21. Перемирие
Кьяра Моретти
Я проснулась от того, что солнце светило прямо в глаза — я забыла вечером закрыть шторы, и теперь вся спальня была залита золотистым утренним светом. Я потянулась, чувствуя приятную тяжесть в теле, и только потом заметила, что его нет рядом. Моя рука скользнула по его половине кровати — простыня была ещё тёплой. Значит, он встал недавно. Я села, откинула волосы с лица и услышала, как хлопнула дверь балкона.
Интересно, он вообще спит? Я иногда ловила себя на мысли, что Энцо может не спать сутками — и при этом выглядеть так, будто только что вернулся с отдыха. А может, это просто маска. Ещё одна. Как и всё в его жизни.
Я накинула его рубашку, которая валялась на стуле с вечера, и вышла на балкон, прислонилась плечом к косяку.
Он стоял там, опершись локтями на перила, и курил. На нём были только серые домашние штаны, низко сидящие на бёдрах. Утренний свет падал на его спину, высвечивая каждый мускул — широкие плечи, узкие бёдра, длинные ноги. Кожа смуглая, чуть золотистая на солнце, а по спине тянулись тонкие белые шрамы, старые, почти незаметные. Я знала каждый из них. Он много рассказывал про них. Иногда мне казалось, что я знаю его шрамы лучше, чем его самого.
Волосы ещё влажные после душа, темнели и блестели, кое-где падали на лоб. Щетина отросла за несколько дней — тёмная, жёсткая. Я смотрела на него и думала о том, как странно устроена жизнь. Ещё полгода назад я ненавидела этого человека. Боялась его. Хотела, чтобы он исчез из моей жизни навсегда. А сейчас стояла на балконе в его рубашке и не могла отвести взгляд.
Он стоял так спокойно, будто весь мир принадлежал ему. И, наверное, так оно и было. По крайней мере, та часть мира, которая имела значение.
— Ты знаешь, что я ненавижу, когда ты куришь? — сказала я.
— Знаю, — ответил он, выпуская дым в сторону.
— И всё равно куришь.
— И всё равно курю.
Я смотрела на его пальцы. У него были руки убийцы. Я знала это. И всё равно любила, когда он касался меня.
Он докурил, затушил сигарету, повернулся ко мне. Подошёл, взял за талию, притянул к себе. Я провела пальцами по его щеке, по жёсткой щетине. Она царапала кожу, и мне нравилось это чувство — лёгкая боль, напоминание о том, что он настоящий.
— Тебе нужно бриться, — сказала я.
— Тебе нравится.
— Я такого не говорила.
— Ты покраснела.
Я действительно покраснела. Потому что он был прав. Мне нравилось. Мне нравилось всё — его щетина, его запах, его руки, его голос, когда он говорил моё имя. И это пугало меня до сих пор.
Он поцеловал меня. Коротко, уверенно. Я закрыла глаза и подумала о том, что, наверное, это и есть счастье — когда не нужно слов.
———
Мы сидели на террасе. Энцо сварил кофе — как всегда, сам, потому что никому не доверял даже такую мелочь. Джованна, домработница, работала на него больше десяти лет, но кофе доверял только себе. Я пила двойной эспрессо, он — чёрный без сахара. За его спиной расстилался Рим — крыши, купола, утренняя дымка над Тибром.
— Сегодня вечером я должен быть на ужине, — сказал он, даже не поднимая головы от телефона.
Я отставила чашку.
— Я с тобой?
— Нет, — ответил он коротко.
— Почему?
— Там дела. Быстро схожу и вернусь.
— Какие дела? — я смотрела на него.
Он поднял глаза, понял, что просто так не отвяжется.
— Будут партнёры. С жёнами.
— Тогда тем более я еду с тобой, — сказала я.
— Кьяра...
— Ты сказал — с жёнами, — перебила я. — Почему они могут быть со своими мужчинами, а я нет?
Он помолчал, сжал челюсть.
— Потому что я не хочу, чтобы на тебя пялились.
— А я не хочу сидеть дома одна, — ответила я. — Я еду с тобой.
Он смотрел на меня долгим взглядом. Я не отводила глаза.
