Глава 13

Дженни

Это опасно, когда один человек может внезапно войти в вашу жизнь и перевернуть все с ног на голову. Страшно, что каждую минуту, которую я провожу с Чонгуком, кажется, что больше ничего не имеет значения. И я в ужасе от того, что Чонгук может уйти из моей жизни так же быстро, как и появился. Но что-то подсказывает мне, что он этого не сделает. Что-то заставляет меня дать этому, что бы это ни было, шанс, потому что я не хочу, чтобы меня оставили с вопросом «что, если».

Может быть, это то, как он заставляет меня чувствовать что-то большее, чем кто-либо другой, или, возможно, то, как он изображает себя, скрывает, кто он есть на самом деле. Он напускает на себя суровый вид, и только когда некоторые из его стен рушатся, я понимаю, что на самом деле он не такой мудак, каким он заставляет всех себя считать.

— Есть кое-что, что я хочу сделать, — говорит Чонгук, все еще склоняясь надо мной.

— И что это такое? — я прикусываю губу, чтобы скрыть легкую улыбку.

— Пойдем со мной.

— Мы не можем просто бросить всех. Я не могу оставить Джиёна, — говорю я, но он прищуривается, глядя на меня, как будто это самая нелепая вещь, которую я когда-либо говорила.

— Я вернусь. Оставайся здесь, — Чонгук выходит из уютного пространства, в котором мы были заперты последние пять минут.

Не проходит и минуты, как он возвращается и улыбается мне. — Пойдем.

— Что ты им сказал?

Он ухмыляется, и мои щеки краснеют от смущения. Он на что-то намекает?

— Чонгук!

— Я шучу, — он подмигивает мне и берет мою руку в свою, она теплая и легко ложится в мою.

Чонгук ведет меня через палатки в противоположном направлении от ребят. Только когда мы стоим перед колесом обозрения, я понимаю, что это то, что он хочет сделать. Он платит за билет, и оператор, которому, похоже, скучно на работе, открывает перед нами дверь кабины, пропуская нас внутрь.

Чонгук садится напротив меня, но пространство кажется таким маленьким и интимным. Мое колено между его. Он кладет руки по обе стороны от него, его пальцы гладят мое бедро.

Наше молчание сильнее, чем могли быть слова. Я хочу спросить его, кто такая детка и где он пропадал в то время, но мне кажется неправильным портить этот момент.

Я выглядываю через открытую решетку и наблюдаю, как город разворачивается перед нами. Темнота неба отделяет цивилизацию. Я всегда была очарована миром над нами, галактиками и звездами. Я могу наблюдать за ними часами. Чувство, которое соблазняет меня, это удивление и созерцание, удивление во многих случаях, например, удивление тому, что я не могу по-настоящему рассмотреть своими глазами. Интересно, что на самом деле происходит в других галактиках, и интересно узнать об альтернативных реальностях, разных возможностях.

Мы находимся на самой высокой точке и внезапно останавливаемся. Эти штуки иногда останавливаются, чтобы впустить и выпустить людей, поэтому я жду, когда она снова начнет двигаться. Поэтому, когда этого не происходит, мои глаза устремляются на Чонгука. Кажется, его это не беспокоит.

— Почему мы остановились? — спрашиваю я.

— Должно быть, оно сломалось. Я уверен, что они скоро это исправят, — безучастно говорит Чонгук. Я закрываю глаза, пытаясь вспомнить, как наполнить легкие, — что ты делаешь? — спрашивает он, забавляясь.

— Я боюсь высоты, — отвечаю я почти самой себе в виде напоминания. Я не знаю, о чем я думала. Я не думала, я иррациональна с Чонгуком.

— Тогда почему ты не сказала об этом до того, как мы сели? — его губы изгибаются в улыбке.

— Я... я забыла, — говорю я.

— Ты забыла, что боишься высоты, когда садилась на самый высокий аттракцион? — смеется он.

