г л а в а 3.4

Плавными движениями Софи вышла на середину сцены следом за Омегой, и они встали в стойку, готовясь к началу. Подруга вытянула вперед ногу и вернула ее обратно, а Софи в точности за ней повторила. Руки поднимались и медленно опускались в такт ногам. От того, как движения девушек вторили друг другу, по залу разносились синхронные хлопки и топот, с которыми никакая музыка была не нужна. Они повторяли одни и те же движения уже битый час, и наконец-то у Софи стало получаться. Ей все равно приходилось поглядывать на Мэг, стоявшую чуть впереди, смотрящую вдаль и чувствующую танец каждой клеточкой тела. И ей захотелось того же. Она закрыла глаза и прислушалась к их шагам. Девушка помнила, куда идти дальше, и как ставить ногу, как наклоняться. Осталось лишь довериться себе, что она не собьется и сделает все верно. Дышать становилось тяжелее, ведь впереди ее ожидал сложный отрывок.

На мыске правой ноги она повернулась спиной к пустому зрительному залу, сгруппировавшись, и замерла. Музыка заиграла спокойнее, и Софи неторопливо поднялась, помогая себе невидимыми стенами, окружившими ее, подняться выше и вытянуться струной. У нее было время, чтобы сделать вдох. Затем она притворилась, что ей был нанесен удар сбоку и волною обрушилась на пол, вырисовывая на досчатом полу огромные круги. Затем она напрягла плечи и оттолкнулась, делая кувырок назад, что давался ей тяжелее всего. Но у нее получилось. Разведя руки в стороны она встала, немного шатаясь, но быстрый вдох и выдох привели ее в чувство. И она продолжила. Все еще находясь спиной к залу, она не видела Омегу, боялась сбиться и страх неудачи заплыл в голову, мешая считать в голове нужную комбинацию, по которой ей было проще запомнить, какое движение за каким шло. Продолжая двигаться, Софи пыталась не думать о том, в какой момент ее подруга перестала танцевать. Она перестала слышать ее шаги позади сразу после кувырка, но решила сначала не предавать этому значение. Теперь же, когда танец подходил к своей кульминации, Софи поняла, что не была готова завершать одна. Что-то ей подсказывало, что она собьется и ей придется остановиться. Но ей не хотелось. Она точно знала, эта песня ее. Каждой нота мелодии пронзала ее насквозь, как марионетку двигая на сцене, и тело этому поддавалось. Что-то толкало ее по-настоящему. Софи почувствовала на себе каждый удар, который был ей нанесен. Она почувствовала, как Рене толкнул ее с силой на кровать. Ее щеку обожгла ладонь пьяного папы. В нос ударило запахом пота от того парня, что завел ее на кухню Самюэля, до того, как сам Самюэль ее оттуда вызволил. Девушка  ощутила на коже каждое прикосновение Сэма. В каждом месте, где он касался ее, разгорелся огонь, и ей стало жарко.

Затем ее движения на сцене стали резкими, она уже двигалась не так, как ее учила Мэг. Ей пришлось импровизировать, ведь она забыла все движения. Тело само требовало разрядки, и она продолжала двигаться дальше, забыв о музыке, о Мэг, обо всех чувствах, что прожигали ее изнутри. Ей показалось, что она почувствовала Рене совсем рядом, и закрутилась волчком, двигая плавно руками, отгоняя от себя все плохое. Пламя разгоралалось ярче, поднимаясь выше. И в нем все исчезало, как исчезало все то, что произошло с ней. Все воспоминания обращались в пепел, как листы из личного дневника, и взмывали в воздух, вихрем исчезая под потолком зала. И от нее тоже остался лишь пепел, осевший на пол, больше не способный гореть.

Так все она и отпустила. Она оставила все позади. И себя тоже, с облегчением выдыхая.

Подняв голову, Софи посмотрела на Омегу, и та, хлопая в ладоши, подбежала к ней, обнимая. Девушке было тяжело дышать, и все тело сильно саднило от долгой тренировки, но даже дрожащими руками она почувствовала, как быстро билось сердце ее подруги, не станцевавшей с ней и трети танца.

— Это было чудесно. Ты — большая молодец, — с этими словами Мэг прижалась к ней сильнее и завизжала. — Да! Я знала, что ты не безнадежна!

Слова немного задели Софи, но она с благодарностью посмотрела на подругу, посчитав это высшей из похвал от танцовщицы.

