Глава 20.

Нан остался.

Крит пока не собирался уезжать, и Нан, предупредив ресторан, остался с ним. Они гуляли по деревне, купались в море, а вечерами — тихо разговаривали на пляже. Когда солнце клонилось к горизонту, когда дневная жара уступала место вечерней прохладе, Нан, облокотившись на большой гладкий камень, прижимал к себе Крита и просто слушал.

Тихо. Не спеша. Не перебивая.

Крит рассказывал долго, прерываясь, не за один раз — даже не за два.

О побеге. О жизни на улице. О кухне. О бизнесе.

Возможно, не всё. Может, он щадил Нана. А может — просто было слишком больно. Его рассказ был пронизан лёгким сарказмом — тем самым, за которым он прятал прошлое. Прятал ужас. Но даже за этим защитным смехом Нан чувствовал дрожь — холодную, настоящую. Ему казалось, что он дрожит от этого больше, чем от рассказа Лео.

В истории Крита мальчик не вонял. Не чесался от вшей. Не голодал.

Но Нан знал — знал — что это было.

И, может быть, именно это было самым страшным.

Он гладил Крита. Целовал в висок. Но не плакал. Ради него — не плакал. Слёзы оставались внутри. Тихо. Где-то глубоко.

Крит тоже не плакал. Он просто смотрел на море, молча прижимаясь спиной к его груди.

— Вот и всё, — закончил он на четвёртый день. — Так я и оказался во главе этого бизнеса... А потом открыл рестораны. Ты, наверное, уже понял, что вкусная еда для меня — это как наркотик. Я влюбился из-за неё однажды.

Пауза, Крит повернул голову и посмотрел на него с легкой улыбкой:

— Да и ты, хитрюга...

— Что я? — улыбнулся Нан.

Шутливый тон прятал надлом, но он старался подыграть ему. Криту не нужна была жалость — только кто-то, кто просто будет рядом. Без лишней драмы. Без усиления боли.

— Ты меня тоже соблазнил едой.

— Когда это было? — хмыкнул Нан. — Когда мы познакомились, ты выплюнул мой суп-пюре в салфетку.

Крит повернулся к нему, обвил руками его шею.

— Ты заслужил. Звезда из Франции. — Он усмехнулся. — Не тогда. Когда я пришёл на кухню нашего... — он запнулся, на мгновение вспомнив, что это уже не их ресторан, — ...бывшего ресторана. А ты меня кормил с вилки. Ещё и попросил закрыть глаза. Вот только не ври — ты же тогда уже собирался меня соблазнить.

Нан засмеялся, с интересом посмотрел на него и чмокнул в губы.

— Честно — нет. Ты меня тогда страшно бесил. Ты увёл у меня парня, выглядел таким самоуверенным. Я просто хотел сбить с тебя спесь.

Крит улыбнулся, ответил поцелуем.

— А вместо этого влюбил в себя... Помнишь, чем ты меня кормил?

— Честно? Нет. Фуа-гра? Или груша?

— Надо вспомнит, чтобы ты ещё раз сделал, как приедем.

Нан кивнул. Они замолчали, уставившись на море. Над водой сгущался мягкий закат.

— Кстати, — заговорил Нан, — почему ты всё-таки закрыл ресторан?

— Я не мог по-другому, — тихо вымолвил Крит. — Когда мы поссорились на кухне... этот ресторан стал мне ненавистен. Без тебя он мне был не нужен. А сейчас... немного жалею. У тебя теперь свой ресторан, у меня свои. Мы уже не сможем работать вместе.

— Почему не сможем? Ты можешь помогать мне — с раскруткой, управлением. Я в этом ничего не понимаю. Я знаю только, как готовить. А всё остальное... я даже ещё никого не начал нанимать.

— Если ты не против, — осторожно произнёс Крит, почти неуверенно. — Если ты правда хочешь, чтобы я был рядом... Тогда я помогу с Petit Prince.

Нан нахмурился, внимательно посмотрел на него, потом взял его за подбородок, заставляя встретиться взглядом.

