Глава 25

Изуку в изумлении пошел домой. Каким-то образом ему удалось сесть в правильный поезд и выйти на нужной станции. Когда он вернулся в свою часть города, был еще полдень, поэтому ему не нужно было так сильно беспокоиться о похитителях или головорезах, прячущихся в тени. В его жилом комплексе было тихо, большинство соседей либо работало, либо все еще спало от похмелья. Шаги Изуку эхом разносились по лестнице, когда он поднимался на каждую ступеньку, его левая нога и колено все еще волновались, несмотря на то, что он исцелился.

Было почти дезориентировано знать, что нападение на USJ произошло только этим утром, но казалось, что прошли недели. Время всегда было странным понятием для Изуку, чаще всего оно ускользало так быстро, что он задавался вопросом, есть ли у него причуда манипулирования временем. Были и другие моменты, когда время тянулось так, как будто застряли шестеренки часов.

Изуку в настоящее время имеет дело с первым сценарием. Он открыл дверь своей квартиры-студии и рухнул в кресло за своим маленьким обеденным столом. Он поклялся, что просидел там меньше пяти минут, просто чтобы дать отдых своему ноющему телу, но когда он моргнул, в комнате внезапно стало темнее. Через окно он мог видеть, как солнце садится низко в небо, создавая розово-пурпурный водоворот, как акварель, растекающаяся по бумаге.

Изуку хотел запаниковать из-за потери времени, потому что у него не было воспоминаний о том, как он проводил буквально часы, просто сидя в кресле. Он знал, что не заснул, и не помнил, чтобы ни о чем думал; это было так, как будто его разум только что отключился.

Ему хотелось запаниковать, но он этого не сделал. Он не мог.

Каждое чувство, каждая эмоция, которую он мог испытать, больше не было для него доступно, отброшено и заменено тревожным чувством онемения. Это была знакомая ему отстраненность, на которую он привык полагаться, но на этот раз она была намного более суровой, чем обычно. Изуку чувствовал себя так, как будто его больше не существует, как будто он уже превратился в призрак еще до своей смерти. Атмосфера спокойствия вокруг него была скорее удушающей, чем успокаивающей.

Но разве он не этого хотел? Разве облегчение небытия не причина, по которой он планировал положить конец всему этому?

Изуку потер глаза кулаками. Да, это было то, чего он хотел, но он хотел, чтобы обещание свободы было чувством отсрочки, а не просто мирской задачей без каких-либо эмоций.

Он встал со стула на слабых ногах. Ему пришлось опереться на стол, чтобы удержаться, прежде чем он восстановит равновесие. Если он хотел осуществить свой план, то, вероятно, было бы лучше сделать это, пока он ничего не чувствовал. Было бы меньше шансов сдаться в последний момент.

С мысленным списком, подготовленным в его голове, Изуку принялся за работу. Он схватил металлический мусорный бак из-под раковины и наполнил его оставшимися блокнотами для анализа героев. Все записные книжки, которые у него были, когда он был моложе, были уничтожены либо его отцом, либо Каччаном. И, как и те старые записные книжки, его новые были столь же легковоспламеняющимися, легко воспламенялись после того, как он бросил в консервную банку зажженную спичку. На этот раз он был благодарен, что в комплексе нет пожарной сигнализации. Он приоткрыл окно, чтобы немного проветрить дым, и пока его записные книжки горели, Изуку приступил к следующему заданию.

Он решил не писать письмо Хитоши. Не только потому, что туман окутал его мозг, заставляя его мысли сомневаться, но и потому, что он сомневался, что Хитоши когда-либо захочет услышать от него снова, не после того, как Изуку так сильно подвел его в USJ. Нет, было бы лучше, если бы весь мир просто забыл о самом существовании Изуку.

Следующим шагом было переодеться в его изодранный костюм героя - только тогда он понял, почему люди в поезде бросали на него странные взгляды - в его любимую толстовку с капюшоном. В отличие от остальной его темной одежды, его любимая толстовка с капюшоном была ярко-желтого цвета, сделанная из самой мягкой ткани. Это было единственное, что у него осталось от прошлой жизни. Толстовка была огромной для Изуку, когда его мать впервые подарила ему ее, и даже с теми несколькими дюймами, которые он вырос с тех пор, он все еще плавал в ней. Он ненавидел тот факт, что все это неизбежно будет залито кровью, но он хотел чувствовать себя максимально комфортно в свои последние минуты.