— Что ты такое говоришь, Омега? Я восхищен тобой, Софи, — обе девушки повернули головы к залу и увидели в самом его конце Олистера.

— А ты что там спрятался? — возмутилась Омега. — У тебя теперь абонемент в наш концертный зал? Софи, скажи, ты его приглашала?

Омега не злилась на парня, но явно хотела показать, кто здесь был главным.

— Мне приглашение не нужно. Я и только я могу смотреть на это произведение искусства, — продолжал нахваливать он Софи, отчего та засмущалась. Танец был для нее чем-то личным, и ей бы не хотелось, чтобы парень подумал на что-то, заметив в ее энергичных движениях лишнюю экспрессию.

— Ну уж нет, Олистер. Моя Софи достойна много больше, чем один несчастный Ромео, без спроса явившийся на нашу репетицию. Тебя ждет настоящий концерт, — обратилась она к подруге, и та непонимающе на нее поглядела, надеясь, что она все поняла не так. Но девушка поняла верно, и мысль о концерте снова пролетела в голове, шарахнув в нее молнией.

Она поднялась с пола и зашагала уверенно к ступеням, чтобы спуститься в зал.

— Категорически против, — сказала спокойно Софи, не желая сегодня ни с кем ссориться, а именно с Омегой. Ей было достаточно скандалов.

— Почему?

— Этот вопрос не требует ответа.

— Нет, требует. И требую я! — она побежала следом за Софи. — Софи, прошу... Ты даже не обдумала это ни минуты.

— По-моему, ты уже сделала это за меня, — подметила Софи и взяла с сиденья свою сумку.

— Я лишь добра тебе желаю, Софи. Тебе нужно это.

— Омега права, — вмешался Олистер. — Ты не можешь сидеть дома, ныть целыми сутками и жалеть себя.

— А я, может, хочу сидеть, ныть и жалеть себя! — решила распылиться Софи, но поняла, что была не права.

Она открыла рот, чтобы закончить мысль и все объяснить, но Мэг кивнула ей, прекрасно понимая, что имела ввиду подруга.

— Снова боишься, что не готова? А вот я на все ради тебя готова, веришь? Могу забить на новый танец, который я до этого репетировала, и заняться только тобой. Я поставлю танец тебе!

— А я тоже мог бы в чем-то помочь, — ляпнул, не подумав Олистер, а потом добавил менее уверенно: — Если от меня вообще есть какая-то польза. Все, молчу-молчу. В ваш женский треп не лезу.

— Ах, значит, треп? — возмутилась Омега и улыбнулась, и Олистер был готов поспорить, что добром дело не должно было кончиться после такой реакции девушки. — Погоди у меня. Я придумаю что-нибудь, куда тебя деть.

— Я не напрашиваюсь, честно, — решил дать заднюю Олистер, но остановить Омегу было уже невозможно.

Хитрыми глазками Омега посмотрела на подругу, затем на Олистера и задумчиво отвела взгляд.

_ _ _

Два дня, проведенных в доме с Сильвией и мамой, сказались на Доминике. Температура у женщины спала, но состояние ее было все равно не утешительным, ведь большую часть суток она проводила в постели, а ела лишь из-за усердности старшей сестры, почти не отходившей от матери. В конце концов, прошлой ночью Ника сжалилась над ней и отправила в комнату, чтобы выспаться, а сама осталась у кровати Мисс Осборн до утра, поднося воду и следя за ее переменами в поведении. Но их не было. Доминика просидела с мамой, не смыкая глаз, и чувствовала себя до безумия разбитой еще весь следующий день. И когда Сильвия предложила ей прогуляться по городу и прийти в себя, Ника охотно согласилась. Душные комнаты давно на нее давили, и аппетит она потеряла так же, как и мама, но по той причине, что отныне их кухня была ужаснейшим местом, напоминавшим о том дне, когда последний раз порог дома перешагнул отец.

Теперь, проходя мимо детской площадки, где всякая мелюзка вопила и задорно смеялась, она не чувствовала странного предчувствия надвигавшейся на нее беды. Жизнь в городе текла своим чередом, и никто на нее не озирался. На лице девушки нельзя было прочитать тех ужасных вещей, что пришлось ей пережить.

