Глава 16.

Крит потянулся, вышел на балкон и медленно оглядел пейзаж, раскинувшийся перед ним. Было ещё утро, но солнце уже обжигало, отражаясь в бирюзовом море с переливами небесной голубизны. Золотой песок, гладкие выступы камней, пальмы — зелёные, яркие, словно вспышки. Синий. Жёлтый. Зелёный.

Цвета как удар.

Яркая, вызывающая красота природы.

Рай на земле?

По крайней мере, очень близко к этому.

Для него — это было спасение. Этот пляж. Этот мягкий песок.

Он сжал перила. Не от боли — это уже не болело.

А от того, что оно всё ещё было.

Жило в нём.

Словно это было вчера. Хотя прошла целая жизнь.

Почему же он помнит всё так отчётливо?

Как он сбежал с приюта — зимой, в горах. Там, где ночью дышать было холодно, где куртка казалась бумажной, а руки деревенели от ветра. Он долго пробирался через лес — влажный, тёмный, хищный. Падал, поднимался, ел хлеб, который украл перед побегом из кухни монастыря. Спал, прижавшись к деревьям, вздрагивая от каждого шороха. Шелест листьев, лай собак, свист ветра — всё пугало. Но не так, как приют. Там было страшнее.

Он брёл к деревням, спотыкался о корни, истощённый, босой. Как-то дошёл. Упал в канаву, глотая грязь и дождевую воду. Его никто не подобрал. Он сам поднялся. Сам пошёл дальше. Крал еду на базарах. Попрошайничал, смотрел людям в глаза с жалостью, с мольбой и ненавидел себя за это. Но жить хотелось сильнее.

Иногда ему везло — дальнобойщики подбрасывали до трассы, не задавая вопросов. Один раз спрятался в вагоне товарняка. Другой — пролез под сиденья в ночной электричке. Никто не заметил. Или сделали вид, что не заметили.

Он ехал. Полз. Шёл. Месяц? Меньше? Он не помнил. Всё смешалось. Но однажды он вышел к морю.

Вода была тёплой, почти горячей даже зимой. Песок мягким, будто матрас. Звёзды — его крышей. Он спал на этом пляже, или на том, рядом — неважно. Здесь. Где не было липких рук, не было шепота и затхлых стен. Где никто не прикасался без разрешения.

Туристы и тогда были. Но он знал, как прятаться. Между камней. В скалах. Под выгоревшими лодками. До тех пор, пока его не выгоняли — полицейские, охрана. Тогда он уходил. Но снова возвращался.

Куда он шёл? Крит даже сейчас не знал. Он просто сбежал из одного ада — не в рай, нет, он не был таким наивным, — а туда, где будет хоть немного тише. Хоть чуть безопаснее. Хоть не так больно. Он искал не счастья — покоя. Или хотя бы тишины.

Голод, страх — никуда не делись. Но исчезли липкие руки. И даже за это он был благодарен.

Он выдохнул, развернулся и зашёл обратно в дом. Не стоило сейчас об этом думать. Но он все равно думал.

Ему, можно сказать, повезло. Его никто не изнасиловал. Он не умер на том пляже. Он встретил таких же, как он — нищих, озлобленных, ободранных, с глазами старше своих лет детей. Жестоких, потому что иначе было нельзя.

И вместе с ними он отправился в Бангкок. Не покорять. Нет. Просто выживать.

Чтобы спать не на пляже, а под мостом. Воровать — не гнилые отбросы с рынка, а еду из ресторанов. А если повезёт — кошельки. На вокзалах, в толпе, на улицах.

Вот и всё. Вот какими были их мечты. И его тоже.

А сейчас... выжить уже не было мечтой. Он выжил. Но всё равно оставался тем мальчиком, который всё ещё куда-то бежит — и никак не добежит.

Он провёл рукой по лицу, как будто мог стереть эту мысль, стряхнуть её.

Закрыл за собой балконные двери — пусть кондиционер охладит застывший в комнате воздух. Было жарко. Слишком. Даже для него. Но всё равно тянуло к воде. Хоть ненадолго.

Он достал крем от солнца, намазался. Натянул плавки. Дом находился прямо на первой линии — три шага, и ступни уже утопали в песке.

Дом был небольшой, уютный. Построенный недавно, купленный почти за бесценок. Ремонт — так себе, но Крит на это не смотрел. Здесь было чисто. Каждый день приходила женщина из деревни — убиралась, готовила что-то простое. Он с ней не разговаривал. Да и вообще — за эти два месяца почти ни с кем не разговаривал. Иногда — пару слов в кафе, в магазине. Или по телефону с адвокатом.

