Глава 14

Дженни

Прошло пять минут, самые долгие пять минут в моей жизни. Мой телефон не переставал звонить, но я несколько расслабилась. Если под несколько я подразумеваю, что все мое тело дрожит, и я на грани потери рассудка, то да, я в некоторой степени в порядке.

Я тянусь за телефоном и провожу большим пальцем по экрану, чтобы ответить, поднося его к уху.

— Дженни, — у него серьезный голос. Несмотря на то, что он меня не видит, я закрываю лицо рукой.

— Я не хотела посылать это тебе, — говорю я, запинаясь на словах.

— Нет? Тогда кому это предназначалось? — спрашивает он с горечью в голосе.

Я улыбаюсь. — Чонгук, ты ревнуешь?

— Я хочу тебя видеть.

— Я вернусь через несколько дней.

— Нет, я хочу видеть тебя сейчас, — подчеркивает он. Нетерпеливый, как всегда, — это в двух часах езды, — я закрываю глаза и ложусь на свою кровать, — я буду там меньше чем через час, — говорит он, и в его тоне сквозит решимость.

— Чонгук, это безрассудно, — наступает тишина, и я сжимаю губы вместе, — я буду ждать. Пожалуйста, веди мотоцикл осторожно.

Чонгук велит мне написать ему свой адрес, и я это делаю. Мои руки вспотели, когда я чищу зубы и расхаживаю по своей спальне. К счастью, я сняла все свои плакаты перед отъездом в университет.

Я смотрю в зеркало в пятый раз. Должна ли я надеть одежду? Я проверяю свой гардероб и нахожу шелковый халат. Я примеряю его перед зеркалом, а потом снова снимаю. Я выгляжу как глупая идиотка. Что я делаю? Нервы заставляют меня лихорадочно трястись.

Я оставляю кружевное нижнее белье, так как другого у меня нет, но засовываю шелковый халат обратно в шкаф. Вместо этого я подхожу к своей сумке и вытаскиваю длинную белую футболку, натягивая ее через голову.

Звук мотоцикла Чонгука вырывает меня из моих мыслей. Он грохочет, когда въезжает на подъездную дорожку и глушит двигатель. Он уже здесь? Это определенно было меньше двух часов.

Я отпираю входную дверь. Он стоит на моем крыльце, одетый с головы до ног в черное — мой любимый «цвет» на нем. Я открываю для него дверь шире. Пристальный взгляд Чонгука скользит по моему телу, и на его лице появляется легкая, нарочитая усмешка. — Ты выглядишь... мило.

Он знает, что у меня под футболкой, и я прочищаю горло, сглатывая. — Что? — я закрываю за ним дверь. Поворачиваюсь и вижу, что он наблюдает за мной, его задумчивый взгляд не отрывается от моего.

Обнимая меня за талию своей мускулистой рукой, он притягивает меня к своей груди. — Я сказал, ты мило выглядишь.

Я улучаю момент, чтобы вернуть себе дар речи, чтобы он не понял, что он со мной делает. — Мило? — я поднимаю бровь.

Он опирается другой рукой на дверь позади меня и приближает свои губы к моим. — Дженни, ты выглядишь чертовски идеально.

Жар охватывает мои щеки. Вот и все что нужно для того, чтобы потерять дар речи. Чонгук улыбается и отстраняется, когда я не могу говорить. Он засовывает руки в карманы и оглядывает небольшое жилое пространство, впитывая его. — Проведи мне экскурсию.

Я закатываю глаза. — Он не большой, но это дом моей семьи. Дом, в котором я выросла. Единственное место, где хранится большая часть моих воспоминаний о моей маме. Последнее я произношу чуть тише, почти про себя.

— Тогда для тебя это все, — говорит он, глядя на меня.

Я улыбаюсь. — Раньше так и было. Я больше не думаю, что это так. У меня начинается клаустрофобия, если я провожу здесь слишком много времени.