— Ты что, совсем перестал проверять Инсту?

— А что? — удивился Крит. — Я давно туда не заходил.

— Ну так зайди. Petit Prince..., — протянул Нан и покачал головой. — Я там такой шум устроил... А он даже не проверил.

— Да что было-то? — нахмурился Крит, сбитый с толку.

— Придём домой — просто проверь, малыш, и всё поймёшь.

— Такая таинственность... — протянул Крит, но не стал настаивать. Вместо этого легко сменил тему:

— А когда тебе обратно?

— А когда тебе? — вернул вопрос Нан.

— Думаю, пора уже. Я всё равно так и не смог подняться, — Крит повернул голову в сторону, туда, где в синем небе начинались горы, леса... Туда, где прятались его страхи.

— Ты о приюте? — тихо спросил Нан. Он знал: за серыми стенами скрывалось то, о чём Крит так и не решился рассказать. И он понимал — тот ещё не готов.

— Да, — выдохнул Крит. Он снова развернулся лицом к морю, прислоняясь спиной к его груди. Говорить о монастыре, спрятанном в горах, было тяжело, даже сейчас.

— Ты поэтому приехал именно сюда?

— Да. Но... так и не хватило смелости дойти.

Нан поцеловал его в шею, вдохнул запах его кожи, тишину ночи, соль моря и надежду на лучшее, которой был полон этот вечер.

— Мы всегда можем вернуться. Мне деревушка понравилась.

— Тут стало лучше. Когда я жил здесь — была дыра дырой. Дом мамы был в соседней деревне. Подальше от моря — вообще захолустье.

— А твоя мама?.. — осторожно спросил Нан, как будто на ощупь, боясь спугнуть.

— Не знаю, — просто ответил Крит. В его голосе не было боли. — Она однажды просто перестала приходить. Наверное, спилась. Или уехала с очередным мужиком. Я не искал её, даже когда мог. Зачем?

— Может... она тебя искала? После того как ты сбежал из приюта?

— Не думаю, — коротко бросил Крит. Он тут же встал.

Нан поморщился. Возможно, сказал лишнее. Он ещё учился — принимать, беречь, не давить. Ему, как и Криту, всё ещё было сложно — открываться.

Крит протянул руку. Нан взял её и тоже поднялся. Они обняли друг друга за талию, и пошли домой, тихо переговариваясь.

— Инсту не забудь проверить, — напомнил Нан.

— Как тут забудешь, — засмеялся Крит, чмокнув его в ушко. — Я, кстати, пока ты дрых утром, накупил кучу всего вкусного на рынке. Ты мне приготовишь Kaeng Hang Lay, а? Ты же умеешь его готовить? — с лукавой усмешкой спросил он, подтрунивая.

— Обижаешь, — фыркнул Нан. И тише, себе под нос: — Что это вообще такое?

— Точно умеешь? — не унимался Крит. — Я могу тебя научить, если что.

— Ой, ты и яйцо нормально пожарить не можешь, и рис пересаливаешь. Как-нибудь справлюсь. Я вообще-то умею импровизировать.

— А вот это уже совсем другое дело...

— Но...

— Что, мой принц?

— Мытьё посуды — на тебе.

И, не дожидаясь возражений, Нан рванул вперёд, смеясь. Крит бросился за ним, притворно возмущённый, но с широкой улыбкой на лице.

А уже вечером, после ужина — такого же потрясающего, как и всё, что готовил Нан, — Крит наконец заглянул в Инстаграм.

Они лежали на диване, обнявшись: Нан на нём, каждый с телефоном.

Крит посмотрел видео. Один раз. Потом — второй. Он молчал. Положил телефон на столик и медленно повёл рукой по его спине... ниже... к ягодицам.

— Мы только что поели, Крит... — протянул Нан, чувствуя, как пальцы ныряют под пояс его шорт.

— Чёрный бархат... — прошептал Крит, целуя его висок. — Ты назвал ресторан в честь меня?