— Да, — отвечаю я, раздраженная тем, что он смеется надо мной. Это звучит бездумно, но Чонгук заставляет меня забыть о своих страхах, и я, вероятно, не вспомнила бы, если бы мы не сломались посреди этого чертова пространства.

Я опускаю голову на руки и считаю до десяти, чтобы успокоиться.

— Эй, посмотри на меня, — говорит Чонгук.

Я качаю головой, но он убирает мои руки от лица и берет их в свои. Он опускается передо мной на колени и поднимает глаза, чтобы встретиться со мной взглядом, самообладание охватывает меня. Я не так давно знаю Чонгука, но связь между нами замечательная. Меня тянет к нему так, как ни к кому другому.

— Мы все чего-то боимся.

— Чего ты боишься? — спрашиваю я, отвлекая свое внимание от того факта, что мы все еще не двигаемся.

Он не отвечает, и я думаю, что он не собирается отвечать. — Самого себя, — он отводит свой пристальный взгляд от моего, и его рот сжимается в жесткую линию, — у меня иногда бывают такие... эпизоды, когда я не могу контролировать свой гнев, — объясняет он.

Меня удивляет, что он так откровенен со мной. В первый день, когда я встретила его, я помню, как он был взбешен до такой степени, что Джину пришлось остановить его от уничтожения вещей в его комнате. Я также помню, что на Джине не было ни царапины.

— Что вызывает, эм... эти эпизоды? — я задаю вопрос.

Он пожимает плечами, не отвечая. Он сказал мне это как напоминание о том, что он мне не подходит. Но напоминание для кого, для себя или для меня?

— Ты никому не причинил вреда, — заявляю я.

— Я мог бы, — говорит он мне, его хватка крепче сжимает мою руку.

— Ты этого не сделаешь.

Он смотрит на меня и стискивает челюсти. — Ты этого не знаешь. Черт! Я даже этого не знаю!

Я кладу руку ему на щеку, и он отводит свой взгляд от моего. — Ты не плохой человек, Чонгук. Я вижу это, я вижу тебя. Возможно, ты совершал плохие поступки, но... — я качаю головой, пытаясь найти подходящие слова, чтобы он понял, — это в прошлом. Ты можешь двигаться дальше, только если примешь это и перестанешь позволять этому иметь власть над тобой.

Чонгук встречается со мной взглядом, вина и боль бурлят в самых глубоких уголках его души. Он берет мою руку, ту, что у него на щеке, подносит ее ко рту и касается губами моих пальцев, заставляя мое сердце биться быстрее.

Я забываю, что мы остановились в воздухе, поэтому, когда мы начинаем двигаться, это пугает меня. Разрушая наш момент.

На обратном пути к дому мы покупаем мороженое, и я смеюсь больше, чем когда-либо прежде. Мои щеки болят от непривычного движения. Несмотря на то, что ночью дует свежий ветер, в моем теле много эндорфинов.

— Ты ведь не собираешься спать в ближайшее время, не так ли? — спрашивает Чонгук, когда мы входим в дом.

Я качаю головой. Мой режим сна ужасен, но я бы предпочла бодрствовать, если это означает избавление от кошмаров, которые влечет за собой сон.

— Фильм?

Легкая улыбка появляется на моих губах, и я киваю. Мне нравится быть одной, но я ловлю себя на том, что еще больше хочу побыть наедине с Чонгуком. Часть меня хочет провести с ним как можно больше времени до завтра, на случай, если это продлится только до тех пор.

— Я спущусь через несколько минут, — отвечаю я, направляясь наверх. Я принимаю душ и чищу зубы.

Направляясь в комнату Чонгука, я не могу унять дрожь в руках. Дверь его спальни открыта, и я останавливаюсь в дверном проеме. Чонгук сидит на кровати с готовым фильмом на своем плазменном телевизоре. Он ухмыляется мне и нажимает кнопку воспроизведения на пульте дистанционного управления. Я сразу узнаю его, «Король лев», по мнению Чонгука, лучший фильм, когда-либо снятый.