Может быть, именно поэтому мне потребовалось так много времени, чтобы справиться со смертью моей матери. Я была заперта в этом доме, где все напоминало мне о ней. Моя мама была воплощением всего этого, и когда она умерла, казалось, что все умерло вместе с ней, включая меня.

— Так вот почему ты решила переехать в университет? — спрашивает Чонгук.

— Я думаю, что это одна из причин. Мне нужно было уйти. Чтобы напомнить себе, что мне нужно жить, и мой папа убедил меня, — я не знаю, почему я так много рассказываю. Я никому не открывала этого так много. Разговаривать с Чонгуком легко, он все понимает. Как будто он такой же разрушенный, как и я. Мы оба пытаемся собрать осколки, которые остались от нас.

Он кивает. — Если бы ты осталась здесь, чувство вины съело бы тебя изнутри, — он попал в самую точку. Я слишком ошеломлена, чтобы ответить. Он говорит по собственному опыту, или меня снова так легко прочесть?

— Это гостиная, а кухня там, — я делаю движение вправо, меняя тему разговора, — хотя я не готовлю.

— Если бы ты попробовала мои блины, ты бы знала, что я потрясающий повар, — заявляет он, поднимая бровь.

— Ах, да. Если я правильно помню, они выглядели лучше размазанными по твоему лицу, — отвечаю я.

Он качает головой. — Ты представляешь угрозу. Я все еще не могу поверить, что ты это сделала.

Я пожимаю плечами и веду его по коридору в свою комнату. Он останавливается, разглядывая картины на стенах. — Кто это? — спрашивает он, указывая на мою детскую фотографию. Мне около двух или трех лет, у меня все лицо и тело измазаны шоколадным тортом. Он даже размазан по моим волосам.

— Это я.

— Ты была блондинкой? — спрашивает он, бросая взгляд на мои темные волосы, и при этом его брови хмурятся.

— Многие дети рождаются со светлыми волосами, а затем с годами они меняются. То же самое и с голубыми глазами, — я беру его за руку и оттаскиваю от стены стыда. Есть и другие неловкие фотографии, такие как фотографии средней школы с брекетами и прыщами, которые я не хочу, чтобы он видел.

— А это моя комната... Где мой отец-шериф вышвыривал моих парней за шиворот и потом долго со мной не разговаривал, — вспоминаю я. Стены моей старой спальни пастельно-персикового цвета, у окна письменный стол.

— Значит, их было много? — спрашивает Чонгук.

— Что?

— Ты сказала «парней», я хочу знать, с чем я столкнусь.

Я снова закатываю глаза. — Их было немного, и ни один из них не был серьезным! — ни один из них не заставил меня чувствовать. Чонгук поворачивает голову, чтобы подавить появляющуюся ухмылку.

Он пробегает пальцами по дневникам моей мамы на прикроватном столике. Я не виню его, они действительно прекрасны. Обложки разных цветов украшены элегантными плавными орнаментами из переплетенных арабесок. Мой папа всегда покупал дневники для моей мамы. Он сказал, что ее слова должны принадлежать чему-то столь же прекрасному, как и их значение.

Должно быть, мой отец принес их в мою комнату. Он никогда не спрашивал, почему я их не читала. Я не уверена, читал ли он их сам. Раньше я проводила бесчисленные ночи без сна, восхищаясь обложками, проводя по ним пальцами, гадая, что за ними спрятано. В тот день, когда я решила переехать в университет, я убрала их на чердак.

— Дневники моей мамы, — говорю я, — я их еще не читала.

Чонгук смотрит на меня. — Почему?

Я пожимаю плечами и подхожу к нему. — Какая-то часть меня думает, что если я позволю себе прочитать их, то полностью ее потеряю, — я качаю головой, — я не знаю... это глупо.

Чонгук встает передо мной. — Зачем ты это делаешь? — спрашивает он, убирая прядь волос мне за ухо. Он держит мое лицо в своих ладонях, — почему ты пытаешься принизить то, что явно много значит для тебя?