Так было проще. Спокойнее. Безопаснее.

Выдохнуть. Просто выдохнуть.

Он пересёк дорогу шагнул на пляж. Редкие туристы всё же бродили у воды — такие же отчаянные, как он. Остальные давно попрятались: кто — в бассейны, кто — в гостиничные комнаты под кондиционерами.

Крит стянул сандалии, шагнул ещё — и едва не подпрыгнул. Песок обжигал, как раскалённый металл. Он побежал — вперёд, к воде, стараясь как можно меньше касаться пылающей земли.

Море встретило теплом — но не таким, как берег. Оно обволакивало. Он бросил сандали на ближайший камень, стащил футболку, вбежал в воду, нырнул — с головой, с телом, с мыслями.

У берега было мелко. Пришлось плыть дальше. Туда, где дно уже не чувствуется. Там он лёг на спину, закрыл глаза.

Солнце жгло. Веки пылали. Но вода качала его — то влево, то вправо. Мягко, почти как колыбель. Волны убаюкивали.

Он был живым буйком. Колышущимся на воде. Один. Всегда один.

Подплывёшь — и за ним сразу глубина. Там можно утонуть. Может, лучше и не подплывать вовсе.

Но ведь Нан не боялся глубины, правда? Он же серфингом занимался, рассказывал.

Так почему испугался тогда? Почему, Нан?

Стало припекать. Даже крем больше не помогал. Он развернулся и поплыл обратно — широкими, уверенными взмахами рук. Почти как профессионал. Всё-таки не зря брал уроки плавания пару лет назад.

На берег он выбрался быстро. Тут же натянул футболку прямо на мокрое тело — кожу ощутимо жгло солнце. Она даже покраснела.

«Вот ведь перестарался...» — усмехнулся Крит. Таец, а умудрился обгореть.

Вон Нан — со своими французскими корнями, с кожей почти фарфоровой — точно бы сгорел.

Мысли снова вернулись к нему.

Крит даже не стал их гнать. Какой смысл? Он всё равно будет о нём думать.

Злость исчезла... Почти...Осталась только пустота. И немного тепла — где-то глубоко.

Потому что, в конце концов, всё закончилось так, как и должно было.

Нищий и принц.

Они могут быть вместе... Только в сказках.

Один человек, которого он любил, умер. Другой — не смог его принять. Не смог простить.

Он давно не вспоминал кхуна — свою первую любовь. Одержимую. Больную. Раненую. Но любовь. Та, что спасла его.

Кхун был ему ровня. Такой же уличный. Такой же бывший бродяга. Именно поэтому он не отвернулся. Именно поэтому полюбил — так же сильно, так же до конца.

Была ли это любовь или благодарность? Крит до сих пор не знал. Он сравнивал то чувство — своё прошлое — с тем, что испытывает сейчас. И ответа всё равно не находил.

Любовь к кхуну выросла из физического тепла. Из еды. Из постели. Из того, что кто-то впервые не поморщился от вони, не отвернулся от его грязных волос, а просто вымыл их.

С Наном всё было по-другому.

Он даже не мог сказать, когда начал его любить.

Может, в ту первую ночь, когда тот просто лежал рядом и успокаивал его, когда кошмары вырывались наружу?

А может, ещё раньше — когда кормил его с вилки в шутку, смеялся и дразнил, как будто всё в этом мире — просто игра?

Крит не знал.

Но однажды проснулся утром — и понял: любит.

Без вспышки. Без откровения. Просто... как будто всегда.

Это была другая любовь. Без слепоты, без благоговейного восторга, каким он смотрел на кхуна.

Но более страстная. Более жгучая. Более упрямая. Более... настоящая?

Наверное.

Крит тряхнул мокрой головой и направился в ближайшее кафе. Там работал кондиционер, и, сев за пластиковый столик, он заказал холодную газировку. Расплатился часами. Отпил. Скрестил руки на груди.

Пора бы уже возвращаться. Он всё оттягивал этот день. Но он же так и не смог... Может уже и не сможет?

У него есть сеть ресторанов. Люди, которые всё ещё работают на него.

Да, он распустил офис — он ему больше не нужен.

Нелегального бизнеса больше нет. Он отдал его. Просто так. Давно пора.

Но раньше ему казалось, что это — его крест. Его плата. Его «спасибо» кхуну. Память, которую он должен нести до конца своих дней. Как наследство. Благодарность...

Но, наверное, он уже расплатился.

