изготовленную продавцом керамики во время новогоднего фестиваля. Но она разбилась прежде, чем они успели отдать ее мне. Айзава передал миску Изуку, который взял ее и осторожно поставил себе на колени. Его большой палец прошелся по золотой паутинке, скреплявшей керамику, ощущая каждый выступ и углубление.

“Немури подумал, что это пустая трата времени, и намеревался выбросить его и купить новый, но Хизаси пришла в голову идея починить его с помощью традиционного метода кинцуги. Итак, вдвоем они потратили недели на то, чтобы собрать чашу по кусочкам, покрыв ее золотистым лаком, и, честно говоря, я предпочитаю, чтобы все было именно так — разбитые осколки были починены руками людей, которые мне небезразличны. Это делает его более личным, а золото только подчеркивает время и усилия, потраченные на его починку ”.

Изуку поднял глаза, чтобы встретиться взглядом с Айзавой. В них все еще был тот отстраненный взгляд, но не тот, который напомнил Изуку о том, когда у него возникло ощущение простора, а как будто Айзава что-то вспоминал, может быть, старое воспоминание.

“Это красиво”, - тихо сказал Изуку, передавая миску обратно Айзаве. Герой положил её обратно в шкатулку и закрыл крышку, как будто пряча драгоценный камень.

“Так и есть.” Айзава поставил коробку на кофейный столик, прежде чем снова посмотреть на Изуку. Отсутствующий взгляд исчез, и явная ярость теперь обжигала его взгляд со всей силой лесного пожара. “Я не думаю, что ты сломлен, но даже если бы ты был сломлен, это не сделало бы тебя менее ценным. Не для меня. Так что позволь мне помочь тебе, малыш. Позволь мне помочь тебе собрать осколки и собрать их вместе. Айзава потянулся, чтобы заправить выбившийся локон Изуку за ухо, как делала его мать, когда говорила ему что-то важное. “Тебе не нужно делать это в одиночку”.

Изуку почувствовал, как его сердце дрогнуло от искренности в его голосе. Он искал хоть малейший намек на ложь или злобу в лице героя, но нашел только честный пыл.

Мир замедлился, и Изуку не смог остановить новую волну слез, которая захлестнула его, обрушиваясь на него с силой, которая угрожала опрокинуть его.

И только тогда Изуку, наконец, нашел слово для того, что он чувствовал. У него было так много эмоций, атакующих его со всех сторон, как шквал пуль, которые усеивали его тело дырами, выплескивая его чувства, как кровь.

Но больше всего на свете; больше, чем гнев, больше, чем печаль, больше, чем разочарование—

Изуку почувствовал страх.

Он был так чертовски напуган. Он боялся попасть в беду из-за того, что был Мотыльком, он боялся, что его отправят обратно к отцу, боялся, что его заберут в детский дом или отдадут в приемную семью, боялся, что его исключат из школы его мечты. Затем, во время нападения на USJ, он испугался, что ему придется смотреть, как Айзава и его одноклассники умирают у него на глазах.

Теперь он был напуган, потому что так много всего изменилось так быстро, и он не знал, что делать. Он не знал, что будет дальше. Облако неуверенности повисло над его головой и последовало за ним, как тень.

И пока он сидел там, плача и дрожа, Изуку понял, что он был в ужасе от ненависти Айзавы к нему. В ужасе от того, что первый человек, который когда-либо относился к нему с хоть какой-то добротой, отвернется от него, потому что он был лишен причуды и сломлен.

Поэтому Изуку попытался оттолкнуть его. Он пытался отделить себя от единственного взрослого, который когда-либо давал ему почувствовать, что его ценят, потому что он чертовски боялся, что его оттолкнут первым. Как бы сильно он ни хотел доверять Айзаве, страх быть отвергнутым, быть брошенным снова и снова сильно перевешивал желание попросить о помощи.

“Мне жаль”, - извинился Изуку сквозь сдавленные рыдания. “Мне так жаль!” Он замкнулся в себе, не в силах больше игнорировать сокрушительный груз своего страха. “Мне очень жаль!”

Знакомые руки обхватили его за талию, и он оказался на коленях у героя. Изуку тут же сжал ткань рубашки Айзавы в кулак побелевшими костяшками пальцев и уткнулся лицом в изгиб шеи мужчины, как будто прятался от всего мира. И, возможно, так оно и было. Может быть, он мог бы похоронить себя там и никогда не выходить, погрузиться в нежную привязанность, которой он так жаждал, потому что он даже не осознавал, что жаждал ее в первую очередь.

“Не уходи!” - взмолился Изуку, его плечо непроизвольно задрожало. “Пожалуйста, пожалуйста, не уходи! Мне очень жаль!”

Грудь Изуку, наконец, раскрылась, обнажив все его уязвимости и страхи, которые он был вынужден прятать глубоко внутри себя, чтобы выжить. Его кровоточащее сердце теперь было полностью обнажено, хрупкое и разбитое, как керамическая чаша Айзавы.

Изуку смутно заметил руку, которая начала перебирать его волосы, осторожно потянув за спутанные кудри и убирая выбившиеся пряди с лица. Его голова была так нежно прижата к груди героя, и он мог слышать ровное сердцебиение мужчины, которое синхронизировалось с его собственным. И прямо над шумом, барабанившим под их ребрами, он мог разобрать тихие слова, нанизанные на карамелизированный сахар, нежные, но сладкие. Вибрация приглушенного голоса Айзавы была подобна звуку огня в очаге, потрескивающего на сухих поленьях с уверенностью, что он согреет всю комнату.

“Все в порядке, я держу тебя”, - пообещал Айзава. “Ты в порядке. Я именно там, где мне нужно быть. Я никуда не уйду, банни.

Изуку почти испугался этого прозвища. Это казалось странным исходить от обычно стойкого героя, но было в этом и что-то знакомое, ностальгическое, как почти забытое воспоминание. Называл ли его так Айзава раньше? Он не мог вспомнить.

Но почему-то это звучало правильно. Это звучало как дома.

И хотя Изуку все еще был напуган, все еще был в ужасе, он растаял на груди Айзавы, свернувшись калачиком так низко, как только мог, и наслаждался теплом своего героя,чьи нежные, но крепкие объятия обещали укрытие от грядущих бурь.

Впервые в жизни Изуку почувствовал себя в безопасности.