Я опускаю взгляд в пол. — Я не знаю. Потому что это глупо...

— Я не думаю, что это глупо, — резко отвечает он. Я поднимаю глаза, чтобы встретиться с ним взглядом — я понимаю, что ты имеешь в виду. Как будто есть часть ее, которую ты все еще не знаешь, и когда ты раскроешь эту часть, больше ничего не будет.

Я наклоняю голову, анализируя его слова. — Да.

— Но даже если я понимаю, я не думаю, что это правда, — продолжает Чонгук, — особенно не словами. Если ты будешь читать одно и то же снова и снова, ты все равно будешь каждый раз интерпретировать это по-разному. В этот день будет что-то, что найдет у тебя отклик, независимо от того, зависит ли это от твоего настроения или от того, что ты пытаешься найти, — подушечка его большого пальца касается моей скулы, — и даже если ты все еще думаешь, что потеряешь ее после того, как закончишь дневники, ты можешь читать по одному слову в день. Тебе понадобится вся твоя жизнь, чтобы пройти через это, — заканчивает он с искренней улыбкой.

— Почему ты всегда говоришь правильные вещи? — я вздыхаю, уголки моих собственных губ приподнимаются.

Чонгук пожимает плечами. — Может быть, это потому, что я все делал неправильно.

Есть краткий миг, прежде чем наши губы встречаются, когда мелькает проблеск его настоящего «я» — темнота, раскаяние и полумрак хаоса. Я встаю на цыпочки и прикасаюсь губами к его губам. У него вкус отчаяния и саморазрушения. Я пробую себя в нем.

Чонгук целует меня, сначала нежно, а потом с чистым голодом, как будто его всю жизнь обделяли, лишали меня. Как будто он прятался очень долго. Как будто он увядал, а теперь борется за жизнь.

Его мозолистые руки спускаются к моим бедрам, прижимая меня к стене и сжимая крепче. Заставляя меня забыть все, что произошло сегодня. — Скажи мне остановиться, и я остановлюсь, — он кладет одну из своих рук на внутреннюю сторону моего бедра. Внутри меня вспыхивает пламя. О мой...

— Не останавливайся, — бормочу я ему в губы, не в силах сказать что-либо еще. Не в силах сказать ему, как сильно мне нравится эта его сторона. Не в силах сказать ему, как сильно он мне нравится. Осторожная, нежная, заботливая сторона, чем больше времени я провожу с ним, тем больше он оказывается совсем не таким, как я думала.

Я крепко зажмуриваю глаза. Быть с Чонгуком — это как глоток свежего воздуха после того, как я так долго тонула. И здесь, с ним, я наконец-то живу, а не существую.

Слезы текут по моему лицу. Заметив смену моего настроения, Чонгук отстраняется.

— Дженни, мы не обязаны ничего делать, если ты не хочешь. Блядь... Мне так жаль. Мне не следовало этого делать, — он опускает руки по швам и делает шаг назад. Пламя гаснет.

Я встречаюсь с ним взглядом. От того, как он смотрит на меня, у меня кружится голова. — Чонгук, я хочу. Я действительно, очень хочу.

Его брови сходятся вместе. Он подносит руку к моей щеке и смахивает слезы. — Скажи мне, что ты чувствуешь.Я качаю головой, не зная, как даже начать это объяснять. — Быть с тобой так не просто. Я не могу контролировать свои эмоции.

— Мне знакомо это чувство, — говорит он. Я беру его за руку и притягиваю ближе.

Чонгук смотрит на меня с сомнением.

— Пожалуйста, не останавливайся, — умоляю я. И притягиваю его губы к своим. На этот раз он целует меня нежно, наслаждаясь каждым мгновением, когда его губы скользят по моим, и он нежно прикусывает мою губу. Он поднимает меня, и я обхватываю ногами его талию.