Только что выйдя из магазина, она шла по тропе, а навстречу ей — парень с пятнистой собакой, которую ему приходило держать на коротком поводке. Мордочка потянулась к Нике и принюхалась к пакету, изучая его, и парень дернул собаку на себя, извиняясь перед девушкой небольшим кивком. Знал ли он, глядя на нее эту крохотную секунду, что ей угрожал родной отец? Догадывался ли он, что она была жертвой нападения? Было ли на ее лице написано, что в институте она была подвержена травле?

Открыв пассажирскую дверь машины, она положила на сиденье пакет, а сама обошла авто и села за руль. Изначально она хотела поехать на пляж, ведь весь день светило солнце и даже сейчас, когда солнце спешило к горизонту, была жара. Но от мысли, что она будет идти в одиночестве по пляжу, ее всю сконфузило от воспоминаний...

Хитклифф всегда знал, что она любила вечерний пляж, когда люди стремительно уходили с него, даря этому месту небывалую тишину прибоя. И в этой тишине плескались волны, размывая песок и камушки на берегу. Они добирались до замков, построенных слишком близко к воде, и до тех водорослей, что еще утром сами выбросили на сушу. Хитклифф звал ее с собой и с его отцом на их лодку или катер, чтобы встретить закат в открытом океане. Ради такого зрелища ему приходилось долго уговаривать папу, но это того стоило. Стоило увиденного явления природы, которая вырисовывала на небе облаками узоры, перекрашивая их в самые разные оттенки рыжего и фиолетового. Стоило улыбки на лице Ники...

Но она не хотела всего этого снова пережить в своей голове, потому отказалась от идеи с пляжем. Но как ее тогда угораздило поехать в магазин? Зачем она это делала?

Потянувшись к пакету, она открыла его, доставая из него стеклянную бутылку из темно-зеленого стекла. Для такой атрибутики в ее бардачке всегда лежал металлический штопор. Она вкрутила его острие в спрессованную пробку и стала поворачивать маленькие ручки.

"Почему нельзя однажды вычеркнуть человека и чтоб навсегда?.." — спросила она однажды Хита, и тот ей ответил: "Наверное, потому что тогда бы мы все стали черствыми и абсолютно бездушными..."

И ей было уже все равно, какой сделает ее тот факт, что однажды утром она проснется без памяти, забыв о том, что было пережито. Она была готова смириться с тем, что станет черствой и бездушной. Уже было плевать...

Когда и это ей надоело, она решила сделать ход хитрее и толкнуть его в воду. Но он, будто прочитав ее мысли, взял ее за руки и завел их ей за спину. Он победно улыбался, ведь добился того, чего хотел. Парень стоял к ней так близко, как только мог, сдерживая себя, чтобы не коснуться ее губ своими. Ему было необходимо, чтобы именно она это сделала первой и проиграла в своей же войне с ним. Он взял ее руки в одну ладонь, а другой потянулся к пряди, которая прилипла к ее губам. Девушка стояла и не двигалась, ощущая дрожь по телу от его легкого прикосновения.

— Ты совсем не думаешь головой, — но она это сказала спокойным голосом, совершенно позабыв о гневе. — А если я заболею? — он улыбнулся тому, как девушка умело смогла испортить всю откровенность их разговора, уничтожив его попытки сгладить между ними некоторые недосказанности.

— Вернемся в машину, — не отпуская ее рук, он повел девушку к автомобилю...

Штопор с пробкой она кинула на соседнее сиденье и кивнула своему отражению в зеркале.

— С Рождеством! — крикнула она, поднимая вино чуть выше, и в гордом одиночестве поднесла горлышко к губам и отпила немного из бутылки.

Ну почему именно рождество? Любой другой праздник, и ей было бы легче. Но наступило именно Рождество. То чертово Рождество, что приходилось ей праздновать много раз одной, кроме того сказочного времени, когда они с Габриэлем были вместе...

Все тот же Фрэнк Синатра пел из граммофона, и бедра сами двигались в такт мелодии. Ника нарезала овощи и так увлеклась процессом, что не заметила внезапного появления парня за спиной. Он обнял ее со спины и положил подбородок на плечо, отчего все ее тело напряглось.

— Ты точно бессмертный, — посмеялась она.

Его ладонь потянулась к стручкам, и она по ней хлопнула, как по назойливой мухе.

— Эй! Не жадничай!

— Вот сядем за стол, и там сможешь взять. Помоги лучше отцу с кабельным ТВ.