— Ладно, — сказал он наконец. — Одевайся. Через час выезжаем.
———
Я перерыла весь гардероб. Те самые платья, которые Энцо подарил мне, когда я только переехала в его дом — тогда они висели на вешалках, чужие, не мои, и я даже не хотела на них смотреть. А сейчас я искала среди них то самое.
И нашла. Чёрное, длинное, с разрезом до бедра, с открытой спиной. Я достала его, повесила на дверцу шкафа, отошла на пару шагов, посмотрела. Да. Именно его.
Я надела платье. Подошла к зеркалу. Повернулась боком. Потом спиной. Потом снова лицом.
Волосы распустила, сделала лёгкий макияж. В зеркале отражалась чужая женщина — не та, что год назад работала в кофейне, а та, кем я стала.
Я ещё раз повернулась, рассматривая себя, когда услышала шаги. Энцо стоял в дверях. Смотрел.
Несколько секунд он молчал. Я видела, как его взгляд скользит по моему телу — от плеч до разреза на бедре, от бедра до открытой спины, от спины снова к лицу.
— Где ты нашла это платье? — спросил он.
— Ты подарил, — ответила я. — Когда я переехала. Ты привёз несколько платьев. Это одно из них.
Он смотрел на меня, и я видела, как он вспоминает.
— Я бы запомнил такое платье, — сказал он.
Он подошёл ближе, провёл пальцем по разрезу на бедре. Я не отстранилась.
— Снимай, — сказал он.
— Нет.
— Кьяра...
— Ты сам разрешил мне поехать, — напомнила я.
— Я передумал.
— А я нет.
Он сжал челюсть. Я видела, как играют его желваки.
— Ты выглядишь так, что каждый мудак за этим столом будет пялиться на тебя. Я не хочу никого убивать сегодня.
— Тогда не смотри.
— Кьяра, я серьёзно.
— И я серьёзно.
Он взял меня за подбородок, заставил смотреть в глаза.
— Сними платье. Это не просьба.
— А я не просила твоего разрешения, — сказала я. — Я надела то, что хотела. И не сниму.
Он смотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом.
— Ты всегда такая упрямая?
— Всегда, — ответила я. — Ты это знал, когда женился на мне.
Он развернулся и вышел из спальни, хлопнув дверью.
Я осталась одна. Смотрела в зеркало, на себя в этом платье, и чувствовала, как внутри всё кипит.
———
Я спустилась через полтора часа.
Он ждал внизу, у двери, в чёрном костюме — идеально сидящем, дорогом, с иголочки. Волосы зачёсаны назад, щетина та же, что и утром, — он не брился. В руках ключи от машины. Когда я появилась на лестнице, он поднял голову. Смотрел, как я иду. Медленно, стараясь не смотреть на него, потому что если посмотрю — увижу, что он всё ещё злится. А я всё ещё злилась.
— Готова? — спросил он сухо.
— Да, — ответила я.
Он не подал мне руку. Не открыл дверь. Просто сел за руль и завёл двигатель. Я села рядом, пристегнулась. Мы выехали за ворота молча.
Рим проплывал за окном — золотой, вечерний, шумный. Люди спешили по своим делам, кафе были полны, где-то играла музыка. А в машине было тихо. Он включил радио, сделал громче — чтобы не разговаривать. Я смотрела в окно и думала о том, что мы поссорились из-за дурацкого платья.
Он вёл машину жёстко, переключал скорости резко, обгонял, не глядя по сторонам. Я знала — он злился. Не на меня. На себя. На то, что не смог настоять на своём. На то, что я его переспорила. На то, что уступил.
— Скоро приедем, — сказал он, не глядя на меня.
— Я не спрашивала.
Он сжал руль.
Мы въехали в старый район, где дома были выше, улицы уже. Дорогие машины у тротуаров, вывески на итальянском и английском, охранники в чёрном у ворот. Особняк на Авентине встретил нас светом из окон и швейцаром у входа.
Энцо припарковался, заглушил двигатель. Посмотрел на меня.
— Выходим.