Чонгук глубоко вдыхает, и я чувствую его толстую эрекцию напротив себя, твердую, как сталь. Я провожу мягкими поцелуями по его подбородку, обеими руками обнимая его за шею. Он укладывает меня на кровать, и я снимаю футболку, обнажая красный комплект, который привел нас сюда. Его глаза изучают меня, и его острая челюсть напрягается. Я полностью обнажена под его пристальным взглядом.

Он уже видел тебя голой.

Неосознанно я прижимаю руку к груди, чтобы прикрыться.

— Нет, — заявляет Чонгук и берет меня за руки, фиксируя их по обе стороны от меня. Он наклоняется и касается теплыми губами впадины у меня на шее, а затем спускается вниз по груди.

Каждый поцелуй аккуратный, нежный. Мое сердцебиение учащается от его прикосновений, и он это знает. Жар расцветает у меня между ног, и я умираю от желания, чтобы он прикоснулся ко мне там.

Он проводит указательным пальцем по материалу моего лифчика, и я вздрагиваю. Чонгук продолжает покрывать поцелуями мое тело, заставляя меня тяжело дышать.

— Все в порядке? — он теребит пальцами мои трусики и поднимает глаза, чтобы встретиться со мной взглядом. Я киваю, прикусив губу. Он опускает рот, снимая их зубами, и хриплый звук вырывается из его горла.

Он целует и лижет обнаженную кожу внутренней части моего бедра, и я задыхаюсь от ощущения покалывания, нарастающего во мне. Затем, медленно, он на дюйм приближается к тому месту, где я нуждаюсь в нем больше всего, и я задыхаюсь, когда он накрывает мою плоть, посасывая и вращая языком, заставляя мои глаза закатиться.

Я дергаю его за волосы, возвращая его к своему лицу. Он снимает футболку прежде, чем у меня появляется возможность сделать это. Я обожаю чувствовать его теплую кожу на своей, и мне нравится целовать его. Я люблю целоваться с Чонгуком.

Я сажусь на него верхом, его пальцы у меня между ног. Губы Чонгука не отрываются от моих, но ему все же удается пробормотать кое-что. — Дженни, ты невероятна.

Двигая бедрами взад и вперед на его руке, я устанавливаю свою собственную скорость. Его губы изгибаются в улыбке, пока он смотрит на меня с тоской, а его пальцы играют с моим соском, сводя все мои ощущения с ума. Его язык заполняет мой рот, и я теряюсь в нем.

Никогда я не делала ничего подобного. Это почти так же, как если бы я была другим человеком, когда я с Чонгуком — более уверенным в себе. Он успокаивает мою душу и возвращает меня к жизни. Я никогда не чувствовала себя более уверенно ни с кем, включая саму себя.

Эрекция Чонгука впивается в мою ногу, и глубокий стон из глубины его горла сталкивается с моими стонами. Его средний палец двигается внутри меня, изгибаясь, когда его большой палец кружит вокруг моего клитора, и я выгибаю бедра, чтобы соответствовать его ритму.

— Вот так, оседлай мою руку, — шепчет он у моей шеи, и это все, что мне нужно, чтобы впиться ногтями в его плечо и откинуть голову назад.

— Чонгук, — стону я его имя, и он опускает рот к моей челюсти, моей шее, моей груди, в то время как я испытываю чистое возбуждение, проносящееся по моему телу. Наконец, моя голова падает ему на плечо, и я тяжело дышу, переводя дыхание.

— Это было...

— Хорошо? — задыхаясь, спрашиваю я.

Он смеется. Его горячее дыхание касается изгиба моей шеи ниже уха. — Нет — заманчиво. Ты чертовски соблазнительна, Дженни, — он нежно целует меня в плечо.

Обе мои руки находят пояс его джинсов, но он ловит мои пальцы. — Не сегодня, не так.

И я знаю, что он имеет в виду. Не тогда, когда мой отец в больнице. Не тогда, когда я открыла ему больше, чем кому-либо за последние два года. Он целует меня в губы, отвлекая от моих мыслей.