— Ага, я так старался... — Нан тоже отложил телефон и, перевернувшись на живот, устроился на нём поудобнее. — А ты даже ничего не заметил, — с лёгким упрёком добавил он.

Крит взял его лицо в ладони, притянул и поцеловал — долго, с лаской.

— Ты и правда научился его готовить?

— Приедем — сам увидишь, — с хитрым блеском в глазах ответил Нан.

— Ты точно наелся? Или мне всё же можно к тебе пристать?.. — прошептал Крит. Его руки уже блуждали по спине, по бёдрам, по ягодицам, лаская и подзадоривая.

— Можешь... Только мне лень двигаться, — устало выдохнул Нан, прикрыв глаза.

— Тогда я всё сделаю сам...

***

А через пару дней, когда они уже собирались возвращаться в Бангкок, Криту впервые за долгое время приснился кошмар.

Они решили ехать на мотоцикле Нана — нашли водителя, который согласился следом везти машину с вещами Крита. Всё было продумано, собранно. Казалось, осталось только уехать.

Но той ночью прошлое снова накрыло.

Долгое время оно будто щадило его. Или, может быть, боль от разбитого сердца просто заглушала другие раны. Он не видел снов почти три недели. Иногда — только лицо Нана, его руки, губы. Тёплые, живые сны. Но этой ночью вернулись липкие руки. Голос наставника. Тот страх.

Крит закричал во сне.

Нан пытался разбудить его, не прикасаясь к нему, просто звал по имени. Крит очнулся — взмокший, с дыханием вразнос. Потом просто лёг на его живот, как делал это раньше — ищущий тишины и тепла. Нан обнял его, поглаживая по плечам, по спине. Они лежали молча. Но Крит больше не заснул.

Утром, после завтрака, всё было готово. Вещи собраны. Ключи от машины переданы водителю. Всё по плану.

Крит подошёл к байку, скривился, разглядывая новенький шлем — зелёный, нелепый, купленный наспех на рынке. Красоты в нём не было никакой, зато сидел плотно.

— Ну хоть не розовый, — буркнул он, примеряя.

— С розовым ты бы смотрелся ещё лучше, — усмехнулся Нан, помогая застегнуть ремешок. — Такой... лесной принц на пути домой.

Крит фыркнул, но уселся позади, обвивая его крепко за талию.

— Нан... ты ведь не спешишь домой?

— А что?

— Нужно заехать в одно место, — голос его был тихим, но твёрдым.

Он продиктовал адрес.

Нан ничего не спросил. Просто кивнул, ввёл координаты в навигатор.

Байк рыкнул, и они тронулись — в сторону гор.

Но, свернув на развилке, они поехали не по серпантину, как можно было бы ожидать, а влево — туда, где дорога уходила за пределы деревушки, за город.

Нан нахмурился, когда увидел, куда они прибыли.

Перед ними возвышались ржавые кованые ворота с латинской надписью. За ними — каменные плиты, вросшие в землю.

Католическое кладбище.

Редкость для Таиланда, но не для этой местности.

Он заглушил мотор, снял шлем и огляделся, но промолчал. Просто ждал. Крит тоже снял шлем, встряхнул волосы. Улыбнулся — горько, будто извиняясь за то, куда его привёл.

И тихо сказал:

— Ну что... готов познакомиться с моим прошлым?

Он шёл вперёд, Нан — следом. Солнце палило нещадно, жара выжимала последние силы, пот стекал за ворот футболок, но ни один из них не обращал внимания. Они двигались молча: первым — Крит, чуть позади — Нан. Вокруг — могилы. Мраморные плиты, потрескавшиеся камни, заросшие травой надгробия. Лабиринт из чужих жизней. Но Крит, казалось, знал его наизусть — вправо, влево, снова вперёд.

...В глубине кладбища они наконец остановились.

Перед ними — неухоженная, старая могила. Но плита была из черного мрамора, с портретом мужчины неопределённого возраста. Он улыбался — сладко, приторно. Ниже — даты жизни.

И под ними — надпись на латыни.

