18. Энцо
Энцо Вальтер
Она сказала «не возвращайся», и я не вернулся, я просто сел в машину и поехал туда, где всё начиналось, туда, где не нужно думать, а нужно только бить.
Мне семнадцать.
В кармане три евро и ключ от комнаты, которую я ненавижу. До конца месяца — двенадцать дней. На двенадцать дней трёх евро не хватит даже на хлеб.
О боях мне рассказал парень по кличке Цыпа — мелкая шестёрка, который вечно трётся возле клановских складов. «Там, — говорит, — за один вечер можно получить пятьсот. Если не убьют. Но тебя, Вальтер, не убьют, ты псих». Я тогда засмеялся. А потом подумал.
Пятьсот евро. Это два месяца нормальной жизни. Это новые бинты для тренировок. Это значит, что я никому ничего не должен.
Я иду по узкой улице в Трастевере, руки в карманах потрёпанной куртки, под ногами мокрая брусчатка после вечернего дождя. Где-то за спиной осталась моя комната в старом палаццо — тесная, с облупившейся штукатуркой и видом на глухую стену. Комната, которую клан дал сыну мёртвой главы. Потому что фамилия ещё что-то значит, но сам я не значу ничего.
Я иду на бой.
Торре Арджентина — старый квартал, где даже полиция боится появляться после заката. Здесь пахнет мочой, дешёвым табаком и жареными каштанами из лотка у входа в метро. Я сворачиваю в проулок, потом в другой, потом ныряю в дверь без вывески. Она ведёт в подвал заброшенного театра.
Внутри душно. Пахнет потом, кровью и чем-то сладковатым — травой, которую кто-то курит в углу. Лампочки на голых проводах мигают, по бетонным стенам ползут тени. В центре — самодельный ринг, огороженный цепями.
Я подхожу к распорядителю. Лысый мужик с перебитым носом, в кожаном пиджаке, сидит за складным столом, пересчитывает деньги. На шее у него золотая цепь, на пальцах перстни. Пахнет от него потом и дешёвым одеколоном.
— Сколько тебе? — спрашивает он, даже не поднимая головы.
— Семнадцать, — отвечаю я.
Он поднимает глаза. Смотрит на меня долго, прищурившись. У меня внутри всё сжимается, но я не отвожу взгляд. Я знаю — если отведу, меня сожрут.
— Маловато, — говорит он. — Ты хоть понимаешь, куда пришёл?
— Понимаю.
— Тебя убьют, сопляк.
— Не убьют.
Он усмехается, достаёт сигарету, закуривает. Дым плывёт мне в лицо, но я не моргаю.
— Ладно, — говорит он. — Пятьсот евро, если выживешь. Выходишь через десять минут.
Я киваю и отхожу в угол. Прислоняюсь спиной к холодной стене, закрываю глаза. В голове — голос отца. «Будь сильным, сын. В этом мире или ты бьёшь, или бьют тебя». Мне было десять, когда он сказал эти слова в последний раз. Через неделю Давиде Вальтера нашли в порту с пулей в голове.
Я открываю глаза. Смотрю на свои руки. Костяшки сбиты — я тренировался каждую ночь в пустом подвале, бил боксерскую грушу, пока пальцы не немели. Потом заматывал бинтами и бил снова. Бинты уже серые от крови и грязи, но других нет.
— Выходи! — кричит распорядитель.
Я снимаю куртку. Снимаю футболку — под ней худое, жилистое тело, шрамы на рёбрах и на спине. Кто-то в толпе свистит. Кто-то смеётся. Я не обращаю внимания. Прохожу под цепями и встаю в центр ринга.
Противник уже там. Мужик под тридцать, на двадцать килограмм тяжелее меня, с бычьей шеей и руками, которые когда-то держали оружие. Выправка не врёт — бывший военный. Лысый, на шее татуировка — скорпион.
Он смотрит на меня и усмехается.