Мы разговариваем, кажется, часами, пока он пропускает мои волосы между пальцами. Я почти засыпаю у него на груди, но заставляю свои глаза оставаться открытыми, подавляя зевоту. Я не могу позволить этому прекрасному моменту закончиться.

— Чонгук? — говорю я, когда мы погружаемся в наше безопасное молчание.

— Что?

— Почему ты возненавидел меня, когда мы впервые встретились? — этот вопрос не давал мне покоя уже несколько недель.

Он напрягается и несколько минут не отвечает. — Все как раз наоборот.

— Я не ненавидела тебя. Я не ненавижу тебя, — говорю я, сбитая с толку его ответом.

— Мне нужно, чтобы ты ненавидела меня, — пальцы Чонгука скользят по моей обнаженной спине.

— Почему? — спрашиваю я, но больше не могу держать глаза открытыми. Я проваливаюсь в темноту, и у меня нет ни единого сна.

Я просыпаюсь, когда солнце пробивается сквозь занавески. Воспоминание о прошлой ночи заполняет мою память, но Чонгук исчез. Я проверяю свой телефон, и там есть сообщение от него, пришедшее в пяти утра.

"Извини, мне нужно было уехать. Я позвоню тебе."

Я не знаю, должна ли я ответить на его сообщение... Расстроена ли я, что он просто ушел, не разбудив меня? Одеваясь, я завариваю чашку кофе и выбегаю за дверь, чтобы забрать отца из больницы. Единственное, что у меня на уме — это Чонгук и то, как он заставил меня чувствовать себя прошлой ночью, как никто другой раньше. Все, что с ним связано, в значительной степени интимно и искренне.

Следующие пару дней я провожу время со своим отцом. Доктор сообщает нам, что маловероятно, что случится еще один сердечный приступ. Мой папа заботится о себе, у него прекрасное здоровье.

— Спасибо, что приехала, Джен, но ты можешь сама убедиться, что я в порядке, — мой папа целует меня в макушку в свой первый рабочий день.

Я не звонила Чонгуку и не писала ему сообщение — он сказал, что позвонит мне. Я не решаюсь взять дело в свои руки и показаться нуждающейся девушкой, потому что я не являюсь ни тем, ни другим. Каждую ночь, когда я лежу в своей постели, воспоминания о том, что произошло несколько дней назад, повторяются. Зависимость, о существовании которой я и не подозревала.

К пятнице Чонгук все еще не позвонил. Сегодня тот день, когда я возвращаюсь в университет. Нет смысла оставаться. Все, что я делала, это сидела дома, пока мой отец ходил на работу. Кажется, с ним все в порядке, но все равно трудно его оставить. Я собираю свою сумку и, для решимости, так же бросаю туда мамины дневники.

Дорога обратно к дому проходит быстро, может быть, потому, что мне не терпится увидеть Чонгука. Мы не разговаривали несколько дней. Он передумал насчет того, что бы это ни было? Я бы не удивилась, если бы он это сделал.

Мои шины хрустят по гравию, когда я паркую машину перед домом. Джису и Джина здесь нет, но мотоцикл Чонгука стоит у входа. Сделав глубокий вдох, я заглушаю двигатель и вылезаю из машины. Я вставляю ключ в замок входной двери и поворачиваю ручку. Когда дверь открывается, тревожный шум из спальни Чонгука заставляет мой желудок сжаться.

Моя спортивная сумка с громким стуком падает у меня из рук на землю, и я бросаюсь в его комнату. Поворачивая дверную ручку, я вздыхаю с облегчением, обнаружив, что она не заперта. Я чертовски уверена, что не хотела пытаться вышибить дверь. Возможно ли это вообще? В фильмах это кажется таким легким делом.