Комфорт окутывает меня, когда я сажусь рядом с Чонгуком, и он обнимает меня одной рукой, притягивая ближе к себе. Я провожу пальцем по татуировкам на его руке. Я на самом деле не рассмотрела их как следует, но теперь я запоминаю каждую строчку. Я не особенно увлекаюсь татуировками, но на нем они выглядят привлекательно.

Я поднимаю взгляд на Чонгука, и он уже наблюдает за мной, уголки его рта приподнимаются в улыбке. Как давно он смотрит на меня вместо фильма? Мои глаза останавливаются на его губах, и, словно читая мои мысли, он опускает свои губы к моим.

Я никогда не смогу привыкнуть целоваться с Чонгуком. То, как его рот движется против моего собственного, заставляет всю комнату вращаться вокруг меня. Я забираюсь на него сверху, не прерывая поцелуя. Чонгук кладет руки мне на бедра и притягивает меня ближе, как будто есть способ соединить нас вместе еще сильнее.

Тепло исходит от его тела через мое. Мы тратим время на изучение друг друга, но все это кажется таким знакомым, как будто мы уже знаем это. Его грубые пальцы скользят по моей обнаженной коже там, где задралась рубашка, и двигаются дальше вверх, задевая нижнюю часть моей груди. Тепло разливается у меня между ног, когда я вспоминаю, что не надела лифчик.

Отстраняясь от него, я дергаю его за футболку. Почему из всех дней он выбрал именно сегодняшний, чтобы оставить ее? Я хочу почувствовать гладкость его кожи, бугорки его твердых мышц под моими пальцами.

Он понимает, снимая одним быстрым движением. Я, не теряя времени, провожу руками по твердости его груди, вниз по рельефному прессу и впиваюсь в него ногтями.

— Дженни, — бормочет он себе под нос и опускает губы к моей шее, посасывая и облизывая. Заявляющий права на меня. Я не могу сдержать стон, срывающийся с моих губ.

Мое сердце колотится в груди, и я не могу насытиться. Это космическое чувство. Он легко переворачивает меня на спину, прижимая к кровати, сохраняя наш поцелуй нетронутым. Никогда не колеблясь. Его язык дразнит меня, и насыщенный вкус Чонгука пересиливает мою рациональность, когда я приподнимаю бедра, прижимаясь к его огромной эрекции.

Он отстраняется слишком быстро, мы оба пытаемся отдышаться. — Я сделала что-то не так? — мой голос срывается на сдавленный хрип.

— Нет, на самом деле, наоборот. Я не хочу торопить события, а ты все очень усложняешь.

— Ох, извини.

— Тебе не нужно извиняться, Дженни. Я иду в душ, — говорит он мне, спрыгивая с кровати и направляясь в ванную, оставляя меня разгоряченной и обеспокоенной.

— Холодный?

— Что? — его голова поворачивается ко мне.

— Ничего, — я прикусываю губу, сдерживая улыбку.

——

Такое ощущение, что посреди ночи я слышу стук и кто-то зовет меня по имени. — Дженни! Дженни! Ты здесь?На мгновение мне кажется, что это сон. Я не открываю глаза, ожидая, что бы это ни было, пройдет. Но нет. Наконец, приоткрывая глаза, я оглядываю комнату. Свет пробивается сквозь занавески, и я понимаю, что нахожусь не в своей постели.

Я не помню, как заснула прошлой ночью, хотя обычно мне приходится заставлять себя засыпать. А еще мне впервые за долгое время не приснился кошмар. На самом деле, мне вообще ничего не снилось.

Мое сердце трепещет, когда я вижу руку Чонгука, обнимающую меня. Его темные волосы растрепаны, а мягкие губы приоткрыты, такие умиротворенные. Я не хочу его будить. Ему нужно поспать, он всегда измотан.