— А что с ним? — парень снова потянулся к разделочной доске, и на этот раз раз Ника поймать его не успела. Габриэль, довольный уловом, захрустел крохотным кусочком перчика прям перед ее лицом, когда та гневно к нему обернулась.

— Он только что звал тебя вообще-то.

— Да?

— Не мешай, Нике, — стала причитать сходу Миссис Коста, только зайдя на кухню. — Нам еще нужно приготовить выпечку.

Она махнула на сына полотенцем, и тот выбежал из комнаты, вызывая у девушки улыбку.

— С корицей? — поинтересовалась девушка в надежде.

— Конечно, твои любимые, дорогая.

В воздухе завитал тот самый запах, и живот больно скрутило.

— Нет, сегодня твой ужин — белое полу-сладкое, — сообщила она своему ворчливому желудку и сделала еще один глоток.

Но это Рождество не должно было быть одиноким. Только не это. Теперь, когда мама стала почаще оставаться дома, а не уезжать на конференции, девушка снова почувствовала ее присутствие в семье, и все стало стремительно улучшаться. И этому она должна была благодарить Гатти. Она не знала, как именно он воздействовал на Мисс Осборн и что такого говорил, но это подействовало, и было бы неправильно отрицать тот факт, что маму ей вернул именно он. И именно в тот момент, когда семья ей была нужнее всего...

— Тогда тебе будет легче ответить на мою просьбу, — только тогда Доминика огляделась, замечая реакцию сестры и мамы. — Позволь мне просить у твоей мамы руки и сердца.

Мама ахнула, подрываясь с дивана и падая в объятья Пита, нежно принявшего этот ее порыв. Нике показалось, что она то ли расплакалась, то ли расхохоталась, но сама понять не успела, и лишь заплаканное лицо Сильвии, спрятанное в ладонях, объяснило девушке, что к чему.

— Так что скажешь, Доминика? — спросил Мистер Гатти, и Сильвия повернулась к сестре с таким же интересом, ведь она уже дала свой ответ.

В голове у Ники все не складывалась картинка нынешних событий, наступивших так скоро. Она даже и не предполагала, что такое могло произойти. Ей с большим трудом далось промямлить:

— Вы ждете моего ответа? — и улыбка Пита стала еще шире, хотя казалось, что шире она уже быть не могла.

— Ну же, Ника, — удерживала себя Сильвия, чтобы не завизжать на весь дом. Она трясла руками, смотря на сестру блестящими глазами.

Когда она последний раз видела столько счастья в их глазах? Они улыбались. Все выглядело по-семейному. В доме давно так не веяло теплом.

В доме никогда так не веяло холодом. В нем было прело от тех слез, что душили их после событий с появлением отца. Душно было и от болезни, что подкосила маму. Но в доме по-своему было холодно от ощущения, что легкие заполнялись по капле в день, медленно убивая их. И утопать в этих слезах и полнейшем отчаянии она устала. И уже давно.

Она снова сделала глоток.

"Представьте себе, что из вашей жизни вычеркнули один особенно важный день, и подумайте, как по-иному повернулось бы ее течение", — она воспроизвела в своей памяти строчку из Диккенса и досадно произнесла:

— Вычеркнуть бы день, когда я обратила на тебя внимание, Томмас Мойер.

Бывало такое, что на тебя без твоего разрешения и ведома надевали розовые очки, а сам этого не замечая, смотрел на человека, и не мог навосхищаться им. Так вот, такого не бывает, чтобы человек был идеален во всем. Звучит этот закон легко, но становится диллемой для всех, кому так сложно снять очки. И в чудо верила Ника, глядя на рыжеволосого парня, покорившего ее сердце так быстро, что сама за собой не поспела, как такое смогла допустить. Слишком хорошим казался для нее.

А на самом деле он смотрел на нее свысока каждый раз, когда ему хотелось, и все, произнесенные им слова, воспринимались всерьез. Что могло быть хуже? Ему ничего не стоило раздавить ее гордость и сломить ее достоинство. И он бы сделал это, если бы рядом не оказалось другого человека...

Она оторвала вторую ногу от земли и согнула ее в колене, из-за чего заколыхалась, начав балансировать, словно под ней была тонкая натянутая нить. Ей удалось повернуться так же, как и Алекс, и только тогда ее глаза медленно опустились, посмотрев вниз на краснеющий карьер.

