Глава 18.

— Становись на четвереньки.

Нан не шелохнулся. Он смотрел прямо в холодные глаза, прищуренные от злости.

На кого ты злишься, Крит? На себя? На тех, кто когда-то пытался тебя сломать? Или хочешь, чтобы и я тебя ненавидел?

А я ведь пришёл. Я здесь. Я стою перед тобой. Я готов. На всё. Даже на это?

Просьба Крита была не о любви. И даже не о сексе...

Это был крик отчаяния, замаскированный под приказ.

И Нан ничего не сказал. Не стал просить. Не стал повторять, как любит.

Он просто начал снимать футболку — всё ещё мокрую от дороги и жары.

Крит смотрел, как он двигается. Что-то во взгляде дрогнуло. За холодом — вспышка. Он отшатнулся.

Он не ожидал, что Нан подчинится.

Скажи хоть слово, Нан. Спаси меня от самого себя.

Но Нан молчал. Он уже всё сказал.

Он только ждал. Он давал Криту шанс остановить его. Последний шанс..

Нан стянул с себя футболку — влажную, прилипшую к коже. Скрутил её в комок и медленно стал вытирать себя, нарочно, прекрасно зная, что Крит смотрит.

Сначала — шею, проступающую из-под татуировок. Потом грудь. Ладонь скользнула по соску — быстро, но достаточно, чтобы у Крита пересохло в горле. Он сглотнул, отвёл взгляд — но сразу снова вернулся.

На груди у Нана темнело пятно. Татуировка? Новая? Он не разглядел.

Пальцы Нана скользнули ниже — по животу, по линии пресса, по бедру. Он вытерся небрежно, без желания соблазнять, но тело соблазняло само.

Футболка полетела куда-то в сторону.

Он стоял, чуть развернувшись к тусклому свету из окна, и весь казался живой иллюстрацией к чему-то запретному, слишком прекрасному, чтобы быть правдой.

«Хочешь взять меня?» — спрашивал его взгляд. «Пожалуйста. Но только если действительно хочешь. Не потому, что хочешь наказать себя. Не потому, что тебе кажется — ты грязь.»

Крит смотрел.

Слишком пристально. Слишком жадно. В груди горело — не страсть, нет, что-то более липкое, изломанное. Желание раствориться в унижении. Доказать себе, что он — ничто. Что достоин только боли.

Нан расстёгивал ширинку. Медленно. Не отрывая взгляда.

— Презерватив? Смазка? — спросил он сухо, как будто речь шла о списке покупок. Голос ровный. Почти насмешливый.

Пауза.

— Я здесь ни с кем не трахался, — тихо бросил Крит. — Ничего такого. Примешь меня таким? Во всех смыслах.

Он вскинул брови.

— Сложно?

Нан хмыкнул, чуть склонил голову набок.

— Сложно, — честно ответил. — Больно будет. Тебе тоже.

Слова были будто иглы. Острые, но аккуратные.

Тебе же будет невыносимо. Тебе, Крит...Ты же потом не сможешь с этим жить.

Нан стянул джинсы, затем трусы, оставив их рядом. На бедре — татуировка, тёмный знакомый дракон на коже. Крит опустил взгляд.

Обнажённый Нан стоял перед ним — спокойный, прямой, почти вызывающий. Его тело казалось слишком красивым, слишком настоящим — как живое напоминание о том, что нельзя трогать грязными руками. Его член был расслаблен, скрытый в чёрных волосах. Крит облизнул губы.

Воспоминание вспыхнуло. Вкус. Солёный, терпкий, его.

Он хотел — коснуться, лизнуть, почувствовать его на своих губах. Но вместо этого холодный голос из самой глубины души снова прошептал:

— Подготовь меня. И себя. Естественной смазки хватит. Слюна справится.

Нан скрипнул зубами. Но подошёл. Послушно — внешне. Внутри всё сжималось.

Он расстегнул ширинку Крита.

Рубашку не стал снимать. Да и зачем? Это было не про любовь. Не про ласку.

Крит хотел трахнуть его. Просто. Грубо.

Без чувств — или притворяясь, что без них.

Нан медленно стянул с него штаны. Потом трусы.

Остановился.

Молчал. Ждал.

Возможно — в надежде. Что Крит остановит его. Что скажет хоть что-то. Что поцелует.