Нан шагнул ближе, всмотрелся, и прочёл почти шепотом, едва шевеля губами:

— "Amen dico vobis: quamdiu fecistis uni de his fratribus meis minimis, mihi fecistis."*

Он помолчал, потом добавил, как бы оправдываясь:

— Это из Матфея. Мама католичка. Я учился в католической школе во Франции...

— У нас хоть что-то общее, — глухо произнёс Крит. — Я тоже могу прочитать эту надпись.

Нан нахмурился, обернулся на него. Крит не смотрел на него — только на портрет на чёрной плите. Улыбался. Не весело. Почти болезненно.

— Видишь дату смерти?

— Да. Тринадцать лет назад. Пятнадцатого июня.

— Ага. Через месяц у меня праздник. — Он хмыкнул. — День, когда он умер.

Он подошёл ближе, присел на корточки, провёл пальцами по холодному мрамору.

Нан шагнул вперёд. Осторожно положил ладонь ему на плечо.

— Это он? Твой кошмар?

Крит кивнул. Сжал его руку, не убирая взгляд. Потом медленно поднялся на ноги. Голос его был ровным, почти спокойным:

— Мне тогда было семь. Я уже два года жил в приюте...

***

26 лет назад....

— Свали отсюда, сыкун! — кто-то пнул мальчика под зад. — Урод, он обоссался!

— Фу! Всё мокрое! Как тут теперь спать? — зашипел другой голос.

Мальчик соскользнул с кровати. Штаны и простыня были мокрые насквозь. Воняло. Было противно. Стыдно. Он опустил глаза, не глядя ни на кого, и, пошатываясь, попытался прикрыть пятно на пижаме, скрестив ноги.

— Тихо там! — недовольно бросили другие дети с соседних коек.

— Ты слышал? — шикнули на него те, с кем он делил кровать. — Всем мешаешь! Вали отсюда! Тут теперь не уснёшь...

Он молча кивнул. Он знал, что виноват. Мешал. Простыня мокрая, пижама липкая, в воздухе кислый запах — конечно, никто не хотел лежать рядом.

Он ведь терпел до последнего, сжимал руками промежность, не мог заснуть... но заснул. А в туалет после отбоя идти было нельзя. Он знал. Но всё равно выпил воды — по ошибке. Хотел только глоток. А потом сон накрыл — тяжёлый, липкий, убаюканный мерным дыханием других.

Снилась мама. Пьяная, пахнущая сигаретами и мужским парфюмом. Он помнил этот запах. Родной. Любимый. Она обняла его, поцеловала в лоб, всхлипнула и ушла. Куда — он не спросил. И тогда другие руки взяли его за ладонь, повели через ворота. Большие, тяжёлые...

Он хотел проснуться, ворочался. Не успел. Тепло разлилось между ног. На мгновение стало легче. А потом стыдно. Мальчик, что спал рядом, пошевелился, почувствовал. Разбудил соседа. Они спали втроём — на одной широкой койке. Узкие кровати давали только старшим. Маленькие, новенькие — спали вместе. Иногда в этом была польза. Зимой, когда в каменных стенах монастыря пробирал холод, грело только тепло чужих тел. Одеяла были тонкие, колючие, их вечно не хватало.

Они не пустили его обратно в кровать. Он и не сопротивлялся. Знал — бессмысленно. Он мешал. Воняло. Был виноват.

Выходить из спальни нельзя было, но им было всё равно. Злые. Шипящие. Другие дети лишь шикали на них — никто не заступился. И вот он оказался по ту сторону двери. Один. В холодном, тёмном коридоре.

Он повернулся, попробовал открыть дверь, но те с другой стороны держали её плотно. Не стал стучать — разбудит кого-нибудь из взрослых. А если разбудит — будет хуже. Намного хуже.

Он просто соскользнул вниз, сел у двери. Прислонился спиной. Колени прижал к груди. Дышать было тяжело — пахло сыростью, плесенью, ещё чем-то... Мокрые пижамные штаны холодили ноги, от них шёл мерзкий запах. Он старался не двигаться, чтобы не чувствовать его сильнее.