Я отодвигаю Чонгука от себя так легко, как только могу, но он ворчит и крепче обхватывает меня рукой, притягивая ближе к своей горячей груди. — Что, черт возьми, это за шум? — раздраженно спрашивает он.

Я быстро распутываюсь и встаю, направляясь к двери, потому что точно знаю, кому принадлежит этот голос. Я выхожу из комнаты Чонгука, и Джиён собирается ворваться наверх, когда замечает меня. Я смотрю на широко раскрытые глаза Джису у входной двери, сожалея о своем решении впустить его. Она одаривает меня извиняющейся улыбкой и закрывает дверь, выходя.

Спасибо, Джису.

— Куда ты ушла этой ночью? — спрашивает Джиён, — я искал тебя повсюду, — его взгляд устремляется мне за спину.

Чонгук обнимает меня за талию, заставляя глаза Джиёна сузиться от разочарования, и в них мелькает боль.

— Извини... я... — начинаю я, но не знаю, что сказать. Что Чонгук всем сказал?

— Я понимаю, — его челюсть напрягается, но он продолжает, — мой папа пытался дозвониться до тебя, — говорит Джиён. Я пытаюсь вспомнить, где мой телефон. Я думаю, что оставила его наверху в своей комнате после того, как приняла душ прошлой ночью, — у твоего отца был сердечный приступ, — говорит он. Мир перестает вращаться, и земля поглощает меня. У меня в горле комок, который я не могу проглотить.

Мой папа.

Сердечный приступ.

Должно быть, я неправильно его расслышала, моему отцу всего за сорок. Мои глаза расширяются, а грудь сжимается, как будто у меня тоже вот-вот будет.

— Он в больнице, состояние стабильное, — быстро добавляет Джиён.

Тишина. Я ничего не говорю. Я пытаюсь успокоить дыхание, когда огонь подступает к моему горлу.

Все в порядке. С ним все будет в порядке.

— Дженни? Дженни, ты меня слышала? — спрашивает Джиён. Я пытаюсь отвлечься от него, мне нужно, чтобы мой разум расслабился, прежде чем я смогу ответить.

— Заткнись на хрен и дай ей минутку, — Чонгук пристально смотрит на Джиёна и ободряюще сжимает мою руку.

— Не указывай мне, что делать. Я знаю ее лучше, чем ты.

— Очевидно, черт возьми, что нет, — огрызается Чонгук. Игнорируя их обоих, я спешу наверх, чтобы собрать кое-что из своей одежды. Мне нужно увидеть своего отца.

Шаги за углом в моей комнате. Я едва бросаю взгляд в сторону своей двери, но знаю, что это Чонгук. Я бросаю кое-какую одежду в спортивную сумку и бегу мимо него в ванную, чтобы взять свою зубную щетку.

— Я могу что-нибудь сделать? — спрашивает он, но он имеет в виду ты хочешь, чтобы я пошел с тобой? Еще слишком рано, мы оба это знаем.

Я качаю головой. Несмотря на то, что Чонгук заставляет меня чувствовать себя спокойно, сейчас не время для него встречаться с моим отцом, особенно когда я не знаю, что происходит между нами, и когда мой отец в больнице.

— По крайней мере, позволь мне отвезти тебя?

— Лучше я отвезу ее, так как я еду с ней, — говорит Джиён. Я оборачиваюсь. Джиён небрежно опирается на дверь, он дарит мне успокаивающую улыбку.

Я вздыхаю. Для Джиёна действительно имеет смысл поехать со мной. Мы практически семья, но что-то в этом говорит о том, что у него есть скрытые мотивы. У меня нет времени спорить, поэтому я только киваю. Для Джиёна это тоже шанс увидеть свою семью. Кроме того, я не доверяю себе за рулем, я чувствую, что меня сейчас стошнит.