Тяжелый выдох прервался смехом, и ее глаза закрылись, ловя свежий лесной воздух. Никогда раньше он не был таким нужным и долгожданным. Она отпустила одну его руку и выпрямилась, наполняя легкие до отказа.

Ты это сделала, - поздравил ее парень, и она расплылась в улыбке. Мелкая слеза, унесенная сильным ветром, оставила от уголка ее глаза до виска крохотную дорожку, а потом рухнула вниз, разбившись о камень, на котором они сидели.

— Спасибо, — перевела она дыхание и осторожно наклонила голову, кладя ее ему на плечо.

В окнах далеких домов стал загораться свет, одно за другим освещая улицы. Длинными полосками тянулись фонари вдоль дорог, не давая городу уснуть. Со стороны это было незабываемо красиво, особенно когда звуки машин и галдящих людей были полностью исключены.

Об этом думал Александер. Здесь никто и ничего не услышит. Ты точно один.

— Если есть что-то, что ты готова рассказать прямо сейчас, то природа вся во внимании твоей истории, — начал парень, смеясь сам над собой, ведь нелепее начала для серьезного разговора, придумать было нереально.

— У меня у одной ощущение, будто это исповедь перед смертью? —  пугающе пошутила Доминика, смотря на свои ноги, болтающиеся над пропастью.

— Зато самая искренняя, —  подумал Алекс.

Она подняла голову, уставившись куда-то далеко-далеко. Она уже знала, о чем хотела ему рассказать. Нельзя было вечно прятаться за завесой тайн. Пришло время сказать уже хоть что-то. Возможно, это будут слова, о которых она после пожалеет. Но она хотела верить Алексу так же сильно, как хотела, чтобы верил он ей.

— Думала ли я, что однажды ко мне на вечеринке подойдет парень и предложит водку? —  Алекс прыснул от этой фразы, позабыв, что сидел на краю обрыва, и забалансировал, чувствуя, как напряглась каждая мышца в теле. —  А думала ли я, что спустя почти полгода буду сидеть с ним же у обрыва?

— Жизнь непредсказуема, —  произнес он, и его слова эхом разлетелись над пропастью.

— Это точно, —  задумалась она.

Знакомясь с Алексом, она была уже намного осторожнее, чем с другими, боясь того же удара. Ничего никому не доверяя, ей было легче жить. Но камень на душе становился тяжелее, а доверяя так и не прибавилось. И что-то близкое по духу появилось в тот день в его глазах. Чувства ей подсказывали, что это была боль. Такая же, как у нее — разъедающая изнутри от того, как долго томилась в голове, приходя к тебе утром, навещая перед сном. Поэтому она решилась и была с ним честна. Впервые за долгое месяца она призналась и хоть кому-то, и самой себе в том, какие ужасные совершала поступки.

Разве она не была виновата в том, что Габриэль так и не извинился перед ней? Разве она не была виновата в том, что перешла границу дружбы с Хитклиффом? Разве она не была виновата в том, что изначально ее отношения с Мистером Гатти были ухудшены? Разве она не была виновата в том, что Томмас оканчивал проект в одиночку? Разве она не была виновата, что так и не спросила у Алекса, что с его мамой случилось, почему он неспокойно спит по ночам, откуда он знал девушку с фотографии из его комнаты?

Она наклонилась к бардачку и вытащила из него снимок, забыв о том, что он был по-прежнему у нее.

И ей было уже не суждено исправить совершенные ошибки. Кроме одной единственной...

Она зажала бутылку между ног и повернула ключ зажигания, заводя мотор машины.

Через пару дней ее уже не будет в этом штате, а срок, на который она собиралась его покинуть, был девушке не известен. Как и то, с какой целью она понадобилась отцу именно сейчас. А она чувствовала, что на то была веская причина. Иначе бы он не сорвался из Лондона в Мельбурн, чего никогда не делал.

Она ехала по проложенному маршруту, ощущая дежавю. Они с Алексом вышли из магазина с большими пакетами, споря о нужности этого праздника и тех деньгах, что Ника на все это потратила. Все это было мелочью и бытовой бессмыслицей и теперь не стояло ничего.

Ехать было недолго, и это было в ее пользу, ведь с каждой секундой опьянение подступало стремительнее. Даже не подъезжая к дому, она оставила машину у обочины, положив бутылку на свое место. Шаг за шагом она близилась к двери и все больше смелела. Дом, конечно же, не был заперт, и она с легкостью в него проникла. В кухне горел свет, и девушка предположила, что он будет там. Воздух был пропитан тлеющей травой, напоминая Доминике о том времени, когда она здесь жила.