Переодевшись в свою отвратительно яркую толстовку с капюшоном и какие-то штаны для сна, которые у него были, Изуку зашаркал в ванную, чтобы схватить свое последнее неиспользованное лезвие. Оно все еще было в пластиковой упаковке, сохраненный и нетронутый именно для того, чтобы высохнуть, когда придет время.

Наконец, когда тлеющие угли его блокнотов полностью потухли, его любимая толстовка с капюшоном упала на колени, и с успокаивающим весом лезвия в его ладони, Изуку чуть не рухнул на свой футон. Он свернул одеяла вокруг себя, пока не образовалось нечто вроде гнезда, а затем в изнеможении провалился в постель.

Изуку был… разочарован. Он ожидал что-то почувствовать; ожидание, печаль, облегчение, но все, что осталось, было ледяным онемением. Он знал, что таким образом он не изменит своего мнения из-за страха, но на этот раз он жаждал отсрочки горячих слез. Ему хотелось кричать, рыдать и трястись. Он хотел почувствовать, как осколки стеклянных столбов, которые так долго удерживали его, наконец, разбились. Изуку хотел обрушиться на себя, чтобы почувствовать удовлетворение от вбивания металла в плоть, чтобы облегчить боль.

Но вместо этого он был усталым и опустошенным.

Он вздохнул. Это не имело значения. Он не мог повернуть назад. Он сбежал из UA, не сказав никому из сотрудников и не дожидаясь разговора с детективом. Кто-то, несомненно, заподозрит его внезапное отсутствие. Кто-нибудь найдет его, детектив допросит его, и его самые тщательно охраняемые секреты станут известны миру. Его исключат из школы или арестуют, либо, если ему повезёт, отправят в детский дом. В любом случае, он не переживет ничего из этого, и мысль о потере того небольшого контроля, который он имел над своей жизнью, пугала его.

Даже если он передумает, даже если он положит клинок, чтобы прожить еще один день, ему больше ничего не останется.

Изуку медленно закатал рукава, протягивая ткань до локтей. Он обнажал руки только тогда, когда порезался, видя их в любое другое время, ему становилось плохо. Шрамы, новые и старые, покрывали его руки градиентом из белого, розового и красного цветов. Некоторые были настолько тонкими, что были почти невидимы, в то время как другие были большими и вздымались, как толстая нить пряжи. Их было так много, что добавление еще двух не могло иметь никакого значения, даже если бы он планировал сделать новые длинные и вертикальные.

Это не имело значения, все это не имело значения. Он так устал.

«Ты сделал все, что мог», - прошептал Изуку про себя, слова, которые никто никогда не сказал ему раньше, «Я горжусь тобой за попытку». И только тогда слезы наполнились его глазами, и Изуку это приветствовал. Он слышал, как его стеклянные колонны трескаются все чаще и чаще. Стоит бросить в них один-единственный камешек, и они обязательно упадут.

Глубоко вздохнув, Изуку поднес кончик бритвы к своему запястью и наклонил его вниз. Он медленно вонзил его в кожу, желая почувствовать укол. Какое-то время он просто сидел с неподвижным клинком. Самая маленькая струйка крови в месте соприкосновения металла с плотью была единственным признаком того, что у него сломана кожа. Все, что ему нужно было сделать, это сдвинуть его до локтя.

Разве он не этого хотел? Так почему он колебался?

Единственная слеза скатилась с переносицы и упала ему на колени. Его лицо чесалось от щекотки, но он не двигался, не мог. Если он двинется сейчас, то потеряет импульс, свою храбрость.

Изуку сделал последний дрожащий вдох, напряг его руку и закрыл глаза.

Крепкий стук донесся эхом от деревянной двери. Звук, такой громкий по сравнению с предыдущей тишиной, напугал его, и его рука соскользнула. Лезвие скользнуло по его руке, оставив длинный, но неглубокий порез, едва ли имитирующий то, что он собирался сделать. Маленькие красные бусинки поднимались из раны и стекали по его руке, но кровоточил не больше.