Челюсть Чонгука тикает от раздражения, он пристально смотрит на Джиёна. Джиён скрещивает руки на груди и улыбается Чонгуку, выглядя довольным собой. Слишком довольный для моего собственного комфорта. Мне нужно разрядить обстановку, прежде чем Чонгук сотрет ухмылку с его лица.

— Ты можешь подождать меня внизу? — спрашиваю я Джиёна, надеясь, что он поймет намек. Он смотрит на Чонгука и снова улыбается, прежде чем повернуться на пятках и направиться вниз.

Руки Чонгука сжаты в кулаки, костяшки пальцев побелели. Чонгук не фанат Джиёна, но сейчас не время затевать драку.

Чонгук смотрит, как я собираю сумку, проводит рукой по волосам и время от времени потирает висок. Я наконец заканчиваю и поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него. На его груди есть слабые розовые линии от моих ногтей, впившихся в него прошлой ночью. Я краснею при этой мысли. Это воспоминание сейчас кажется таким далеким, таким неправильным. Для каждого максимума есть свой минимум — максимум всегда снижается. Вот что заставляет мир вращаться.

— Как долго тебя не будет? — голос Чонгука пустой, бесстрастный.

— Я не знаю, — я качаю головой, — несколько дней, неделю, может быть, больше, — я пожимаю плечами, я не знаю, в каком состоянии мой отец. Я нужна ему, я тоже не могу его потерять. Он — единственная близкая семья, которая у меня осталась.

Выражение лица Чонгука ничего не выдает. Я поворачиваюсь к своему столу, беру ручку и лист бумаги, записываю на нем свой номер.

— Вот, — говорю я, протягивая ему стикер для заметок, — позвони мне или напиши, — говорю я, но добавляю, — знаешь, только если ты хочешь, ты за...

— Я хочу, — говорит он. Он берет меня за руку, нежно притягивая к своей обнаженной груди. От него пахнет мылом, и мои руки пробегают по его спине. Чонгук утыкается головой в изгиб моей шеи и целует меня в плечо.

——

— Это не твое дело, Джиён, — говорю я, и его голова поворачивается ко мне.

Маленький локон закрывает левую сторону его лица, и он качает головой, — что-то в нем не так. Я чувствую это, — говорит мне Джиён, и я закатываю глаза.

— Ты его не знаешь, — защищаюсь я.

— А ты знаешь?

Мои глаза возвращаются к дороге, и я наблюдаю, как разворачивается пейзаж, зеленые луга с деревьями. Это действительно прекрасно. Дорога длинная, но узкая и тянется на многие мили. Если я полностью опущу окно, мне будет казаться, что я лечу.

Это то чувство, которое я испытываю, когда я с Чонгуком. Как будто я лечу, парю в реальности меня и его. Но я знаю только того Чонгука, который со мной. Меня тревожит то, что я, возможно, совсем его не знаю и как быстро он может изменить свое мнение о нас. Нас. Кем мы снова стали? Я и ты? Что это вообще значит, Чонгук?

У него есть секреты, прошлое, хотя мне все равно, что он сделал или что он думает, что сделал, что заставляет его верить, что он плохой человек, я не могу не подвергать сомнению скрытое.

— Я начинаю узнавать его, — говорю я Джиёну.

Он снова качает головой и усмехается. Остаток пути мы не разговариваем, и Джиён украдкой бросает на меня взгляды каждые несколько минут, как будто хочет мне что-то сказать, но не делает этого.

Мы подъезжаем к старому зданию больницы, и я выхожу. Воздух здесь другой, густой, и дышать им труднее. Всегда ли так было? Я уже не совсем помню.

— Я найду место для парковки и встречу тебя внутри, — говорит Джиён. Я киваю и иду ко входу, ставя одну ногу перед другой.

Будет ли мой папа выглядеть так, будто у него только что случился сердечный приступ? Но как бы это вообще выглядело?

