24 глава.

я не успеваю высвободиться из его рук или хотя бы сказать, что мне больно. слова застревают в горле, не успев родиться, потому что в следующую секунду он впивается своими губами в мои — жадно, отчаянно, будто боится, что это в последний раз. его поцелуй грубый, голодный, полный какой-то дикой, нечеловеческой тоски. его руки катятся вниз с моих плеч на талию, сжимают её так сильно, что я чувствую каждую хрустящую косточку под его пальцами. он притягивает меня к себе, и я уже не понимаю, где заканчиваюсь я и начинается он. мои руки сами собой залезают в его волосы — чёрные, спутанные, пахнущие дымом и чем-то горьким, — запутываются в них, тянут ближе, ещё ближе, будто я могу раствориться в нём целиком.

я теперь не чувствую запах алкоголя и крови — только его губы, холодные и чуть солоноватые, и то, как они двигаются в такт моим. и кажется, если бы не этот поцелуй, мы бы могли разойтись прямо сейчас. но этот поцелуй стирает границы, уничтожает слова, превращает нас в двоих, кому больше нечего терять.

его холодные ладони залезли под мою пижамную кофту, поглаживая талию, спину. пальцы у него были ледяные — или это у меня горела кожа? от его прикосновений я прижимаюсь к нему еще ближе, утыкаюсь носом в его плечо, чувствуя, как его грудь вздымается под моей щекой. я закрываю глаза на секунду, позволяя себе просто быть здесь, в этом безумии, которое уже стало моим домом.

но его руки, кажется, начали спускаться ниже — ниже талии, туда, куда я пока не готова пускать даже его. от этого я резко отстраняюсь от его губ, отрываюсь от него, как от раскаленного металла, и сжимаю его руку. крепко, почти больно. я смотрю ему в глаза и молча мотаю головой.

он замирает. дышит тяжело, прерывисто — грудная клетка ходит ходуном. его глаза расфокусированы и я не могу понять, что в них больше — обида, разочарование или просто усталость. он вздыхает — длинно, с каким-то надрывом — и послушно убирает руку. ладонь выскальзывает из-под моей кофты, и я снова чувствую холод, теперь уже от ее отсутствия.

— Джефф, — говорю я тихо, стараясь, чтобы голос не дрожал. — может, тебе пора домой?

он смотрит на меня долгих несколько секунд. его губы кривятся в нервной усмешке.

— ты меня выгоняешь сейчас? — спрашивает он, и в его голосе проскальзывает что-то обидчивое, детское.

я качаю головой, убирая прядь волос с его лба. жест получается слишком нежным для того, что между нами происходит.

— нет, не выгоняю, — отвечаю я, не решаясь перечить.

он прислоняется лбом к моему плечу и выдыхает. я чувствую его дыхание даже через ткань своей кофты.

— я хочу побыть с тобой, — говорит он тихо.

я вздыхаю — тяжело, устало, с каким-то внутренним надрывом. в голове шумит, путаются мысли, но одна из них проступает четче остальных: папа вернется только завтра. у меня есть вся ночь.

— чай будешь? — спрашиваю я, просто чтобы что-то сказать. чтобы заполнить тишину, которая стала слишком тяжелой, слишком липкой.

— нет, — отвечает он, не глядя на меня. его голос глухой, отстраненный. — я хочу спать.

и прежде чем я успеваю переварить эти слова, он разворачивается и, не дожидаясь моего ответа, не спрашивая разрешения, направляется в мою комнату. его фигура скрывается в темноте коридора, и через пару секунд я слышу, как скрипнула кровать.

я стою в проходе, прислонившись плечом к косяку, и смотрю ему в спину. он лежит на боку, лицом к стене, подогнув колени. его белая кофта с кровавыми пятнами сжимается в комок под ним, и я думаю о том, что теперь мои простыни будут пахнуть железом и дымом. он сам сказал, что хочет побыть со мной, но при этом пошел спать. как-то нелогично. мне хочется либо засмеяться, либо заплакать.

я пошла и легла на диван. укрылась тонким пледом, который пах пылью и почему-то яблоками — может, Мэд когда-то приносила с собой этот запах, а может, просто показалось. я свернулась калачиком, прижала колени к груди и закрыла глаза. мысли кружились, как осенние листья, но сознание уже проваливалось куда-то глубоко, в темноту без снов. я мгновенно заснула.

утром я проснулась от того, что моя рука болела. тупая, ноющая боль пульсировала где-то в районе запястья, отдавая в пальцы. я открыла глаза и посмотрела на неё — на коже красовалась довольно длинная царапина с засохшей кровью. тонкая красная линия пересекала внутреннюю сторону руки, и края ранки уже успели подсохнуть и потрескаться. я села на диване, разглядывая её, и в голове зашумело. зачем он это сделал? я не чувствовала, когда это произошло — может, он сделал это, пока я спала, а может, я сама не заметила. но рука болела, а внутри разгоралась глухая злость.

я поднялась с дивана, поплелась в ванную, включила холодную воду и пустила руку под струю. ледяная жидкость обожгла кожу, смывая засохшие следы крови, и ранка стала ярче, свежее. я пошипела от боли, но не убрала руку — нужно было промыть. потом выключила воду, стряхнула капли и полезла в аптечку. налепила на неё несколько пластырей, аккуратно разглаживая края. кажется, это были последние пластыри, которые у меня были.

я вошла в свою спальню, где вчера уснул Джефф. я была готова растерзать его на месте — сжать кулаки, броситься на него, закричать. но его не было. кровать пустовала, простыни были сбиты в комок, на подушке осталась вмятина от его головы. видимо, уже ушёл. я стояла посреди комнаты, сжимая и разжимая пальцы, и чувствовала, как злость медленно уступает место пустоте, усталости, а может, одиночеству. я провела рукой по прохладной простыне и потерла заклеенную царапину. может, он это сделал, чтобы я не забыла, что спать с ним даже в одной квартире опасно. а может, просто потому, что он псих. или потому, что я для него что-то значу. или ничего из этого. я уже ничего не понимала.