Этого было недостаточно.

Снова раздался стук, отбрасывая Изуку обратно в его собственное тело, ощущение плавучести, которое было раньше, сменилось острым, ясным, ужасом.

«Мидория». Приглушенный, но ужасающе знакомый голос раздался с другой стороны двери, и сердце Изуку упало ему в живот, как камень.

Айзава.

Изуку уронил бритву и спрыгнул с футона. В панике, пытаясь выбраться из постели, Изуку ударился бедром о стол, и его деревянные ножки громко царапались об пол. Он замер и затаил дыхание.

Какого черта здесь был Айзава? Он должен был быть в больнице, не  в этой части города и уж точно не за дверью Изуку. Может быть, Айзава не слышал, как движется стол. Возможно, если бы Изуку промолчал, герой просто сдался бы и ушел.

Верно?

«Если никто не ответит, у меня есть ордер на обыск дома».

Блядь.

Дерьмо.

Хорошо.

Изуку прикусил щеку изнутри, пока металлический привкус крови не коснулся языка. Ему нужно было думать, ему нужно было двигаться.

Он поспешно стянул рукава своего худи и бросился к двери, остановившись, когда его рука зависла над дверной ручкой. Изуку думал, что его сердце разорвется от того, как быстро оно бьется, и, честно говоря, он бы не расстроился, если бы это случилось.

Изуку втянул воздух, схватился за ручку и приоткрыл дверь.

Несмотря на то, что он уже знал, что это Айзава по ту сторону двери, Изуку все еще был шокирован, увидев его там. Это было невероятно неправильно. Квартира Изуку всегда была отделена от других аспектов его жизни. Это было так далеко от его личности, как Мотылек, и еще дальше от его личности как студента UA, поэтому видеть Ластика, его классного руководителя, стоящего за пределами своего дома, было все равно, что видеть кита в лесу. Это просто не казалось естественным.

«Айзава-сенсей», - пропищал он, по крайней мере, на десять октав выше обычного.

Руки героя были скрещены на груди, а подбородок уткнулся в шарф для захвата. Он выглядел так же устрашающе, как обычно.

«Мидория», - сухо приветствовал он.

Изуку не мог не съежиться под его темным взглядом. Это заставляло его чувствовать себя скованным, хотя герой не двигался. «Что-что ты здесь делаешь?»

Если Айзава заметил его более сильное, чем обычно, заикание, то мужчина этого не заметил. «Я пришел проверить тебя».

"Зачем пришёл?"

Айзава приподнял бровь и недоверчиво посмотрел на него. "'Зачем придешь'? Малыш, ты был ранен во время нападения злодея сегодня, - объяснил он с раздражением, как будто Изуку волшебным образом забыл об утренних событиях. «Ты должен быть отдыхать в лазарете, пока Recovery Girl не даст тебе разрешения, но ты взял на себя ответственность просто уйти, никому не сказав».

Изуку вздрогнул от слов мужчины. Ой.

«Но даже тогда это не единственная причина, по которой я здесь».

Изуку почувствовал, как у него сжалось горло. "Ой?" - прохрипел он.

«Вы можете не знать, но после инцидента, подобного нападению злодея сегодня утром, протокол UA должен информировать родителей каждого участвующего ученика», - Изуку слышал, как его сердце стучало в ушах, - «Но когда мы пытались связаться с твоим отцом с номером, указанным в твоём личном деле ученика, линия была отключена ».

Изуку охватило неподдельное удивление. Номер телефона, который он предоставил, определенно был номером его отца, по крайней мере, в последний раз, когда он проверял. С другой стороны, они переписывались только по электронной почте последние пару лет, поэтому было возможно, что номер его отца был отключен на какое-то время.

"Ой! У моего отца недавно появился новый номер телефона, и он, должно быть, забыл сообщить об этом школе? » Изуку объяснил, но это больше походило на вопрос. Никогда в жизни Изуку не хотел, чтобы пол просто открылся под ним больше, чем в тот момент. Может, это выплюнет его на другой конец света. Он всегда хотел побывать в Бразилии.

Айзава прищурился. «Хорошо, допустим, я тебе верю. А как насчет отключенного номера экстренной связи?