То тут, то там скрипели старые доски. Где-то хлопали ставни. В лесу за монастырём выли животные. И ветер шёл по коридору — тонкий, как змей. Шерохнулся, зашептал.

Мальчик уставился в пол. Дрожал. И вдруг...

— Ты кто такой? Что тут делаешь?

Голос был низкий. Глухой. Мужской.

Он поднял голову. На него смотрел настоятель приюта.

Мальчик не знал, что сказать. Просто смотрел в ответ, затаив дыхание.

— Ты что, немой? Встать, когда с тобой разговаривает старший, — строго бросил мужчина.

Он с трудом поднялся на дрожащих ногах. Пижама прилипла к коже — холодная, мокрая. Если он увидит... он точно рассердится. А штанов тут было мало. Всего было мало.

— Так почему ты здесь?

Он молчал. Рот будто склеился. Не знал, что сказать. Или не мог.

Настоятель подошёл ближе и резко схватил его за руку.

— Пошли.

Он потащил его по коридору. Мальчик не сопротивлялся. Куда ему? Маленький, слабый. А этот — взрослый. Большой.

Они дошли до комнаты настоятеля. Почему сюда? Почему не в класс? Он не понимал. Сердце глухо стучало в груди. Мужчина открыл дверь, втолкнул его внутрь и запер за собой.

Щёлкнул выключатель — вспыхнул свет. Резкий, белый, как в операционной. Мальчик зажмурился, прикрыл лицо рукой.

Когда открыл глаза, мужчина уже стоял рядом. Смотрел внимательно. С ног до головы. И это было хуже, чем ругань.

— Как тебя зовут? — спросил мужчина, всё ещё глядя на него сверху вниз.

Глаза мальчика, наконец, привыкли к свету. Он тихо ответил:

— Крит...

— Крит?.. — протянул настоятель, как будто ждал продолжения.

— Крит, сэр, — поспешно добавил он, как учили.

— Так-то лучше. — Голос мужчины стал чуть мягче, но не менее грозным. — Почему ты был в коридоре?

Крит сглотнул. Пальцы спрятал в рукава пижамы — ткань была грубая, застиранная, как наждак.

— Я... я ходил в туалет. А дверь... дверь захлопнулась.

— Ты ведь знаешь, что после девяти выходить нельзя?

— Знаю, сэр.

— Но всё равно вышел?

— Да, сэр... Простите...

Настоятель посмотрел в сторону. Потом резко кивнул подбородком:

— Вон в угол. К распятию. Будешь молиться за свои грехи.

Крит повернул голову. Угол. Там, где над маленьким деревянным столиком висел потемневший крест. И старая фигурка распятого Христа. Он сглотнул. Очень не хотелось туда. Но если это всё наказание — это не так уж и страшно. Терпимо.

Он поплёлся к углу, стал на колени. Пол был твёрдый, холодный. Камень. Колени тут же заныло. Спина сама сгорбилась, но он попытался держать её ровно.

— Молиться, — бросил мужчина за спиной. — Я не слышу молитвы.

Крит открыл рот — и тут же закрыл. В голове была пустота. Ни одной молитвы. Только страх.

— Извините, сэр... — прошептал он, едва слышно.

— Повторяй за мной.

Голос настоятеля звучал ровно, будто всё это — обычная часть воспитания. Он начал читать строки молитвы, и Крит, сбиваясь, повторял за ним. Шёпотом.

— Громче, — приказал мужчина. В голосе раздражение, гнев.

Крит напрягся и заговорил громче. Слова текли мимо сознания, чужие, холодные. Наступила пауза. Крит думал, что всё... но нет. Теперь он слышал шаги. Туда-сюда. Шорох ткани. А потом — звук: причмокивание, будто кто-то ел. Медленно. Прожёвывая. Наслаждаясь

— Почему молчишь? — раздалось снова. — Теперь повтори всё сам. Без ошибок. Попробуй только сбиться.

Крит попытался. Но помнил только обрывки. Он запнулся уже на второй строчке.