На центральной столешнице лежала разделочная доска, подаренная ему в день ее новоселья. Она думала, что Алекс безнадежен и никогда не привыкнет к тому, что рещатьна столе нельзя. Овощи, лежащие там же, имели потускневший цвет и явно начали подгнивать, не дождавшись, когда из них что-то приготовят.

Вернувшись в коридор. она подняла взгляд на лестницу, чувствуя, как отяжелели ноги и сжало горло. Подниматься наверх она точно не намеревалась, поэтому решила сначала проверить в кабинете на первом этаже. Приоткрытая дверь заскрипела, когда Ника ее толкнула. Девушка осталась в проходе, оглядывая комнату с ужасом. Ящики небольшого комода были отломаны и перевернуты со всем своим содержимым. Бумаги лежали на полу, как и тогда, когда она последний разздесь была. Вот только рисунков стало больше. И это отрезвило ее на минуту.

— Алекс! — позвала она парня, надеясь, что он не откликнется. Ее уверенность сошла на нет, когда она стала прислушиваться ко второму этажу. Но никто не спускался, а ей никто не ответил.

Она снова посмотрела в кабинет, и увидела один лишь предмет на стене — календарь. Сделав шаг в кабинет, она с особой осторожностью обступая листы, подошла к столу. Весь декабрь был разрисован в оранжевый и синий цвет, но она не знала, что это значило. Вот только сегодняшний день был закрашен в черный цвет. Он никогда не использовал этот цвет, она помнила. Но все остальные дни и вовсе были перечеркнуты все тем же черным карандашом. Ее дрожащая рука коснулась листа и подняла его, увидев месяц "январь". В висках запульсировало, и в кончиках пальцев стало больно покалывать. Январь был перечеркнут двумя диагональными полосками.

Приступ паники подступил к ней, и сердце забилось в бешенном ритме. Это стало пределом. Внутри у нее все переворачивалось от незнания того, что ей нужно было сделать.Выбежав в коридор она схватилась за перила лестницы, и все ее тело пробила дрожь. Девушка не могла переступить через себя.

— Алекс, — голос был подавлен стенами дома, и парень не услышал бы его, даже если стоял в метре или двух. — Ты наверху? Алекс!

Лучше, если бы он там оказался. Но она не хотела повторять то, что с ней было. Ей было страшно, что парень мог быть там. Она не знала, была ли готова его видеть, но все равно ждала, что он ей ответит. Тишина.

Доминика зашла снова на кухню и взяла со столешницы нож. Он не был велик, но она не знала, как по-другому могла себя защитить. Ее руки дрожали, сжимая пальчиками холодный нож, и Ника чуть смелее подошла к лестнице, снова прислушиваясь. Поставив одну ногу на ступеньку, девушка замерла. Затем она выставила вторую ногу, но на ступеньку повыше, и трухлявое дерево под ней прогнулось, но слегка и почти беззвучно. Хотя этого было достаточно, чтобы внутри нее все первернулось трижды. Поднявшись на предпоследнюю ступеньку, она прижала голову к стенке и вытянула ее, издалека пытаясь посмотреть в комнату. В ней горел свет, а значит, был шанс того, что парень находился в ней.

— Алекс, прошу, выйди, — сделала Ника последнюю попытку поговорить с парнем, но ей снова ответили молчанием.

Вытянув вперед руку с ножом, она ступила на второй этаж и сделала шаг к комнате, дверь которой была распахнута. Решив действовать внезапно, она сделала большой шаг и разрезала воздух своим орудием, но напрасно. В комнате никого не было. Пустые и холодные стены окружали ее.

На полу лежал белый лист, такой же, как и в кабинете, вызывая у Ники недоверие. Она села около него на корточки, увидев рисунок все той же машины на склоне. До этого она видела рисунки автомобиля горящего или погруженного в воду. Этот рисунок не нес в себе ничего плохого, и он ей даже понравился. Но, перевернув бумагу, она сменила мнение.

"Спасибо за помощь, друг. Дальше я сам. Позаботься о моей маме. Обо мне не вспоминай. Не найдешь. Поверь, не получится", — прочла Ника корявые буквы, выведенные черным карандашом.

Что-то ударило ее в грудь, и она оттолкнула лист от себя.