Он вышел первым, обошёл машину и открыл мне дверь. Подал руку. Я взяла её, чувствуя, как напряжены его пальцы. Он всё ещё злился. Или уже нет — просто был в своей стихии.
Мы поднялись по широким каменным ступеням. Где-то внутри играла музыка — негромкая, классическая, приглушённая. Охранники у двери почтительно кивнули, и дверь открылась перед нами.
Зал был огромным. Люстры свисали с высокого потолка, хрусталь переливался в свете сотен свечей. Длинный стол был накрыт белой скатертью, на нём — хрусталь, фарфор, серебро. В воздухе пахло дорогим парфюмом, красным вином и цветами.
Мужчины в смокингах и чёрных костюмах стояли небольшими группами, обсуждали что-то, держа в руках бокалы. Женщины — в вечерних платьях, с идеальной укладкой и макияжем — улыбались, поправляли волосы, смеялись. Всё выглядело красиво. И чуждо.
Мы вошли в зал. На нас сразу посмотрели. Мужчины — с любопытством, оценивающе. Женщины — с интересом или презрением, я не могла понять. Я шла с Энцо под руку, стараясь держать спину ровно, голову прямо. Не опускать взгляд. Не показывать, что мне не по себе.
— Вальтер! — раздался голос откуда-то слева.
Энцо повернулся. Высокий мужчина с густыми бровями и дорогим перстнем на пальце стоял в компании двух женщин — обе молодые, красивые, в дорогих платьях, с идеальной укладкой. Одна держала его под руку, вторая стояла чуть позади.
— Риччи, — сказал Энцо, кивнув.
— А это кто с тобой? — Риччи перевёл взгляд на меня.
— Моя жена, — ответил Энцо.
Риччи приподнял бровь.
— Красивая.
Они обменялись ещё парой фраз, но я уже не слушала. Я смотрела в другой конец зала, туда, где стоял Кастеллано. С ним была девушка — молодая, лет двадцати пяти, с длинными светлыми волосами и яркими голубыми глазами. Дорогое платье, идеальная укладка, уверенная улыбка. Она смотрела не на меня — на Энцо.
— Это его дочь, — сказал Энцо, заметив мой взгляд. — Ариана.
— Красивая, — сказала я.
— Стерва, — ответил он.
Я удивилась. Он редко говорил о ком-то так прямо.
— Ты её знаешь?
— Достаточно, — ответил он. — Держись от неё подальше.
Я хотела спросить почему, но не успела. Арианна уже шла к нам. Улыбалась. Смотрела на Энцо. На меня — мельком, будто я была пустым местом.
— Энцо, — сказала она, подходя. — Как давно я тебя не видела.
— Ариана, — ответил он сухо.
Она протянула ему руку — не для пожатия, а для поцелуя, как в старых фильмах. Энцо не поцеловал. Просто кивнул.
— А это... — она посмотрела на меня, прищурилась. — Твоя жена?
— Да, — сказал он. — Кьяра.
— Очень приятно, — сказала Ариана. В её голосе не было ни капли приятного.
Я не ответила. Просто смотрела на неё. Она смотрела на меня. Между нами повисло напряжение.
— Папа ждёт тебя за столом, — сказала она Энцо. — Садитесь.
Она развернулась и ушла, покачивая бёдрами. Я смотрела ей вслед и чувствовала, как внутри поднимается что-то неприятное.
Мы сели за стол. Энцо — слева от Кастеллано, я — рядом с Энцо. Напротив меня оказалась Ариана. Она улыбнулась Энцо, потом посмотрела на меня — и улыбка погасла, будто я была пустым местом, которое она заметила случайно и тут же забыла.
Стол был огромным — на двадцать персон, накрытый белоснежной скатертью, с хрусталём, который переливался в свете канделябров, с тяжёлыми серебряными приборами. В центре стола стояли букеты свежих цветов — белые розы, эустомы, орхидеи. Я смотрела на них и думала о том, сколько это стоит. И о том, что эти деньги, наверное, могли бы накормить целый квартал в Трастевере.