Я представляюсь медсестре на стойке регистрации. — Седьмой этаж, палата двадцать пять, — сообщает она мне. Я поднимаюсь на лифте и готовлюсь к худшему, настолько, что, когда я вижу своего отца, я в шоке.

Он выглядит точно так же. Его шоколадно-каштановые волосы коротко подстрижены, а карие глаза загораются, когда он видит меня в дверях. Если бы не синий больничный халат, который его окутывает, он бы выглядел так же, как и раньше.

— Джен, я же говорил тебе, что не нужно было приходить.

Роб, отец Джиёна, сидит рядом с кроватью в больничном кресле. Он встает и слегка обнимает меня. — Я дам вам двоим немного уединения. Я пойду найду Джиёна.

Я киваю. — Что случилось? — спрашиваю своего отца.

— Ничего страшного, Джен. Я даже не знал, что у меня был сердечный приступ. Я был на работе и почувствовал стеснение в груди, и это все. На этом настоял один из парней, который был не приклонен в том, чтобы я сходил в больницу. Оказывается, это сердечный приступ, — говорит он, — честно говоря, я в порядке, — уверяет он меня, когда видит мое обеспокоенное лицо.

— Я бы хотела немного побыть дома, — наконец отвечаю я.

— Тебе не нужно этого делать. Тебе следует вернуться в университет. Ты же не хочешь ничего пропустить, — говорит мой отец, и я снова закатываю глаза.

— Несколько дней меня не убьют, и в любом случае, я ушла вперед на своих занятиях, — объясняю я.

Это требует немного больше убеждения, но мой папа наконец соглашается. Я не знаю, как долго я сижу здесь с ним, просто разговаривая. Кажется, что прошли часы. — Как продвигается университетская газета?

Я сжимаю губы вместе. — Я не смогла ничего написать.

Мой отец ерзает, выпрямляясь на жесткой больничной койке. — Твоя мама иногда была такой. Она могла годами ничего не писать, а потом ей в голову приходила идея, и она проводила следующие несколько месяцев в своем офисе.

Приходит доктор и говорит, что хочет, чтобы мой папа остался на ночь, чтобы присмотреть за ним. Если все пойдет хорошо, то завтра он сможет вернуться домой.

Я пододвигаю стул, на котором сидела последние пару часов, поближе к окну. Встав на цыпочки, я тянусь за подушкой в шкафу наверху.

— Что ты делаешь? — голос моего отца прозвучал хрипло.

— Готовлю постель на ночь, — отвечаю я, указывая на стул.

Он качает головой. — Иди домой, Джен. Отдохни немного, — я не хочу оставлять его, но он не хочет этого слышать. Сокрушенно вздыхая, я говорю ему, что вернусь утром первым делом.

Я уезжаю на своей старой Мазде обратно в дом моего отца. Мой дом. Я узнаю дороги как свои пять пальцев. Я жила здесь восемнадцать лет. Проезжаю мимо парка, куда мама с папой водили меня на пикники, когда я была маленькой. Все выглядит так же, но чувство, которое охватывает меня, странно.Я подъезжаю к дому с четырьмя спальнями. Он намного меньше, чем то место, где я сейчас живу. Всего один этаж, с белым штакетником, но его было более чем достаточно для нас троих. Этот дом хранит бесчисленные воспоминания, и это главная причина, по которой мой отец не продал его. Я сомневаюсь, что он когда-нибудь это сделает.

Когда я подхожу к входной двери, мой телефон загорается. Как по команде, мое сердце учащенно бьется. Я не узнаю номер, но у меня такое чувство, что это Чонгук. Никто больше мне не звонит.

— Привет, — выдыхаю я в трубку.

— Дженни, — его голос низкий, и мурашки покрывают мою кожу. Я отпираю дверь и иду в свою комнату, — как дела? С твоим отцом все в порядке? — спрашивает он.