Но тот только поднял руку.

Провёл пальцами по его губам.

Нан чуть приоткрыл рот. Облизал его палец. Засосал.

Медленно, глубоко.

Не играл. Делал это по-настоящему — так, как когда-то делал это в постели, когда хотел его довести до предела.

Провёл языком по фаланге, потом чуть прикусил.

Крит выдохнул. У него дрожали пальцы.

Он сжал челюсть, выдавил:

— Видишь? Тебе тоже это в кайф.

Нан отпустил палец, провёл языком по нижней губе.

— Мне всегда это нравилось. И ты мне всегда нравился.

Он чуть наклонился ближе.

— Но это не значит, что я хочу тебя.. вот такого.

Крит прищурился.

— Что и следовало доказать. — Он будто ждал этого. — Такого ты не хочешь.

— Это не ты, — тихо ответил Нан.

Он опустился на колени. Медленно. Остановился на уровне его бёдер.

Глаза — в упор. Запах тела Крита — солёный, тёплый, знакомый.

Он так по нему скучал.

Член медленно поднимался под его взглядом, набухал.

Нан чувствовал, как у него самого сжимается в животе, как пульсирует в паху.

Он возбуждался. Это была физиология. И только.

Он поднял голову, смотрел снизу вверх.

Молча.

Ты не остановишь меня? — спрашивал взгляд снова, опять.

Я сделаю это один раз. Первый, и последний.

Я позволю тебе так со мной обращаться — потому что верю тебе.

Потому что, несмотря ни на что, я всё ещё тебя хочу.

Он ждал.

Но Крит молчал.

Нан прикрыл глаза и взял его в рот.

Член был ещё не до конца возбуждён, мягкий, податливый. Но с первыми движениями он начал наливаться — горячий, плотнеющий у губ.

Нан тихо застонал. Он не хотел — но не мог не хотеть.

Это был его Крит. Сломанный. Озлобленный. Но всё равно — его.

Он сосал медленно, как будто вспоминал вкус.

Не потому что подчинялся — а потому что любил.

Он ласкал головку, затем ствол, приподнял его рукой, коснулся языком мошонки — аккуратно, бережно, почти с трепетом.

Никакой торопливости. Только тепло рта и желание подарить удовольствие.

Он не отводил глаз. И даже сквозь боль, сквозь эту странную, ломкую близость — он всё ещё хотел Крита.

Крит стонал, двигал бёдрами, запускав пальцы в его волосы. Наслаждение захлёстывало, и лёд внутри начинал трескаться. От ласк Нана? Или от того, что он стоял на коленях? Не умолял. Не уговаривал. И не опускал голову.

— Вставай, — голос дрогнул. — Я собирался тебя трахнуть.

Нан отпустил его член с влажным щелчком, выпрямился, медленно поднимаясь, держась за его бёдра.

— Я ещё не готов.

— Подготовь себя.

— Нет. Хочешь — делай сам. Хочешь — порви меня. Без подготовки.

Крит прищурился.

— Ты это позволишь? — в голосе и хрип, и злость. — Ты, Нан, который всех трахает, которого не берут?

Нан смотрел прямо, спокойно.

— Ты всегда мог меня взять. Вопрос не во мне. Вопрос — позволишь ли ты себе сделать это со мной? С человеком, которого ты любишь?

— Я... — Крит нахмурился.

Нан встал близко. Губы Крита дрожали, он сам всё ещё дышал тяжело, облизывая  свои. Он хотел поцеловать его. Знал — одного поцелуя хватит, чтобы остановить это всё. Пусть сначала насильно, пусть с болью, но потом страсть бы взяла своё.

Но Нан не сделал этого.

Он ждал.

Потому что Крит должен был понять сам. Что любовь — не жалость. Что желание — не унижение. Что он достоин этого чувства. Не потому что его жалеют, не потому что он красив, не потому что прошел через ад.

А потому что он — Крит.

— Я не говорил, что люблю тебя, — тут же отрезал Крит и подтолкнул его к дивану.

Нан упал, но не отвёл взгляда. Они смотрели друг другу в глаза.

— Разворачивайся, — резко бросил Крит.