Шаги приблизились. Он почувствовал дыхание за спиной.

Рука легла на шею. Тяжёлая. Липкая. Как будто в мёде. Или в варенье.

Крита передёрнуло, но он не шевельнулся. Он знал — если дрогнет, будет хуже.

— Пока не выучишь — с места не сдвинешься, — прошипел мужчина и сжал шею сильнее.

Крит пытался. Один раз. Второй. Потом ещё. Он всё время путался, сбивался. Мужчина злился, перебивал, сжимал шею сильнее. Колени болели, спина ныла, хотелось спать. Между ног чесалось от мокрых трусов, но Крит не двигался. Терпел.

— Сэр... — прошептал он наконец, всё ещё стоя на коленях, глядя на распятие. Голос дрожал. — Простите... я... я не помню... я всё забудил... — язык заплетался от усталости.

Мужчина хрипло засмеялся. Противно. Густо.

— Спать хочешь? — спросил он, тянуще, явно издеваясь.

— Да, сэр, — Крит едва выдохнул. Почти шёпотом.

— Вставай.

Он попытался подняться. Ноги затекли, он пошатнулся, чуть не упал. Мужчина схватил его, удержал. Свет всё ещё бил в глаза. Крит поднял взгляд — и увидел его лицо: рот в крошках, губы блестят от чего-то сладкого. Ухмылка. Глаза смотрели на него... странно. Грязно.

Крита затошнило, но он не шелохнулся. Не смел. Просто смотрел, как загипнотизированный.

— Ложись спать, — приказал тот.

Крит кивнул.

— Спасибо, сэр, — пробормотал он и поспешил к двери, не скрывая, как обрадовался. Он почти дышать перестал — вот-вот вырвется...

Но голос остановил его:

— Куда?

Он обернулся.

— Спать, сэр. Вы же сказали...

— Всех разбудишь. Ложись здесь. Кровать большая.

Крит замер. Посмотрел на кровать. Страх подскочил в груди. В животе потянуло, как перед рвотой. Он хотел сказать «нет», хотел убежать — но мужчина уже держал его за плечо. Крепко.

Он подчинился. Лёг на край, далеко, подальше. Не укрывался. Просто лежал, как бревно. Мужчина лёг с другой стороны. Свет выключили.

Несколько секунд — тишина. Только дыхание.

Потом голос:

— На десятый раз ты всё правильно сказал. Ты первый, кто запомнил всё.

Крит медленно повернул голову. Мужчина смотрел на него. В темноте блестели глаза. Странно. Нехорошо.

— Ты особенный, Крит. Особенный...

Рука легла на его голову. Пальцы липкие. Сладкие. Он стал его гладить, два плавных движения. Крит сжался, но не отдёрнулся. Терпел. Надо было терпеть.

— Спи, Крит, — прошептал мужчина.

Он убрал руку. Повернулся на спину. Заснул.

Крит не заснул. Лежал тихо, с открытыми глазами, считая про себя — раз, два, три... до тысячи. До рассвета. Он не смел встать. Ему сказали — лежать. Значит, надо лежать. Даже если всё внутри дрожит. Даже если штаны мокрые и холодные. Даже если хочется в туалет. Даже если страшно до слёз.

На рассвете мужчина встал. Погладил его по голове. Медленно.

Крит сжался внутри. Но не пошевелился. Только выдохнул. Он не заплакал. Просто пообещал себе: больше никогда не пить вечером. И никогда — никогда — не писать в кровать. Больше — ни разу.

И у него получилось.

Но это его не спасло.

Наставник стал звать его снова. Сначала раз в неделю. Потом чаще. Он всё делал так же, как в первую ночь: ставил Крита на колени, у стены, под распятием. Заставлял читать молитвы. Повторять псалмы. Перечислять имена святых. Каждый раз ждал, пока Крит ошибётся. И когда тот всё-таки повторял без ошибок — радовался. Гладил его по голове. Липкими пальцами.

Он всегда ел. Сладкое. Чавкал, причмокивал. А потом вытирал руки о рясу. И снова — к волосам Крита.