Изуку моргнул. Хорошо, это было на нем. Он просто набросал случайный телефонный номер и надеялся на лучшее. Было очевидно, что Айзава знал, что у него нет ответа, поэтому герой решил сменить тему.

«Твой отец дома?» - спросил Айзава, хотя Изуку мог сказать, что герой чертовски хорошо знал ответ.

«Он все еще на работе», - сказал Изуку, пытаясь скрыть панику в голосе. «Я ... я попрошу его позвонить в школу, как только он вернется домой».

Пожалуйста, оставьте, пожалуйста, оставьте, пожалуйста, оставьте.

Герой промычал. «Я не против подождать его внутри».

"Нет!" Изуку сказал намного громче, чем хотел. «Я имею в виду, это нормально! Это был долгий день, и я уверен, что вы все еще восстанавливаетесь после нападения, и ...

А Айзава полностью проигнорировал его. Несмотря на протест Изуку, герой протиснулся мимо него через дверь. Изуку был бы в ярости, если бы не был так шокирован.

Шок очень быстро превратился в ужас, когда он понял, что Голова-ластик теперь входит в его квартиру. Его маленькая однокомнатная квартира, которая разваливалась по швам. На прилавках валялись сломанные кухонные приборы, его мини-холодильник оставался отключенным, потому что скоропортящиеся продукты были дорогими, школьные работы валялись на его шатком деревянном столе, и было почти невозможно игнорировать залитый водой потолок. Очевидно, это была дешевая квартира для одного.

Изуку мгновенно наступил на пятки своему учителю, миллион отговорок был готов на кончике его языка.

«П-прости за беспорядок! Я знаю, что она маленькая, но мы не самые богатые. Я имею ввиду, мы в порядке! Мой папа очень минималистичный человек, и он много работает. Не то чтобы его никогда не было дома! Мы просто ... Я ... Изуку продолжал бродить, пока не заметил, что Айзава больше не смотрит на него. Нет, глаза героя были прикованы к другому. Изуку медленно проследил за взглядом учителя, пока тот не достиг его футона, но его внимание привлекла не грязная постель.

Его лезвие, по краю которого все еще оставалась свежая кровь, лежало на грязно-белых простынях. Капли, которые когда-то были малиновыми, начали переходить в красно-коричневые.

Его неустойчивое сердце внезапно остановилось в груди и

Изуку

Столбы

Расколотый.

Осколки стекла застряли в его горле и заполнили легкие, делая каждый вдох мучительным. Он прижал дрожащие руки к груди, как будто это уменьшило бы панику, потому что внезапно это было все, что Изуку мог почувствовать. Паника и боль, и, о боже, он не хотел ломаться.

Изуку хотел развалиться в последний раз, но он хотел остаться один. Вместо этого он рушился перед своим учителем, перед Ластиком, и как бы сильно Изуку ни кусал нижнюю губу или не хватался за его извивающуюся грудь, это не остановилось. Он отчаянно пытался собрать остатки своих стеклянных столбов, пытался соединить их вместе, но их острые края вонзились глубоко в его кожу, и части продолжали разваливаться в его окровавленных руках.

Он был так близко, что практически задел кончики пальцев смерти, прежде чем его безжалостно схватили, и это было несправедливо ! Этого не должно было случиться!

Изуку переместил трясущиеся руки к волосам и стал теребить распущенные кудри, пока у него не заболела кожа головы. Темнота просочилась в его видение, и голова закружилась, поэтому он зажмурился. Его тело непроизвольно вздрогнуло, и воздух, который он втягивал, казался холодным и неправильным. В его жилах образовался лед, что резко контрастировало с жаром, поднимавшимся по его спине.

Изуку отдаленно почувствовал внезапную тяжесть на своих плечах и вздрогнул, как будто его ударили, но присутствие удерживало его. Он попытался отойти от всего, что касалось его, но не смог. Он чувствовал себя кроликом, попавшим в ловушку-ловушку, и сколько бы он ни бил, проволока только сжималась вокруг него. Из его сжимающегося горла вырвался пронзительный звук, прежде чем его ноги решили, что больше не могут удерживать его вес, но что-то остановило его падение прежде, чем его колени смогли удариться о землю.