Может, ещё тогда — в ту первую ночь, когда пришёл к нему в кровать. Когда целовал его.

Когда жалость кхуна стала чем-то большим. Переросла в любовь.

Крит тогда боялся. До дрожи. Почти плакал. Он любил его... но секса боялся. Быть снизу — он не мог даже представить. Даже с тем, кого любил. И кхун... он не настаивал.

Он предложил альтернативу. Мягко. Терпеливо.

Крит согласился. Обрадовался.

Кхун был его первым. Он всему его научил — ртом, руками...

А потом — через месяц, может, больше — когда мужчина уже не мог больше сдерживаться, он спросил:

— Где ты хочешь быть?

Крит ответил:

— Сверху.

И он был сверху. Все те годы, что они были вместе.

Возможно, уже тогда кхун любил его.

Так же, как сейчас Крит любит Нана. Без условий. Согласный на всё.

«Снизу, так снизу. С тобой всегда хорошо», — сказал кхун тогда, улыбаясь, прижимая его к себе.

И Крит снова был благодарен. И снова любил.

И плакал на его похоронах.

Потому что ушёл единственный человек в мире, который принял его таким, каким он был. От любви, которая тоже ушла вместе с ним.

От боли — настоящей, щемящей. От осознания: теперь он один.

Может, он ошибся в Нане?

А может, сам не дал ему шанса.

Может, его гордость не позволила подойти ближе, раскрыться, довериться...

Но сейчас... он не хотел больше бороться.

Он устал.

К чёрту Нана.

К чёрту всё.

Всю жизнь — борьба. За еду. За место под крышей. За уважение. За имя.

И даже когда он добился всего, даже тогда — внутри всё ещё жил тот мальчишка.

Тот, что ночевал под мостами.

Тот, что ждал, когда на него перестанут смотреть, как на грязь.

Мальчик, что шёл по улице на дрожащих ногах, делая вид, что ему плевать.

Он никуда не делся.

Он всё ещё жил в кошмарах. В снах. В самых тихих, безмолвных мыслях.

«Ты недостоин. Ты никто. Ты фальшивка.»

А может...

Просто трус, который не умеет отпустить прошлое.

Он допил, встал.

Куда теперь? Ещё одна попытка?

Почти каждый день он садился в машину и ехал дальше — к лесу, к горам.

Заставлял себя подниматься по серпантину, к тому самому воздуху, который кому-то казался свежим, бодрящим, живым.

Но не ему.

Для Крита он был другим. Затхлым. Тяжёлым. Терпким. Пропитанным болью, детским страхом.

Он хотел доехать до конца. До ворот. До серых стен, что преследовали его в снах.

До католического приюта, прячущегося в стенах бывшего монастыря.

Но каждый раз останавливался на полпути. Разворачивал машину. Уезжал.

Он ведь приехал, чтобы посмотреть страху в глаза. В глаза прошлому. Чтобы увидеть, что там больше ничего нет — только старые здания, затоптанные дорожки, облетевшие деревья.

Но пока не смог.

Пока — нет.

Там, за этими воротами, жили воспоминания.

Крики детей. Их мольбы. Слёзы. Стук чужих шагов в коридоре.

Был ли смех? Редко. Местами. Когда кого-то забирали приёмные родители. Когда приходили добровольцы и играли с детьми.

Иногда — ради камеры. Иногда — для отчёта.

Но детям ведь всё равно, откуда приходит тепло. Даже если оно фальшивое — это хоть что-то.

Крит тоже радовался. Тоже ждал.

Ждал, что мама вернётся. Мать, которую лишили родительских прав, когда ему было пять.

Она бросала пить. Возвращалась. А потом снова тянула его назад, в горы по скользким дорожкам. Обещала.

А он плакал. Умолял оставить его. Хоть так. Хоть в нищете, хоть с её пьяными мужиками, которые били её. Били его.

Но не туда. Не так.

И мать плакала. Просила его понять.

«Там тебе лучше. Там тебя кормят. Там кровать. Там школа...»

Ворота открывались. Наставник улыбался. Гладил его по голове. Говорил ей, что здесь он будет в безопасности. Что его любят. Что заботятся.

А потом двери закрывались.

И липкие руки вновь сжимали его запястье. И улыбка, такая добрая, такая ласковая, — медленно, без спешки, превращалась в другую.

В ту, что до сих пор ему снится.

В настоящую....

Нет. Он слабак.

Он не смог. Не дошёл.

Опять.