— Да, у моего отца все хорошо, — говорю я с облегчением. Я объясняю, что произошло, и Чонгук слушает, произнося, что все будет хорошо. Я верю ему.

Когда больше нечего сказать, Чонгук спрашивает. — Этот гребаный идиот пытался что-нибудь с тобой сделать?

— Нет, я думаю, ты ясно выразился, — я смеюсь, кладя ключи на комод.

— Хорошо.

Телефон замолкает, и я хочу спросить его кое о чем. — Чонгук...

— Что?

— Ты... ты знаешь, все еще встречаешься с другими девушками? — я крепко зажмуриваю глаза. Я не хотела заводить этот разговор по телефону, но никто не знает, как долго я здесь пробуду.

— Встречаюсь с другими девушками? — переспрашивает он. Я почти чувствую глупую улыбку на его губах, — что ты имеешь в виду, под встречаюсь с другими девушками?

— Например, ты знаешь... делать то, что ты делал с ними раньше? — я прикусываю внутреннюю сторону щеки. Я хочу знать, как Чонгук относится ко мне, чтобы не чувствовать себя идиоткой.

— Что я с кем делал, Дженни? — он упорствует. Я предполагаю, что он ухмыляется прямо сейчас, придурок. Он требует, чтобы я объяснила ему это по буквам.

Я ничего не говорю, позволяя тишине определять мои следующие слова.

— Дженни?

— Мм? — спрашиваю я.

— Я не хочу видеть никого, кроме тебя.

Нет никакого способа остановить улыбку, которая появляется на моих губах. Чонгук иногда говорит все правильные вещи, но как долго это продлится, прежде чем все снова изменится? Это слишком хорошо, чтобы быть правдой?

Поговорив по телефону с Чонгуком, я планирую принять душ, только чтобы понять, что не взяла с собой никакого нижнего белья. Как я могла забыть нижнее белье? Я просматриваю свои старые ящики только для того, чтобы найти все кружевное. Есть причина, по которой я не взяла их с собой, они такие неудобные. Я не помню, почему я купила их. Однако это все, что у меня сейчас есть.

Я просматриваю Instagram на своем телефоне, чего обычно никогда не делаю. Все мои фотографии двухлетней давности. В последнее время я ничего не публиковала. Моя лента заполнена людьми из моей средней школы — моими бывшими лучшими подругами, популярными школьными девушками. Неудивительно, что я была одной из них. В конце концов, я была капитаном команды поддержки — разве не так это работает?

Включая камеру телефона, я поворачиваю ее к себе, удивляясь, как кто-то может сделать сексуальное фото и опубликовать его в Интернете, чтобы весь мир увидел. Такой могла бы быть я два года назад, но не сейчас.

Я ложусь на спину и фотографирую, красное кружевное нижнее белье и бюстгальтер. Моего лица на нем почти нет, только нижняя губа, которую я бездумно кусаю в середине фотографии.

Пробегая руками по мокрым волосам, я решаю удалить ее. Несмотря на то, что это заставляет меня чувствовать себя хорошо, я не могу представить, чтобы кто-то увидел это случайно. Я нажимаю кнопку удаления, но у меня мокрые руки, и она каким-то образом настраивается на отправку.

Дерьмо. Нет, не посылать. Я нажимаю указательным пальцем на кнопку «Назад». Это приводит к тому, что все становится в сто раз хуже, если отправить фотографию на самый последний номер.

Мое лицо становится пунцовым. Нет, нет, нет. Этого не может быть.

У меня звонит телефон. Я знаю, что это Чонгук, даже не проверяя экран. Я не отвечаю, я не могу. Мне так стыдно. Я швыряю телефон в другой конец комнаты, надеясь, что он перестанет звонить, и на мгновение мне этого хватает, чтобы прочитать короткое текстовое сообщение, от которого у меня слабеют колени.

«Возьми трубку, Дженни. Сейчас же».