10 глава.

убийца так и не заявился ко мне. может, совесть мучает? хотя, о чем я говорю, у этого психа не может быть чувства сожаления и в принципе совести. такие люди не просыпаются посреди ночи с мыслью «а правильно ли я поступил?». они спят спокойно, видят розовые сны и улыбаются своим шрамам во сне. я лежала на кровати, глядя в потолок.

я не спала, наверное, всю ночь. мысли перемешивались с обрывками воспоминаний. я заснула в десять утра, и то на один час. сон был тяжелым, без сновидений, но при этом совершенно не восстанавливающим. я проснулась с тяжелой головой и сухостью во рту.

я чувствовала себя совершенно не в той тарелке. будто я не я. будто кто-то вынул из меня Дженну и поставил на её место пустую, бездушную куклу. когда я проснулась, я даже не выходила из комнаты. не умылась, не переоделась, не сходила на кухню. я просто лежала, свернувшись под одеялом, и смотрела в стену.

затем я услышала стук в свою комнату. тихий, осторожный. дверь приоткрылась, и на пороге я увидела папу. он стоял в своей форме, уже готовый к работе, но что-то задержало его дома.

— чего кушать не идешь? — спросил он, оглядывая меня с ног до головы.

я медленно поворачиваю на него голову — так медленно, будто шея заржавела. голос не слушается. я еле как выдавливаю из себя:

— я не голодна.

он хмурится, но не уходит.
— ты всегда по утрам кушаешь, иди хоть чаю выпей, — настаивает он, и в его голосе слышится то самое отеческое упрямство, которое раньше заставляло меня вставать из-за компа.

я смотрю на него пустыми глазами и повторяю, как робот, у которого садится батарейка:

— я не голодна.

он вздыхает. тяжело, будто несет на себе весь мир. пауза затягивается, и я вижу, как он колеблется — хочет спросить что-то еще, но не знает, как подступиться. наконец он спрашивает:

— все в порядке?

я киваю головой. потому что сказать «нет» — значит начать объяснять, а на объяснения у меня нет ни сил, ни слов, ни желания. он смотрит на меня еще пару секунд, потом выходит из комнаты и закрывает за собой дверь.

через час я слышу хлопок двери — он ушел. потом слышно, как заводится машина, и она уезжает. я остаюсь одна. в тишине. в этой квартире, где все напоминает о Мэд — наши видеозвонки, смех, шутки. но я продолжала лежать в кровати, не чувствуя ничего. ни боли, ни грусти, ни злости, ни страха. абсолютная пустота заполнила мое тело и голову. будто внутри меня выжгли всё, оставив только серый пепел. я смотрела в потолок, и время перестало существовать. секунды, минуты, часы — всё смешалось в одну бесконечную, бессмысленную ленту.

я пролежала в кровати целый день, не в силах даже встать. тело стало чужим, тяжелым, будто меня придавило бетонной плитой. мысли ворочались медленно, как вязкая смола, и каждая из них упиралась в одно и то же — кровь, разрезанный рот, пустые глаза Мэд, образ Джеффа. когда за окном стемнело, я взглянула на часы — одиннадцать часов вечера. за окном была глубокая темнота, только редкие фонари светили сквозь шторы. я даже не заметила, как пролетел день. в итоге я заснула — один час сна напомнил о себе. тело просто отключилось, как выключенный из розетки прибор.

и снова утро. я проснулась, открыла глаза и оглядела комнату — все то же. те же обои, тот же потолок, те же шторы, которые колыхались от легкого сквозняка. ничто не изменилось. но внутри меня было уже не так, как вчера. что-то щелкнуло. какая-то крошечная, слабая искра заставила меня пошевелиться. и переборов себя, я все-таки встала с кровати. ноги дрожали, голова закружилась сразу, как только я приняла вертикальное положение. в глазах потемнело — мир на секунду погас, а потом вернулся мутными разводами. я поплелась в ванную, держась за стены, чтобы не упасть.

страшно было даже взглянуть на себя в зеркало. я боялась увидеть ту, кто не смогла защитить свою подругу. но я взглянула, и пожалела об этом. синяки под глазами — темные, будто меня кто-то бил по лицу несколько ночей подряд. растрепанные волосы, которые слиплись и торчали в разные стороны. опухшие глаза — красные, припухшие. не очень мило. я выглядела как живой труп.

я включила холодную воду и окунула в нее лицо. ледяная жидкость обожгла кожу, заставила меня вздрогнуть и на секунду вынырнуть из этого оцепенения. она помогла мне хотя бы чуть-чуть прийти в себя. я постояла так несколько секунд, держа лицо в воде, а потом выпрямилась и посмотрела на свое отражение — мокрое, бледное, но уже чуть более живое.

затем я вновь зашла к себе в комнату и переоделась. стянула ту самую футболку, в которой спала, и натянула чистую — свободную, серую, с длинным рукавом худи. джинсы, носки. механические движения, без единой мысли. я даже не посмотрела на пластыри на плече — они держались крепко, и мне было все равно.

затем пошла на кухню. там сидел папа и кушал. он поднял на меня глаза, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на облегчение — я наконец-то вышла из комнаты. я села напротив, и только тогда заметила, что на столе стоит кружка с чаем. горячим, свежим. он всегда надеялся, что я приду и покушаю вместе с ним.

я взяла конфету — маленькую, в яркой обертке, что лежала в вазочке. развернула ее дрожащими пальцами и съела, запив чаем. сладость растаяла на языке, но не принесла ни удовольствия, ни облегчения. наоборот — она чуть не полезла обратно. аппетит так и не проснулся. желудок скрутило легкой тошнотой, и я сильно сжала фантик в руке. папа ничего не сказал. он просто смотрел на меня.