— Нет! Алекс! — крикнула она, думая, что парень по-прежнему прятался где-то в этом доме, но его здесь не было. И когда девушка это поняла, она уже бежала к машине, пока не зная, куда собиралась ехать.

Он ушел. Но куда? Хотел ли он, чтобы его нашли? Определенно, нет. И писал письмо он не ей. Было бы у нее время, она заглянула бы в каждый дом штата и оббежала бы все его пляжи. Она бы искала по всему его институту, она бы обзвонила всех тех, кто его знал и даже Лоренцо. Было бы у нее столько времени... Было ощущении, что время над ней отсчитывало до чего-то неизбежного, и если не поторопиться, то можно было проиграть. Доминика должна была спешить. Но куда? Где его искать?

Ярким светом и ударной волной к ней пришел ответ, и глаза ее распахнулись. Вероятность, что его там не будет, мала. Она должна была довериться чутью. Он должен был быть только там. Но если она не угадала, то проиграла.

Она выбежала из дома и села в автомобиль. Газ в пол. Стрелка на спидометре подскочила. Ехать нужно было минут пять, но она понимала, что это было слишком много. Она чувствовала, что могла опоздать. Руки охладели, и она перестала чувствовать, что держала руль. А в груди сильно жгло, и от этого перехватывало и без того прерывистое дыхание. Все чувства были обострены, и это не спасло от опьянения. Перед глазами плыло, и, остановившись на одном из светофоров, она закрыла глаза. Клонило в сон, а колени дрожали. Организм переставал ее слушаться, и только разум оставался с ней, говоря ей то, как были безрассудны ее действия. Сверни она не на ту улицу, девушка могла нарваться на полицию. Но Нику ничто не могло остановить. Загорелся зеленый, и она нажала на газ.

У знакомого переулка девушка свернула и резко затормозила, впечатавшись в руль. Взяв с собой фото, она выбежала из машины и побежала. В округе было темно, и лишь фары авто показывали, куда бежать, но вскоре и они не стали помогать. Но Доминика знала, где он, чувствуя его нахождение за километры. К лицу липли листья, а ветки больно царапали лицо, но она ничего не чувствовала и только бежала.

Повеяло холодом — залив был уже близок. Вдалеке горели фонари на мосту, и они были ее путеводителями, чтобы не потеряться. И совсем скоро деревья поредели, и она увидела обрыв. Силы в ней прибавились, и она разогналась. В темной фигуре было не сложно распознать парня, и она закричала:

— Алекс! — и фигура при свете далеких фонарей шелохнулась. Его серые глаза встретились с ее карими, и все тот же электрический заряд пробежал между ними. Он стоял на самом краю, и его футболка и волосы колосились от сильного порыва ветра. Ей удалось сделать один шаг. И он тут же выставил руки в ее сторону, слегка повернувшись.

— Стой! Не подходи ближе, — сказал он грозно, чем напугал ее. Но она знала, что он этого и добивался. Теперь знала. — Ты уйдешь, Ника. Сейчас же.

Она отрицательно закачала головой. Как бы ей не хотелось этого сделать, девушка и шагу с места не могла сделать. Приехав в его дом, она собиралась расставить все точки над "i", объявив о своем отъезде. Но теперь ей хотелось, чтобы все осталось по-старому. Ей нужно было то время, когда все еще не началось. Когда тайны оставались тайнами. Когда не было страха, что все могло кончиться.

— Хочу, чтобы ты знала, что мне очень жаль. Скажи, что простишь меня когда-нибудь, — безнадежно проговорил он дрожащим голосом. Его тело зашаталось, и он стал балансировать руками, чтобы не свалиться с камней в непроглядную тьму.

— Не смей говорить так, Алекс, — к горлу подступил ком, и она снова шагнула.

— Как? — спросил он очень тихо.

— Ты прощаешься. Но я не позволю, — она сделала шаг.

— Не нужно, Ника. Не нужно мне помогать, будто я чем-то болен или сломался, как игрушка, — он опять поднял руки, останавливая ее. Нике стало досадно с его слов, ведь она ощущала то же самое.

— Мы с тобой одинаковые.

Ветер подул сильнее. В любой момент она могла рухнуть, но вот Александер стоял смело, несмотря на то, что перед ним была пропасть.