Его голова и сердце бились синхронно, мир вокруг него ускользал, как будто его никогда и не существовало. Он понял, что ему говорят слова, но статика в его голове была настолько громкой, что он едва мог слышать собственные мысли, поэтому Изуку сосредоточился на том, как его кожа ползла, как огненные муравьи, под его плотью.

Изуку понятия не имел, как долго он был в ловушке этого странного состояния неопределенности, когда паника обрушивалась на него, как волны о скалу, холодная и неумолимая, пытаясь утащить его под землю. Казалось, он часами плыл на воде, пытаясь удержать голову над водой, пока новое течение не унесло его от берега.

Но медленно, его онемевшие конечности восстанавливались с каждым прерывистым вздохом, ползание под кожей превращалось в тихое жужжание, и туман, окутавший его разум, начал рассеиваться. Его тело все еще содрогалось от случайной дрожи, от которой его кости болезненно сжимались, а мышцы все еще ощущались как сжатые пружины, но мир мягко вернулся в фокус, когда Изуку наконец вырвался на поверхность штормового океана.

Ощущение просачивания обратно в его тело; он больше не был подвешен в ледяных водах, но вместо этого его оберегала тяжесть присутствия. Он почувствовал, как гравитация тянет его вниз, и на мгновение Изуку забеспокоился, что под его весом он провалится сквозь трещины на земле. Истощение поселилось в его костях, создавая себе приют в самом его мозгу, пока усталость не стала всем, что от него осталось.

Только тогда Изуку почувствовал прикосновение тыльной стороной ладони, и ему потребовалось мгновение, чтобы распознать характер дыхания. Его легкие напряглись, но он изо всех сил старался не отставать.

Могли пройти минуты или часы, пока его дыхание не выровнялось, а измотанные мышцы расслабились, но как только он перестал чувствовать панику, царапающую его грудь, Изуку позволил себе открыть глаза.

Сначала его видение было бессмысленным, но в конце концов формы и цвета преобразовались в знакомый узор его дома. Он сидел на полу и прислонился к стене, твердая поверхность, давившая ему на лопатки, казалась заземленной. Изуку моргнул еще несколько раз и заметил одну фигуру, которая ему не принадлежала. Перед ним сидела нечеткая фигура, но в тусклом свете его квартиры было так темно, что ему потребовалась почти минута, чтобы понять, что эта фигура была его учителем.

Изуку слишком устал, чтобы снова паниковать. Его сердце упорно билось под ребрами, даже когда он понял, что большие руки Айзавы крепко сжимают его собственные. Изнурительное истощение боролось с его растущим беспокойством, когда он увидел, что оба его рукава задраны, а новый порез намотан на новую повязку. Порез, который его не убил, с разочарованием отметил он.

«Ты вернулся со мной, малыш?» - спросил его Айзава, его голос был полон эмоций, на которые у Изуку не хватило сил расшифровать. Вместо ответа Изуку издал небольшой утвердительный гул. Однажды он попытался притянуть руки к груди, но хватка учителя была твердой.

Воздух между ними был тяжелым, поскольку Изуку отказывался смотреть в лицо своему герою. Одной мысли о том, что он увидит чистое разочарование в его ониксовых глазах, было почти достаточно, чтобы он снова закрутился по спирали.

Но, в конце концов, молчание было нарушено словами настолько болезненными, что они казались колючей проволокой, обвивающей его сердце.

Обычный монотонный голос Айзавы был полон трещин, когда он заговорил. «Ты пытался убить себя». Это не было вопросом.

И этих слов было достаточно, чтобы у Изуку истекли последние силы. Изношенные струны, удерживавшие Изуку в вертикальном положении, наконец, порвались, и он рухнул под собственным весом. Сдавленное рыдание вырвалось из его горла, и он почувствовал, как осколки стекла снова разорвали его легкие. Айзава быстро схватил его за плечи, поддерживая, поскольку тело Изуку больше не могло ничего делать, кроме как ломаться.