Кастеллано сидел во главе стола. Седой, с холодными глазами, в идеальном костюме — тёмно-синий, с галстуком-бабочкой. Он выглядел как человек, который привык, чтобы его слушались. И его слушались. Справа от него сидела его жена — высокая, худая женщина с идеальной укладкой и бесцветными глазами. Она ни на кого не смотрела, ни с кем не говорила. Я подумала, что она, наверное, давно умерла внутри.
Кастеллано поднял бокал. Встал. За ним поднялись все.
— За перемирие, — сказал он. — Пусть наша война останется в прошлом.
— За перемирие, — повторили за столом.
Я отпила глоток вина, но смотрела на Кастеллано. Этот человек пытал меня на складе. Его люди били меня, резали руки. А теперь он поднимает бокал за перемирие и улыбается, будто ничего не было.
Я посмотрела на Энцо. Он не притронулся к бокалу. Его лицо было спокойным, но я знала — он не верит ни одному слову Кастеллано.
— Ты не пьёшь, Вальтер? — спросил Кастеллано.
— За рулём, — ответил Энцо.
Кастеллано усмехнулся.
— Ты всегда был осторожным.
— Поэтому я жив, — ответил Энцо.
Подали антипасти. Прошутто, дыня, оливки, пармезан. Потом пасту — карбонара. Потом мясо — оссобуко. Я смотрела на тарелки и не чувствовала голода. Энцо тоже почти не ел. Он сидел спокойно, но я чувствовала — он напряжён. Не внешне — внутренне.
За столом завязались разговоры. Мужчины обсуждали поставки, территории, проценты. Женщины перешёптывались о своём — о дизайнерах, курортах, сплетнях. Я молчала, смотрела, слушала.
— Как твой бизнес, Вальтер? — спросил Кастеллано, нарезая мясо.
— Растёт, — ответил Энцо.
— Я слышал, ты открыл несколько новых точек в порту. Хороший район. Я сам хотел там расшириться.
— Успел, — сказал Энцо.
Кастеллано усмехнулся, положил вилку.
— Ты быстрый.
— Надо успевать, — ответил Энцо.
Он взял бокал с водой, отпил, поставил на место. Всё спокойно, без вызова. Но я знала — это игра. Словами, взглядами, паузами.
---
Ариана смотрела на Энцо почти не отрываясь. Поправляла волосы, облизывала губы, наклонялась к нему через стол, когда говорила. Ей было плевать, что я вижу. Ей было плевать, что у него есть жена.
— Энцо, а ты помнишь, как мы танцевали на свадьбе у Марчелло? — спросила она.
Энцо поднял на неё спокойный взгляд.
— Помню, — сказал он. — Был хороший вечер.
Она улыбнулась, явно ожидая продолжения.
— Ты тогда сказал, что у меня красивые глаза.
— Возможно, — ответил он. — Не помню точно.
Она замерла на секунду, но быстро взяла себя в руки.
— А я помню, — сказала она.
— Это было давно, — добавил он. — С тех пор многое изменилось.
Он взял свой бокал, отпил воду, поставил на место. Его движения были неторопливыми, спокойными.
— Ты тоже изменилась, Ариана. Стала взрослее.
Она смотрела на него, не понимая — комплимент это или нет.
— А ты стал спокойнее, — сказала она.
— Наверное, — ответил он. — Жизнь научила.
Он посмотрел на меня. Коротко. Тепло. Я почувствовала это — не взгляд, а то, что за ним. И мне стало спокойнее.
— И появились те, ради кого не хочется тратить время на пустые воспоминания, — сказал он.
Арианна перевела взгляд на меня. Улыбнулась — но уже не так уверенно, как в начале вечера.
— Понимаю, — сказала она и взялась за свой бокал.
Повисла пауза. Кто-то за соседним столом засмеялся. Где-то звякнула посуда.
---
Через несколько минут Ариана снова взялась за своё. На этот раз — за меня.
— Кьяра, а откуда ты родом? — спросила она, вертя в пальцах ножку бокала.
Я не спешила с ответом. Поправила салфетку на коленях.
— Из Рима.
— Из какого района?
— Трастевере.
Она усмехнулась. Посмотрела на отца. Кастеллано не ответил — только усмехнулся в свой бокал.