Все в его комнате — катастрофа. Его книги разбросаны по земле, в то время как его книжный шкаф находится в другом положении, а его рабочее кресло развалилось на куски. Такое впечатление, что по его комнате пробежал дикий зверь. Но Чонгука здесь нет.

Я иду на звук бьющегося стекла в ванную, поворачиваю ручку и задерживаю дыхание. Не зная, чего ожидать, мои руки дрожат. Мои глаза расширяются, а губы приоткрываются, когда дверь распахивается. Сцена разворачивается прямо передо мной.

Там так много крови, но это не то, что меня пугает. Чонгук несколько раз бьет кулаком по разбитому зеркалу в ванной. Его костяшки пальцев кровоточат до такой степени, что я не думаю, что он вообще это чувствует. В его глазах нет никаких эмоций, только полное ничто. Я предполагаю, что у него один из эпизодов, о которых он мне рассказывал, но я также помню, как Джису уверяла меня, что они у него теперь не часто бывают.

Бросившись к нему, я положила руку ему на плечо. — Чонгук, — как будто он вообще меня не слышит. Он снова и снова бьёт кулаком, и сталкивается с уже разбитым зеркалом.

Кровь размазана по осколкам и стекает по костяшкам его пальцев. — Чонгук, остановись, пожалуйста! — я кричу, но ничего. Слезы наворачиваются на мои глаза. Я беспомощна и нахожусь под давлением, я не знаю, что делать. Изнурительно наблюдать, как он причиняет себе боль, даже не осознавая этого. Все мое тело сотрясается.

Я делаю единственное, что приходит мне в голову. Я слегка толкаю Чонгука, чтобы встать между ним и зеркалом. Я закрываю глаза и жду. Чего я жду? Он не причинит мне вреда. Он только хочет навредить себе.

Я медленно открываю глаза, и он пристально смотрит на меня. Вместо пустоты в них гнев, и я испытываю облегчение оттого, что в чистой тьме его серых глаз есть хоть какие-то эмоции.

— Какого хрена ты это сделала? — рычит он. Его челюсть сжимается.

— У тебя идет кровь, — мой голос едва слышен, когда я осторожно касаюсь его руки.

Он отшатывается. — Дженни, я мог бы, черт возьми, причинить тебе боль, а ты беспокоишься о царапине?

Это не царапина. У Чонгука полностью разбиты костяшки пальцев на одной руке, и меня не волнует, что он этого не чувствует, он устроил беспорядок на полу в ванной. Джису не будет слишком довольна тем хаосом, который он устроил.

— Тебе, наверное, нужно наложить швы, — бормочу я.

— Остановись! Перестань заботиться обо мне. Я гребаный монстр! — он еще раз ударяет костяшками пальцев по зеркалу рядом со мной. Он хочет, чтобы я его боялась. Он хочет, чтобы я бросила его, оставила его стоять там с последствиями его ошибок. Я не сделаю этого. Я даже не вздрагиваю.Я поднимаю обе руки и кладу их по обе стороны от его лица, заставляя его встретиться со мной взглядом. Его красивые глаза, его выдающаяся черта, и мне нравится, как они взаимодействуют с моими. Никто никогда не смотрел на меня так, как Чонгук, и это, мягко говоря, мучительно. Все, чего я хочу, это понять, что творится у него в голове.

Он мгновенно успокаивается, выражение его лица смягчается, и связь между нами — это почти наэлектризовывает. — Не все монстры плохие, Чонгук.

Он не ожидал, что я это скажу. Он делает глубокий вдох и наклоняется, прижимаясь своим лбом к моему. И с каждой проходящей секундой его дыхание приходит в норму.

— Что, черт возьми, ты со мной делаешь? — бормочет он. Затем, обхватив меня руками, он притягивает меня ближе к себе. Моя щека прижата к его груди, и его сердцебиение удивительно медленное для того, кто только что разбил зеркало.