Одним головокружительным движением Изуку заключил в теплые объятия, заставившие его почувствовать себя в безопасности и в ловушке. Его голова была прижата к груди Айзавы, когда его усадили на колени. Изуку мог слышать устойчивый ритм сердцебиения, которое не было его собственным, и немедленное удовлетворение от этого смущало его, но он не делал никаких усилий, чтобы отойти от него. Вместо этого он повернулся и зарылся лицом в рубашку Айзавы, его слабые руки вцепились в ткань, как за спасательный круг, потому что он так боялся снова утонуть.

Теплая рука, та, которая сейчас не держала его за голову со всей нежностью, как у новорожденного, потерла круги на его спине в том же знакомом ритме дыхания.

Изуку не был уверен, когда Айзава начал шептать успокаивающие слова, но он сразу узнал нежный тон человека, теплый и грохочущий, как летняя буря. Знакомые уговоры: «Ты в порядке, все в порядке, просто дыши» разносились по тишине комнаты.

Эти слова, тот же приглушенный голос, который Айзава использовал в тот день на крыше, вклинились между ребрами Изуку и тяжело давили на его больное сердце. Вина развернулась в его сердцевине и хлестала внутри него, как разъяренный зверь. Вот он снова, доставляя неудобства своему герою, потому что он был настолько бесполезен, что не мог даже убить себя правильно.

Сломанные извинения, проскользнувшие сквозь гортанные рыдания, - это все, что он смог сдержать, когда Айзава прижал его к себе.

«Прости, прости, пожалуйста, пожалуйста, не ненавидь меня, прости, прости».

Изуку был так устал, настолько переполнен горем и стыдом, что не почувствовал, как Айзава внезапно напрягся при его словах.

-----

Шота почувствовал вину, катящуюся внутри него, как корабль в беспокойных водах. Он видел признаки, он знал, что Мидория страдает, и все же он понятия не имел, насколько это плохо на самом деле, насколько сильно болел ребенок. Его желудок скрутило от осознания того, что если бы он подождал хоть минуту дольше, то опоздал бы. Крошечное тело в его руках было бы холодным и безразличным, вместо того, чтобы покраснеть от слез и трястись, как лист. Он был чертовски близок к тому, чтобы потерять своего ученика, и эта мысль съела его на всю оставшуюся жизнь.

И, боже, ребенку было всего двенадцать? Двенадцати лет, он живет один в захудалой квартире, весь мир лежит на его костлявых плечах. Айзава скрипнул зубами от гнева, который он испытывал к Мидории Хисаши. Этому человеку повезло, что после того, как он, несомненно, будет арестован, он окажется в безопасности за решеткой, а не на открытом воздухе, где Шота без проблем задушит этого ублюдка.

Гнев вспыхнул под его кожей, но он подавил его, вместо этого сосредоточившись на успокоении ребенка на своих коленях. Потому что, черт возьми, Мидория действительно был всего лишь ребенком, не так ли?

Шота прижал мальчика ближе и прижал его к груди. Строка ободряющего шепота сорвалась с его губ, когда он рисовал круги на спине Мидории, внутренне съеживаясь, когда его рука пробегала по выступающим ребрам и каждому выступу его позвоночника.

Вспышка знакомого мелькнула в его голове, воспоминание о другом времени, настолько похожем на этот с мальчиком, настолько похожим на Мидорию, что от этого у Шоты сжалось сердце. Он уже собирался подавить это, мысли о другом ребенке, которого он потерпел неудачей, но его внимание привлек поток обрывков слов, которые нес дрожащий голос.

«Прости, прости, пожалуйста, пожалуйста, не ненавидь меня, прости, прости».

Краткое воспоминание, мучившее его в течение нескольких месяцев, внезапно материализовалось с острой ясностью.

Он сидел на крыше высокого здания, ветер мягко дул мимо него, когда он держал Мотылька на руках. Мальчик так сильно дрожал, что Шота чувствовал это собственными костями. Он был почти слишком поздно, чтобы поймать ребенка, и отголоски этого страха проникли в самое его сердце. Крошечные руки Мотылька сжимали ткань его комбинезона, когда его тело терзали прерывистые рыдания. Сначала слова были понятны, но в конце концов ветер донес его тихий голос до ушей Шоты, и сердце его сжалось от мольбы мальчика:

«Я… мне очень жаль. Прости, прости, прости. Пожалуйста, не ненавидь меня ». И ох, как это разорвало сердце Шоты. Мотылек, мальчик, которого так обидел мир, чувствовал необходимость извиниться за свою боль, а Шота не хотел ничего, кроме как оградить его от любой несправедливости. Вместо этого все, что он мог сделать в этот момент, - это прижать его к себе и пробормотать утешительные слова.