Иногда отпускал. Иногда укладывал рядом. В кровать. Не прикасался. Просто лежал и смотрел. А Крит лежал рядом, с открытыми глазами. И боялся пошевелиться.

Потом стал укрывать его одеялом. Иногда шептал:

— Ты особенный, Крит. Очень-очень особенный...

И засыпал рядом.

А Крит выучил этот угол наизусть. Каждый сантиметр холодного пола, каждую трещину в стене. Крест над ним — старый, деревянный. У ног Христа — ржавчина. Лицо выцвело, как старая ткань. А по стене, в темноте, ползали тараканы. Иногда прямо рядом с ним. Он больше не вздрагивал. Не замечал. Главное — не двигаться. Главное — не сбиться в словах.

А если всё-таки сбивался — если забывал строчку, путал имена — стоял на коленях до утра.

Иногда он падал. Просто — падал. Ноги подкашивались, спина не держала. Тогда мужчина разрешал лечь. Не сразу. Только после долгого молчания.

Крит благодарил. Бормотал "спасибо", шептал "извините". Даже улыбался.

Мужчина улыбался в ответ. Его губы блестели от сахара, руки были сладкие.

Он гладил его по голове.

— Видишь? — говорил он. — Ты тоже меня любишь, Крит. Ложись. Засыпай.

Он привык. Сначала — стоять. Потом — лежать рядом. Потом — к этим рукам. К этим словам. Он даже засыпал. Даже спал, и ему снились сны. Обычные сны.

А утром всё было одинаково.

— Ты молодец, Крит. Ты меня радуешь. Вечером выучим новые строчки. Хорошо?

Он кивал. Он улыбался. Он говорил:

— Да, сэр.

Он выживал.

Но с каждой ночью, с каждым шорохом на другом краю кровати — что-то в нём умирало. Медленно. Безвозвратно.

***

— А когда мне было пятнадцать... под Рождество. В приюте шли приготовления, должны были приехать спонсоры, какие-то журналисты. Мы разучивали песни, готовили выступление. Ты знаешь рождественские гимны? — тихо спросил Крит, не оборачиваясь.

Нан еле заметно кивнул.

Они стояли перед этой могилой уже почти час. У Нана подкашивались ноги, внутри всё сжималось, но он молчал, слушал.

Голос Крита оставался спокойным, почти ровным. Без эмоций. Без жизни. Как будто чувства умерли — остался только кошмар.

И этот кошмар жил здесь, на мраморной плите.

Нан несколько раз пытался обнять его, хоть как-то прикоснуться — но Крит отстранялся, мягко, без злости.

Он хотел быть один.

Он и... этот мужчина.

— Он был особенно добр ко мне... в те дни. Кормил по вечерам сладкими булочками. А ты знаешь, в приюте десерты были только по праздникам. Обычная еда — как камень. Безвкусная. Холодная. Так что я радовался. Улыбался ему. Благодарил. В ту ночь он даже не заставлял меня долго молиться — пару псалмов, и всё. Я знал их наизусть, быстро прочитал. Он поднял меня с колен, погладил по голове... и уложил спать.

Крит усмехнулся — коротко, горько. Посмотрел на Нана.

— Я даже сказал ему "спокойной ночи". Представляешь? Какой я был... — он замолчал, будто не решаясь подобрать слово. — Послушный. Удобный. Он снова погладил меня — и я заснул. Я даже... привык к его липким рукам.

— А утром...

Нан осторожно протянул руку. Пальцы почти не касались плеча Крита. Тот был напряжён — как струна.

— Если не хочешь... можешь не рассказывать, — прошептал Нан.

Но Крит резко качнул головой.

— Ты должен знать. Всё. Ты должен знать, что я не сопротивлялся. Что я спал рядом с ним.— Крит... ты был ребёнком. Ты просто выживал.