— Трастевере, — повторила она, будто пробуя слово на вкус. — Я там никогда не была. Говорят, там даже туристов грабят по ночам.
Я положила вилку. Посмотрела на неё.
— Не знаю. Меня не грабили.
— Тебе везёт, — она улыбнулась, но в глазах не было тепла.
— Просто я не турист, — ответила я.
Она взяла бокал, отпила, не отрывая от меня глаз.
— А чем занимаются твои родители?
Я выдержала паузу. Взяла бокал, сделала глоток. Не потому что хотела пить — чтобы выиграть время.
— Отца нет. Он умер.
— А мать?
Я поставила бокал. Посмотрела на Энцо. Он смотрел на меня. Спокойно. Твёрдо.
— Её тоже нет, — сказала я.
Я не уточняла. Не её дело.
Ариана приподняла бровь. Провела пальцем по краю бокала.
— То есть ты одна?
— У меня есть сестра, — ответила я. — И муж.
Я снова посмотрела на Энцо. Он чуть сжал мою руку под столом. Коротко. Почти незаметно. Но я почувствовала.
Ариана усмехнулась, откинулась на спинку стула.
— Как мило.
---
Она не унималась. Взяла вилку, покрутила в пальцах, положила.
— Кьяра, а правда, что ты работала в кофейне?
— Правда.
— Бариста?
— Да.
Она засмеялась — коротко, будто не сдержалась. Прикрыла рот рукой.
— Прости, — сказала она, не извиняясь. — Просто забавно представить. Ты — и вдруг здесь, за этим столом, с нами.
Я посмотрела на неё. Не отвела взгляд.
— Жизнь непредсказуема, — сказала я.
— О, это точно, — она посмотрела на Энцо. — Особенно когда встречаешь нужного человека.
Энцо не ответил. Он смотрел на Кастеллано. Но его пальцы под столом продолжали гладить мою руку.
— Ты когда-нибудь была за границей? — спросила Ариана.
— Нет.
— Ни разу? Даже в Париже?
— Не было денег.
— А сейчас? Энцо не возит тебя?
— Мы заняты.
— Чем?
— Жизнью.
Она откинулась на спинку стула, взяла бокал, отпила.
— Кому-то нужен Париж, а кому-то — просто не быть одной.
Я почувствовала, как внутри закипает злость. Энцо под столом сжал мою руку — не больно, но крепко. Предупреждение. И поддержка. Одновременно.
Я выдохнула.
— Ты права, — сказала я. — Кому-то нужен Париж. А кому-то — научиться не лезть не в своё дело.
За столом повисла тишина. Кто-то кашлянул. Кто-то отставил бокал. Жена Кастеллано подняла глаза в первый раз за вечер — посмотрела на меня, потом снова опустила взгляд в тарелку.
Ариана смотрела на меня. Я смотрела на неё.
— Хорошо сказано, — сказала она наконец.
Она подняла бокал.
— За честность.
— За честность, — повторила я.
Мы не чокнулись.
---
Кастеллано отодвинул тарелку, вытер губы салфеткой. Посмотрел на Энцо.
— Вальтер, — сказал он. — У меня к тебе предложение.
Энцо поднял глаза.
— Какое?
— Объединить усилия. В порту. Твои люди, мои люди — вместе. Делим прибыль пополам.
За столом снова стало тихо. Энцо не спешил с ответом. Взял бокал с водой, отпил. Поставил.
— Нет, — сказал он.
— Почему?
— Я не доверяю твоим людям.
Кастеллано усмехнулся.
— А я не доверяю твоим. Но бизнес есть бизнес.
— Мой бизнес — это мои правила, — сказал Энцо. — Я не собираюсь их менять.
Кастеллано смотрел на него долгим взглядом. Потом кивнул.
— Как скажешь.
Он взял бокал, отпил вино. Разговор перешёл на другую тему. Кто-то спросил про футбол, кто-то про погоду. Напряжение не ушло — просто спряталось под слоем светских разговоров.
---
Кастеллано поднял тост.
— За женщин, — сказал он. — За красоту. За любовь.
— За женщин, — повторили за столом.