Шота никогда не умел утешать других, его поведение было грубым и угрожающим, но что-то в Мотыльке смягчало его углы так, как он не подозревал, что это возможно. Вместо того чтобы сомневаться в перспективе физического контакта и нежных слов, как обычно, Шота не стал дважды думать о том, чтобы уложить ребенка к себе на колени.

Прерывистое дыхание, исходящее из маленьких, заикающихся легких, вырвало Шота из памяти и вернуло его обратно в настоящее. Только тогда Шота понял, что он перестал двигаться, перестал дышать , потому что все его тело застыло, когда каждая отдельная часть головоломки, которую он ранее игнорировал, встала на место.

Мидории не было четырнадцати, ему было двенадцать.

По крайней мере, два года он был безнадзорным.

Он жил в районе красных фонарей.

Он был слишком мал и слишком худ.

У него не было боевой причуды - он был неприхотливым.

Мидория выкрикнул имя его героя, как будто это было инстинктивно во время нападения на USJ.

Потому что это было инстинктивно.

Медленно, осторожно Шота засунул палец под подбородок Мидории и приподнял лицо ребенка, чтобы он мог как следует разглядеть его покрасневшие глаза.

И действительно, клубящаяся лесная зелень смотрела на него. Знакомые пятнышки желтого цвета усеяли каждую радужку, как пятнистый солнечный свет, пробивающийся сквозь навес из листьев.

Опасения и надежда бушевали войной внутри него, терзая само его существо, пока его собственные слезы не выступили против его воли в уголках его глаз.

Никогда в своей жизни Шота не хотел бить себя больше, чем в тот момент. Если бы он мог повернуть время вспять и задушить прошлое - его своим оружием захвата за то, что он самый гребаный идиот в мире, он бы это сделал, потому что все сходства между Мидорией и мальчиком, которого он считал мертвым, не было простым совпадением. Совершенно очевидные признаки присутствовали не только потому, что он хотел, чтобы они присутствовали, это было не просто его подсознание, проецирующее ложную надежду на случайного ученика.

Все время. Парень был прямо передо мной, страдая, все это проклятое время.

Единственным доказательством того, что время продолжалось, была болезненная стук в груди. В противном случае он поклялся, что мир застыл, как будто затаив дыхание.

С нежностью, которой он не подозревал, Шота убрал руку с подбородка Мидории и прижал его к заплаканной щеке мальчика.

Его голос был напряженным, но не потребовалось никаких усилий, чтобы произнести имя, которое в течение многих месяцев было в центре его мыслей каждый день.

«Мотылек?»

Воздух на мгновение задохнулся.

Вся вселенная остановилась всего на мгновение, прежде чем Мидория развалился у него на руках. Его изумрудные глаза превратились в калейдоскоп зеленого цвета, когда новая волна слез упала с его ресниц. Мучительный, мучительный рыдание вырвалось из горла мальчика, когда он склонился над собой, как будто сила тяжести стала невыносимой.

Разбитые слова, сделанные из осколков стекла, повторялись снова и снова между дрожащими криками.

«Прости, Ластик, прости, я не хотел, прости!»

Эти всхлипывания, столь полные глубокой боли, пробивавшиеся сквозь грудь Шоты до самого сердца, побудили его к действию. Он осторожно обвил руками середину Мидории и сдвинул их обе, пока спина Шоты не прижалась к твердой стене. Он передвигал маленькое трясущееся тело Мидории, пока вес мальчика не оказался полностью на его груди, зеленые кудри были заправлены под подбородок Шоты.

Цепочка извиняющихся слов Мидории перешла в измученное, болезненное хныканье, и Шота воспринял это как свою реплику, чтобы еще раз наполнить тишину успокаивающими заверениями; Он не был уверен, было ли это утешить себя или Мидорию.

Голос Штты дрожал, когда он пытался что-то сказать сквозь комок в горле, тяжелый камень неудобно упирался в его горло. «Ты в порядке, ты у меня, все будет хорошо. Теперь ты в безопасности, зайка.