Крит сжал кулаки. Голос стал твёрже:

— Я мог бы... сказать кому-нибудь. Пожаловаться. Хоть кому-то. Но я радовался булочкам. Радовался, что не мёрзну. Что не стою всю ночь на коленях. Он гладил меня по голове — а я никогда не отталкивал его руки. Никогда.

Он замолчал на секунду. Потом продолжил:

— А потом... наступило утро. Раньше рассвета. У меня был обычный утренний стояк. Как у всех пацанов в пятнадцать. Я проснулся... протёр глаза... повернул голову. Он сидел и смотрел. Просто смотрел. Убрал с меня одеяло и смотрел на мои штаны. На то, как они вздулись. Он ничего не делал. Просто... смотрел.

— Крит... — выдохнул Нан.

Что-то сжалось у него внутри — тугое, вязкое. Ком подступил к горлу. Отвращение. Мерзость. Липкое, как те самые руки. Он прикрыл рот рукой, чтобы не вырвало.

— Он ничего не сделал. Но... он хотел. Я видел это в его глазах. Я тогда уже многое видел. В приюте. Как парни жались друг к другу в ванной, думали, что никто не видит. Как кто-то трогал другого — быстро, украдкой. Я знал, что он хотел. И мне стало страшно. Как будто я проснулся. После восьми лет сна. Я выскочил из его кровати, упал на пол, попятился,

а потом просто... выбежал в коридор. А через три дня сбежал. Взял с кухни хлеб. Полбутылки воды. И всё.

Нан всё ещё держал руку у рта. Его подступающая рвота обжигала горло. Он сглотнул — горько, чувствуя вкус желчи.

А Крит продолжал, ровно, почти спокойно:

— Знаешь, Нан... когда я спал с ним — кошмары не снились. А потом... потом начали. Я думал, что убежал. А он всё ещё был рядом. Всегда рядом.

— Крит... — прошептал Нан.

Он подошёл и, несмотря на то, как Крит хмурился, крепко обнял его сзади. Прижался лбом к затылку, сжал талию. Держался как мог, но слёзы всё равно прорвались. Он заплакал — тихо, горячо.

Крит не оттолкнул. Только положил руки на его ладони, сцепленные у него на животе. Сжал — крепко, уверенно.

— А знаешь, что самое интересное? — произнёс он с горькой усмешкой.

— Что?..

— Когда он умер, тринадцать лет назад... Я был на похоронах. Я улыбался. Я плакал от счастья. Слушал, как его превозносили. Как говорили, что он был добрым. Что он любил детей. А потом я напился. Праздновал. Думал — всё. Свобода. Конец. Мы с Кхуном были в отеле. Я заснул... Но он всё равно пришёл. Во сне. Сел рядом. Сказал что-то. А потом... дотронулся.

Липкие руки. Сначала по шее... потом — ниже. В штаны.

Он всё-таки смог дотянуться. Ему пришлось умереть, чтобы это сделать — но он смог.

Я проснулся, закричал, как безумный. Кхун тогда обнял меня. А я... я всё рассказал. Только тогда. Только после шести лет вместе.

— Крит... — выдохнул Нан, прижимаясь к нему. — Как... как мне помочь тебе? Как забрать у тебя эти сны?

Крит развернулся, крепко обнял его.

— Никак. Просто будь рядом. Когда я кричу во сне — просто будь

Нан кивнул. Глаза щипало — он едва видел. Крит бережно стёр слёзы с его щёк и поцеловал.

— Не плачь. Он того не стоит.

— А ты стоишь. — голос дрогнул. — Я... плачу за этого мальчика, который не плакал. Я плачу от восхищения.

Он замолчал, потом едва слышно добавил:

— Спасибо, Крит.

— За что?

— За то, что ты со мной. Несмотря на всё это. Что любишь.

Крит нахмурился, хотел что-то сказать, но Нан обнял его крепче, закрыл рот поцелуем — будто хотел забрать с губ не слова, а боль. Хоть часть его боли.

— Просто прими. Мою любовь. И... не говори ничего.

*«Истинно говорю вам: так как вы сделали это одному из сих братьев Моих меньших, то сделали Мне.» (Матфей 25:40)