Я отпила глоток. Энцо поднял бокал с водой, сделал небольшой глоток. Не потому что хотел пить — потому что не пить за женщин за этим столом было бы вызовом.
Кастеллано заметил.
— Ты воду пьёшь, Вальтер?
— За рулём, — ответил Энцо. — Воду пить не запрещено.
Кастеллано усмехнулся.
— Ты всегда был хитрым.
— Это не хитрость, — сказал Энцо. — Это забота.
Он посмотрел на меня. Коротко. Я улыбнулась.
---
После ужина подали десерт. Я отказалась. Энцо тоже.
Ариана встала из-за стола, обошла его и подошла к Энцо сзади. Положила руку ему на плечо. Наклонилась.
— Энцо, — сказала она. — Может, выпьем где-нибудь на этой неделе?
Он не повернулся.
— Нет, спасибо.
— Почему?
— Не хочу.
Она убрала руку. Улыбнулась.
— Ты всегда был таким недоступным.
— Нет, — ответил он. — Я просто занят.
Она посмотрела на меня. Улыбка сползла с её лица.
— До встречи, Кьяра.
— До встречи, — ответила я.
Она ушла.
---
Мы вышли из-за стола, когда начали подавать кофе. Энцо взял меня за руку. Не повёл — просто взял.
— Поехали домой.
— Сейчас?
— Сейчас.
Мы не попрощались. Не сказали никому ни слова. Просто вышли.
В машине я молчала, смотрела в окно на тёмные улицы Рима. Фонари мелькали за стеклом.
— Энцо, — сказала я.
— М?
— Что это за перемирие? Я думала, у вас война.
Он усмехнулся.
— Это просто традиция. Раз в год собираются все главы. Пьют за перемирие. Говорят красивые слова.
— А на следующий день?
— На следующий день всё продолжается.
Я кивнула.
— То есть это ничего не значит?
— Это значит ровно столько, сколько каждый готов вложить. Кастеллано вложил ноль. Я — тоже.
— А зачем тогда собираться?
Он посмотрел на меня.
— Чтобы знать лица тех, кого будешь убивать.
— Что будет с ним?
— С Кастеллано?
— Да.
Энцо завёл двигатель.
— Он умрёт, — сказал он. — Не сегодня. Но скоро.
— А с ней?
—С Арианой?
— Да.
Он помолчал. Включил фары, выехал со стоянки.
— Она умнее отца, — сказал он. — Надеюсь, успеет понять, что ей не по пути с ним.
Я смотрела в окно на тёмные улицы Рима. Фонари мелькали за стеклом, тени скользили по стенам домов. Город жил своей ночной жизнью — где-то смеялись, где-то играла музыка, где-то, наверное, уже стреляли.
— Ты не боишься? — спросил он.
— Нет, — ответила я. — Потому что ты рядом.
Он сжал руль. Не ответил. Но я знала — он всё понял.
———
Машина остановилась у ворот дома. Энцо заглушил двигатель. Я откинулась на спинку сиденья, прикрыла глаза. Голова гудела.
— Устала? — спросил он.
— Немного.
Он вышел, обошёл машину, открыл мне дверь. Подал руку. Я взяла её, и мы пошли к дому. Свет из окна спальни падал на дорожку.
В прихожей он закрыл дверь, повернулся ко мне.
— Ты сегодня была красивой, — сказал он.
— Ты же не хотел, чтобы я надевала это платье.
— Не хотел. Но ты всё равно была красивой.
Он взял меня за руку, притянул к себе.
— И упрямой.
Он поцеловал меня — жёстко, требовательно, не оставляя возможности для дыхания. Его руки скользнули под платье, сжали бёдра, приподняли меня, прижимая к стене. Я обхватила его ногами, вцепилась пальцами в его плечи. Он целовал мою шею, ключицы, грудь, не останавливаясь.
Мы целовались, поднимаясь по лестнице — я спиной вперёд, он вжимая меня в себя, не давая ни секунды передышки. Его губы спускались с моих губ на подбородок, на шею, и я запрокидывала голову, вцепляясь пальцами в его волосы.