Прозвище сорвалось с его губ так естественно, что Шота в шоке замолчал. Он не хотел этого говорить.
Шота не был известен тем, что давал прозвища, особенно те, которые полны такой нежной привязанности. Но опять же, в Мотыльке, в Мидории всегда было что-то такое, что разрушало его охраняемые стены нормальности. Каждый раз, когда ребенок смотрел на него звездными глазами, каждый раз, когда его голос звучал взволнованно, каждый раз, когда на его губах появлялась призрачная улыбка, а уголки его глаз чуть-чуть морщились, мир в серых тонах Шоты обретал свой цвет.

В сердце Шоты было много дыр, вмятины и трещины на поверхности, но пока он знал Мотылька, парень нашел способ заполнить эти промежутки сияющими глазами и тихим хихиканьем, и Шота был бы проклят, если бы потерял это опять таки.

И он почти это сделал. Во второй раз он почти опоздал, и это осознание поразило его, как товарный поезд. Шота хотел плакать от болезненной иронии. Он думал, что Мотылек был мертв в течение нескольких месяцев, и единственная причина, по которой он теперь знал личность Мотылька, заключалась в том, что он снова пытался убить себя.

Шота перевел взгляд на руки Мидории, которые все еще дрожали против него. Шрамов было столько же, сколько веснушек, и Шота опасался, что у мальчика больше шрамов, чем плоти. Воспоминание о том, как Мотылек держался все эти ночи, как будто его руки причиняли ему боль, заставило Шоту почувствовать себя плохо с новым пониманием. Он предположил, что Мотылек пострадал от кого-то другого, будь то злодеи, с которыми он сражался на улицах, или кто-то оскорбительный в его жизни. Он был идиотом из-за того, что не подумал о том, что Мотылек активно причиняет себе вред.

Глазами он обводил тонкие белые порезы и свежие красные, считая их столько, сколько мог, пока слезы, о которых он даже не подозревал, образовывались, затуманили его зрение.

Этот ребенок, его ребенок, так долго болел сам по себе, и от этого сердце Шоты сильно заболело, он подумал, что он может потерпеть неудачу.

Итак, нежными движениями Шота провел рукой по мягким зеленым кудряшкам, позволяя пропитанным медом словам срываться с его губ и окутывать тишину. Он закрыл свои слезящиеся глаза, шепча обещания безопасности, несмотря на свой сломанный голос, и сосредоточился на всех признаках жизни, исходящих от мальчика на его коленях. Теплое дыхание Мидории, обдуваемое его ключицей, великолепные подъемы и опускания его груди, крошечные руки, плотно прижатые к передней части его рубашки, и даже случайные всхлипы, которые постепенно утихали по мере того, как ровное дыхание означало для Шота, что Мидория был на месте. край сна.

Как бы сильно он ни ненавидел идею переезда, больше не ощущая физических доказательств жизни, исходящих от своего ребенка, Шота знал, что ему нужно доставить Мидорию в больницу. Ему нужно было убедиться, что не только его травмы, полученные от USJ, зажили, но и что у него не было никаких основных заболеваний, требующих немедленного внимания, кроме очевидного недоедания ребенка. Шота также должен был связаться с Цукаучи и Незу для решения юридических вопросов, касающихся как домашней жизни Мидории, так и дела «линчевателя» Мотылька.

Ему нужно было делать это, но пока он позволил себе насладиться теплом крошечного тела, прижатого к его груди, чтобы напомнить себе, что Мотылек, нет, Изуку был очень жив. И Шота будет драться с кем угодно, чтобы так и было.

Шота знал, что путь впереди будет длинным и тернистым для них обоих, но он сделает все, что в его силах, чтобы убедиться, что они перебрались на другую сторону.

До этого момента Шота продолжал приглушать Изуку мягким шепотом, пока дыхание мальчика стало слабым, следы слез высыхали на веснушчатых щеках, а дрожащие конечности теряли свое напряжение.

«Теперь ты можешь отдохнуть, кролик», - прошептал Шота в тихую комнату, и на этот раз он не сдержал тихих слез, катившихся по его щекам.