Сегодня он снова попытался — и снова развернулся. Поехал обратно. Молча. Без мыслей. Без проклятий.

Вернулся в дом.

Зашёл в спальню. Упал на кровать, прямо в одежде — в лёгких шортах, в цветной рубашке, такой небрежной, курортной.

Здесь не было пиджаков. Не было галстуков. Не было нужды ни в чём, кроме дыхания.

Он запустил руку в карман. Достал.

Скорпион.

Сжал его в кулаке.

Закрыл глаза.

Представил Нана.

Сначала — его улыбку. Ту самую, редкую, с хрипотцой в голосе. А потом — хмурые брови. Его колючие слова. Острые. До сих пор зудящие в груди.

— Приснись мне этой ночью... — тихо выдохнул Крит. Почти не шевеля губами.

Помолчал. Встал. Подошёл к окну.

— Завтра попытаюсь ещё раз, — пообещал себе. — Сегодня я доехал на сто метров ближе. А когда дойду до ворот... тогда и вернусь.

Надо бы поужинать.

Только вот куда?

Выбор был... никакой.

Три кафе на весь посёлок — два для туристов, одно для местных. Всё простое, острое, жареное. Всё мимо.

Он давно не ел еду, приготовленную с любовью.

Скорее — не ел еду от него.

Интересно, а Нан уже открыл новый ресторан? Вряд ли. Он говорил: полгода на запуск. А прошло всего два месяца.

А их ресторан...

Закрылся. Адвокат прислала документы. Кто-то предложил цену — почти насмешку. Но Крит даже не думал. Согласился сразу. Пусть забирают. Всё.

Без Нана — ресторан был просто пустым зданием.

Даже не так. Без Нана рядом с ним — он был мёртв.

Он вышел в зал.

Сел на старый диван, оставшийся от прежних хозяев. Пружины хрустели под спиной, но Крит не заметил. Он закрыл глаза, и представлял.

Нан — у него на кухне. В своей футболке с выцветшим логотипом французской гастрошколы, в простом фартуке, уже с пятнами от масла. Волосы — в привычном беспорядке, один локон падает на лоб, но он его не замечает. Он сосредоточен. Погружён. Готовит. Готовит для него.

Левый локоть прижат к боку, правая рука легко ведёт нож — скользит по грибам, как по воздуху. Чисто, чётко. Лезвие блестит, бьётся в такт.

Сковорода шкворчит: на ней — идеальный стейк, прожарка à point, золотистая корочка, мясо пружинит под нажимом щипцов. Сок не вытекает — он внутри, ждёт своего часа.

На соседней конфорке — сотейник. В нём бурлит соус. Красное вино, сливки, грибы. Он добавляет ложку чего-то тёмного, густого, терпкого — может, бальзамик, может, что-то тайское. Помешивает, пробует, морщится, щёлкает пальцами — ещё чуть-чуть соли.

В миске взбивается пюре. Не картофельное — сельдерей. Воздушное, почти как крем. Белое, лёгкое, с тёплым ореховым запахом.

На другой сковородке — горошек. Зелёный, яркий, почти светящийся. С мятой и маслом. Быстро обжаренный, чуть похрустывает, когда он пробует — прямо с лопатки.

Вся кухня в аромате. Сливки, жареное мясо, свежесть мяты.

Он работает быстро. Со страстью. Как будто это свидание, а не просто ужин.

Крит сглотнул.

Он видел это тысячу раз — и всё равно не мог оторвать глаз каждый раз.

Нан выходит к нему, ставит тарелку на стол. Наклоняется. На лице — вызывающая ухмылка, в глазах — проверка.

Мол, давай, скажи, что не вкусно. Только попробуй.

Крит берёт вилку...

Фантазия обрывается. Он снова сидит в старой гостиной, на жёстком диване.

Крит усмехнулся — глупо, горько.

Он даже возбудился. Сильнее, чем от мысли, что Нан, возможно, дрочит на него прямо сейчас.

— Чёртов Нан, — выдохнул он в тишину.

Ладно. Пойду сделаю себе лапшу. Или съем то, что тётушка оставила с утра.

Он открыл холодильник.

И тут — звонок в дверь. Громкий, резкий.

Крит замер.

Захлопнул дверцу.

Кто это? — без особого интереса.

Медленно пошёл к входу. Домофона не было. Даже глазка в двери.

Он не спросил: кто там. Просто открыл. Резко.

Хорошо, что держался за ручку.

Иначе точно бы не устоял.

На пороге стоял Нан.

Неловко улыбался.

— Наконец я тебя нашёл...