В спальне он закрыл дверь за нами. Расстегнул молнию на моём платье, и оно упало на пол. Следом полетела его рубашка. Он отступил на шаг, смотря на меня.
— Иди сюда, — сказал он.
Я подошла. Он поцеловал меня снова — медленно, не торопясь.
Он подхватил меня на руки и отнёс на кровать. Он поцеловал меня снова — медленно, не торопясь. Его губы касались моих век, моих скул, уголков губ, спускались к шее, к ключицам. Он целовал меня так, будто мы никуда не спешим. Будто у нас вся ночь впереди.
Он опустился на колени перед кроватью, раздвинул мои ноги и поцеловал внутреннюю сторону бедра. Я выгнулась, вцепившись в простыню. Его губы поднимались выше, целовали каждый сантиметр, оставляя горячие следы. Мои пальцы запутались в его волосах, я не знала, хочу ли я, чтобы он остановился, или чтобы продолжал вечность. Его дыхание обжигало кожу, язык оставлял влажные дорожки на теле, и я чувствовала, как напряжение нарастает где-то внизу живота.
Но он отстранился. Поднялся, навис надо мной, опираясь на локти.
— Смотри на меня, принцесса, — сказал он.
Я смотрела. В его глазах было что-то такое, от чего у меня внутри всё переворачивалось. Не только страсть — хотя её было много. Было что-то ещё. То, что он не говорил словами.
Он вошёл в меня медленно, и я выгнулась навстречу, чувствуя, как тело наполняется им. Я обхватила его ногами, притягивая ближе, и он замер на секунду, давая мне ощутить каждую деталь: тяжесть его тела, жёсткость мышц под моими ладонями, его дыхание у самого уха — прерывистое, сбитое, такое же нетерпеливое, как моё.
Он начал двигаться — сначала медленно, почти не выходя. Я чувствовала каждое его движение, каждое прикосновение. Мои пальцы впились в его плечи, ногти царапали кожу. Он наклонился и поцеловал меня — в уголок рта, в щеку, в шею. Я запустила пальцы в его волосы, притягивая ближе.
Он ускорился. Его руки сжимали мои бёдра, его губы блуждали по моему телу. Я слышала свои стоны — громкие, не стесняющиеся. Он целовал меня везде — живот, бёдра, возвращаясь снова к губам, и каждый его поцелуй был как обещание.
Он вошёл особенно глубоко, и внутри меня что-то начало затягиваться — медленно, туго, как пружина. Я чувствовала, как напряжение растёт, как тело становится чужим, подчиняясь только ритму его движений и его поцелуям.
— Принцесса, — прошептал он.
Я не могла ответить.
Он ускорился ещё, и меня накрыло. Я кончила, выгибаясь под ним, сжимая его изнутри, и он целовал мои веки, мои мокрые щёки, мои губы, не останавливаясь, пока я не обессилела.
Он перевернул меня на живот, приподнял бёдра и вошёл снова — резко, глубоко. Я уткнулась лицом в подушку, вцепившись в простыню. Он наклонился и поцеловал мою спину — между лопаток, вдоль позвоночника, до самой поясницы.
Я повернула голову. Он кончил, глядя мне в глаза, и в тот же миг наклонился и поцеловал меня.
Он замер, прижавшись лбом к моему плечу. Мы лежали молча. Его сердце билось так же быстро, как моё.
— Ты как, принцесса? — спросил он.
— Хорошо, — ответила я. — Очень хорошо.
Он усмехнулся, поцеловал меня в висок и перевернулся на спину, притягивая к себе. Я уткнулась лицом в его грудь. Его рука гладила мои волосы.
— Кьяра, — сказал он.
— М?
— Ты — лучшее, что со мной случалось.
Я подняла голову, посмотрела на него.
— Ты говоришь это только после секса?
Он усмехнулся. Я ударила его по груди. Он поймал мою руку и поцеловал ладонь.
— Я люблю тебя, — сказал он.
— Я тоже люблю тебя— ответила я.
Он обнял меня крепче. Я закрыла глаза и провалилась в сон — без кошмаров, без криков, без страха. Только его тепло, только его руки, только его дыхание.