Его голос дрогнул, но он этого не показал. Надломленная душа облизывалась кровью, пульсировала болью. Хотела умереть — прямо здесь, возле его ног. Он ведь должен был умереть давно: на том пляже, под бетонными сводами моста, в приюте, где пахло страхом.

Но он выжил.

Выжил с чёрной душой. С дыркой вместо сердца.

Нан подчинился. Развернулся. Облокотился на спинку дивана.

Спина выгнулась, ягодицы раскрылись.

Крит застонал и опустил взгляд.

Ты же знал, что он не остановит тебя.

Ты же хотел этого.

Чтобы потом обвинить.

Чтобы снова сказать себе: «Я монстр».

Потому что это легче, чем поверить, что тебя любят.

Он облизал палец. Дотронулся до его входа.

Сжатого. Закрытого.

Плотного, тёплого — живого.

Глубоко вдохнул.

Стал вводить палец. Медленно.

Тело Нана сопротивлялось.

Он сжал его бедро, замер.

Член дрогнул, тянул вниз, просился внутрь.

Туда, где узко. Где тепло. Где — он.

Он попробовал снова. Второй палец.

Нан вцепился в диван, застонал сквозь зубы, но не двинулся с места.

Крит намочил пальцы слюной. Провёл по головке.

Раздвинул ягодицы. Дотронулся членом до входа.

И остановился.

Он ждал, что Нан что-то скажет. Что оттолкнёт. Дёрнется от него.

Но он замер.

И даже больше — толкнулся навстречу.

Один сантиметр.

И член Крита стал входить.

Медленно.

Болезненно.

Туго.

Миллиметр за миллиметром.

Тело Нана сжималось, отталкивало, но не останавливало.

Он принимал его.

Его.

Терпя боль.

И в тот момент, когда Крит оказался почти полностью внутри, когда сделал первый толчок — пустой, без удовольствия, только боль — он прикрыл глаза.

И вспомнил.

Всё.

С самого начала.

Мать.

Приют.

Липкие руки. Шепот в темноте.

Побег.

Песок вместо матраса.

Голод — тот, что стирает мысли, превращает в животное.

Тарелка горячего ризотто.

Глаза кхуна.

Любовь кхуна.

Холод, когда он стоял в топике на улице, а мужик лапал его....

Первая ночь с кхуном. Первый секс.

Любовь.

Поддержка Лео.

Уважение.

Рестораны, в которые выстраивались очереди.

Успех.

Встреча с Наном. Его ужасный velouté noir. Его дерзость. Его шутки.

Первый поцелуй.

Первый секс.

Первый общий сон.

Нан.

И снова — Нан.

Его Нан.

Человек, который знал: нельзя гладить его по голове, когда снятся кошмары.

Который ждал.

Который приехал.

Который сейчас молчит. Не потому что сдался — а потому что любит.

Он не мог.

Он вышел из него. Медленно. Без слов.

Эрекция ушла. Всё ушло.

Крит отступил, тяжело выдохнул и, шатаясь, опустился на пол. Облокотился о диван. Закрыл лицо ладонями.

Что он делает?

Как он мог... так?

Рядом — человек, которого он любит.

Который приехал за ним.

Который терпел, молчал, не потому что должен, а потому что верил. И ждал. До конца.

Крит дрожал. Он плакал.

Мальчик в нём — тот, который спал под мостами и просыпался от чужих шагов — плакал.

Мужчина, который выжил, добился, построил — плакал.

Он больше не мог сдерживать ничего.

Нан медленно развернулся. Посмотрел на него. Не коснулся — сначала. Не потому что боялся. А потому что не знал — можно ли.

Крит поднял голову. Снял очки — они мешали видеть, мешали дышать.

— Нан... прости....— прошептал он. — Прости, если можешь. Я не достоин тебя... Но позволь мне всё равно быть рядом.

Нан сглотнул. Протянул руки.

Крит упал в его объятия. Прижался лицом к его плечу. Его сотрясали рыдания. Он больше не держал ничего. Он просто был — весь. Голый, израненный, настоящий.

Нан обнял его. Провёл ладонью по спине.

Медленно. Мягко.

Как будто укрывал его собой.

Он тоже плакал. Тихо. Горько. Но с любовью.

— Мой дьявол в очках, — прошептал он, — мой малыш...

Слёзы. И любовь. Которая прощает. Которая принимает. Которая умеет ждать...