Я скольжу руками вверх по его спине, и его мышцы сокращаются от моего прикосновения. Я не знаю, как долго мы так стоим, но в конце концов я беру его за руку и опускаю ее под холодную воду, смывая всю кровь.

— Чонгук, тебе следует зашить...

— Нет, — перебивает он.

Я вздыхаю и веду его обратно в комнату, где царит еще больший хаос. — Садись. Я схожу за аптечкой.

— Нет, — говорит он, крепче сжимая мою руку.

— Чонгук, не двигайся, — предупреждаю я его, мягко толкая на кровать.

— Или что? — он приподнимает бровь, проверяя меня. Его губы приподнимаются по бокам. Это едва заметная улыбка, но она заставляет меня пошатнуться. Я рада, что он все еще может найти способ пошутить после того, что случилось.

Я кладу руки ему на колени и наклоняюсь над ним. Он поднимает голову, чтобы встретиться со мной взглядом. — Ты не хочешь знать, — шепчу я. Развернувшись, я спешу на кухню за аптечкой.

Когда я возвращаюсь, Чонгук находится именно там, где я его оставила. Я встаю перед ним и ставлю коробку на кровать, открывая ее. Я осматриваю тыльную сторону его ладони и, убедившись, что в порезах нет застрявшего стекла, протираю ее спиртовыми салфетками. Он все время наблюдает за мной. Я удивлена, что порезы не так глубоки, как я думала, за исключением одного. Хотя ему действительно нужно наложить швы.

— Несмотря ни на что, — говорю я, промывая раны Чонгука. Я чувствую на себе его пристальный взгляд.,— первые слова из дневника моей мамы, — объясняю я. Я читаю по одному каждый день, не позволяя себе читать дальше.

— Несмотря ни на что, — бормочет он, и полуулыбка украшает его рот.

Когда я заканчиваю перевязывать его, он протягивает руку и берет меня за руку, притягивая к себе. Он утыкается головой мне в грудь, и я едва слышу следующее: — спасибо.

Запустив руки в его волосы, я накручиваю маленький локон на палец — он мягкий. Чонгук поднимает меня на себя, и я кладу ноги по обе стороны от его тела. Эта поза кажется такой знакомой. Связанные — это слово, которое я использую, но это гораздо больше, чем это.

— Чонгук, ты говорил с кем-нибудь об... этом? — спрашиваю я обеспокоенно, глядя на его забинтованную руку.

— Нет.

— Ты собираешься...

— Нет.

Я вздыхаю. Я не могу заставить его что-либо делать. Я боюсь, что чем больше я буду упорствовать, тем дальше он будет отталкивать меня. Я бы сделала то же самое, если бы до этого дошло.

— Чонгук... — я начинаю снова. Я провожу пальцами по его скуле и вниз по сильной линии подбородка, чтобы привлечь его внимание.

— Дженни, нет, — говорит он мне, решительность и резкость достигают пика в его голосе.

Он не хочет говорить об этом, и я хочу подождать, пока он будет готов, но я беспокоюсь за него. Мои глаза поднимаются к его, и его губы ловят мои в мягком поцелуе. Он обхватывает рукой мой затылок, его грубый большой палец скользит по моему горлу. Я закрываю глаза и растворяюсь в его существовании.

Через минуту он отстраняется и шепчет мне в губы. — Прости, что не позвонил тебе.

— Ты должен был, — говорю я ему, и он улыбается, целуя меня в уголок рта.

Чонгук — самый большой парадокс, который я когда-либо знала. Он ненавидит себя за то, что сделал, но в то же время влюблен в себя до откровенного нарциссизма. В одну секунду он высокомерный засранец, а в следующую — милый и соблазнительный. Он сбивает меня с толку всеми возможными способами, но я вижу себя, может быть, возможно, и быстро влюбляюсь в него. Несмотря ни на что.

— Ты свободна в следующую субботу? — он скользит левой рукой по моей футболке, и я вздрагиваю в ответ, — есть кое-кто, с кем я хотел бы тебя познакомить.