— Я все это время молчала о том, что мой родной отец прожил последние семнадцать лет в Лондоне. Я молчала, что никогда не имела хороших отношений с мамой. Мне было страшно рассказывать тебе, что нарочно с ней не общалась, злясь на нее по бестолковой причине тем временем, когда ты совершенно не можешь говорить со своей, — она сделала паузу, глотая слезы, больно сжавшие ей горло. — Мне было так стыдно, что ненавистный мне человек стал частью моей семьи. Но я должна была быть рада, что она у меня была. А теперь я ее потеряла.

— Из-за меня, — его голос дрогнул, и холодный ветер был здесь ни при чем.

— Нет. Это я поздно опомнилась, — Доминика, зашагала увереннее к нему, и парень испугался. Но девушка отошла чуть правее и оказалась в полуметре от обрыва. Ее глаза бросили взгляд вниз, и голова закружилась. — Если бы я была с тобой честна, этого бы не произошло.

Когда она вернется домой, ее будут ждать Сильвия и мама, а ей будет тяжело смотреть им в глаза. В их глазах будет жалость. Она всего этого не хотела. То, что произошло было по ее вине, и жалеть было ее ни к чему. Совсем скоро она уедет, и это было честной платой за все, что она сделала. Она представляла, что это было не условием от отца, а ее наказание, которое она сама себе назначила. За всю свою злость к людям, на самом деле, любившим ее. За всю вину, что она на них перекладывала. За все слова, что позволяла себе говорить им.

— Не делай глупостей, Ника, — он заколебался, чтобы прямо сейчас не подойти к ней и не оттолкнуть от обрыва. Предугадав, что парень мог так сделать, она вытянула в его сторону одну руку.

— Скажи, что простишь, — она снова опустила глаза в пустоту. Она переложила в другую руку, что была протянута к Александеру, снимок, и глаза парня округлились. — Виолетта Голден. Ей было восемнадцать. На снимке тот дом, в котором она жила. Она убежала из него, когда поругалась с отцом. Через полгода ее отец покончил жизнь самоубийством. Теперь там живет ее бабушка.

Парень не выдержал. На его глазах появились слезы, и он закрыл их в попытке скрыть это. Сильный порыв ветра поднял ее волосы, вытирая уже ее слезы с глаз.

— Ты не хотела бы узнать, той детали, которой не хватает в этой истории, — прошептал он, опуская взгляд на ее шею, где можно было даже в таких потемках разглядеть следы его рук.

— В ней не хватает тебя.

По его выражению лица можно было понять, что он молил о том, что бы та остановилась и не шла дальше. Он не злился на то, что она обо всем узнала. Он лишь боялся того, как близко она подошла к этой тайне. Тайне, что скрывал долгие годы он, Лоренцо и Самюэль.

— Я готова. Поверь, я готова теперь, как никогда раньше.

— Но я не могу, Ника, — слеза скатилась по его щеке, но она сделала для него вид, что не заметила ее.

— Боюсь, другой возможности у нас не будет, — она вернула снимок в другую руку, а свободную потянула к нему. Обрыв манил, как никогда до этого. Теперь было намного легче сделать шаг. Что бы он не сказал, она была готова принять. Весь страх унесся вместе с ветром.

Возможно, это были последние ее дни в Мельбурне. А, может быть, это был последний раз, когда они друг с другом говорили. Она изначально искала его, чтобы попрощаться, и момент этот настал.

— Ника, — с предупреждением сказал он. Пути назад у них не было. — Ты могла бы подумать о любом месте в этой истории, где бы я мог быть. Но ты бы ни за что не подумала об этом...

Доминика сделала шаг к нему и подняла протянутую к нему руку. Недолго колебавшись, парень все же обхватил ее. Он вцепился в руку очень крепко. Совсем скоро она ее отпустит, думал он. Стук в висках усилился.

Они оба посмотрели вперед, разглядывая что-то во тьме, каждый готовящийся к чему-то, что нельзя предугадать — то, что скажет Алекс, и то, как отреагирует Ника. Небывалая легкость окутала из обоих, и, если бы не промозглый ветер, они бы простояли так еще долго, не мешая друг другу. Крохотное доверие, зародившееся у них не так давно, осмелело и решительно шагнуло вперед, падая с обрыва вниз на камни. Полет был недолгим и прервался громким ударом, похожим на звуки битого стекла, разлетающегося в разные стороны, когда Алекс произнес:

— Ее сбил автомобиль, за рулем которого был я.

Nataly Main