— Это что, Руджеро, ты мне ребёнка подсунул? — голос низкий, хриплый. — Я не буду бить мальчика.
Я замечаю, как распорядитель меняется в лице — его назвали по имени.
— Он сам пришёл, — отвечает Руджеро из темноты. — Дерись или вали.
— Деньги хоть заплатишь?
— Пятьсот, если вырубишь.
— Ну что, пацан, — поворачивается он ко мне, ухмыляется, — ты уверен? Я не жалею таких, как ты.
Я смотрю ему в глаза и не моргаю. Только сжимаю кулаки так, что костяшки белеют.
— Начинайте! — кричит кто-то.
Противник не торопится. Он ходит по кругу, поигрывая плечами, разминая шею. Толпа гудит. Кто-то уже делает ставки. Я слышу обрывки фраз: «на легионера», «на мужика», «этого через минуту унесут». Один голос перекрывает других — «ставлю на дьявола, я уверен, что он живучий». Я не знаю, кто это сказал, но внутри что-то щёлкает. Дьявол. Мне нравится.
Я смотрю на противника. На его ноги — чуть шире плеч, вес на передней стопе. На руки — правая впереди, левая у подбородка.
Он ударяет первым. Прямой правой — в челюсть. Я не успеваю увернуться. Удар прилетает как поезд — мир взрывается, зашатывается, перед глазами летят искры. Я делаю шаг назад, но не падаю.
Второй удар — левой в печень. Я сгибаюсь, воздух вышибает из лёгких, во рту появляется вкус крови. Хватаю ртом воздух, но лёгкие не слушаются.
Третий удар — снова в лицо. Я отлетаю к цепям, падаю на колени. Кровь из разбитой брови заливает глаз, тёплая, липкая. Вытираю её рукой, но она всё течёт.
— Вставай, сопляк! — кричит кто-то из толпы.
— Добей его! — кричит другой.
Я стою на коленях, тяжело дышу, смотрю на бетонный пол в пятнах крови. Своей или чужой — не важно. В голове одна мысль: не встану — умру здесь. Не от удара. От того, что так и останусь никем.
Я встаю.
Поднимаюсь на дрожащих ногах, выпрямляюсь. Легионер смотрит на меня с удивлением — он думал, что всё кончено.
— Ты чего, пацан? — говорит он. — Ложись, я тебя пожалею.
— Не надо меня жалеть, — выдыхаю я, выплёвывая кровь на бетон.
Он идёт добивать. Я жду. Смотрю на его ноги — шаг, ещё шаг. Сейчас. Я бросаюсь вперёд, не в челюсть — слишком высоко, корпус — слишком сильно. Я вцепляюсь ему в ногу, дёргаю на себя, и здоровенный мужик теряет равновесие, падает на бетон, больно ударяясь спиной.
Я не даю ему подняться. Падаю сверху, сжимаю его горло. Он хрипит, пытается сбросить, но я держу мёртвой хваткой. Вцепился и не отпущу. Я смотрю ему в глаза и вижу там страх. Настоящий страх. Человек, который не боялся пуль, боится семнадцатилетнего пацана с голодными глазами.
— Хватит! — кричит Руджеро. — Отпусти его!
Я не слышу. Я сжимаю горло сильнее. Он синеет, хрипит, его глаза закатываются. Вокруг кричат, кто-то пытается меня оттащить, но я не чувствую ничего — только злость, которая жжёт изнутри, только желание доказать, что я не слабый, что я могу, что я чего-то стою.
— Отпусти, я сказал! — Руджеро уже рядом, тянет меня за плечо. — Ты его убьёшь, придурок!
Я разжимаю пальцы. Легионер кашляет, хватает воздух ртом, отползает к цепям. Руки трясутся, костяшки разбиты, из брови всё ещё течёт кровь. Вытираю лицо и поднимаю голову.
Толпа молчит. Потом кто-то начинает хлопать. Сначала один, потом второй, потом уже почти все. Кто-то кричит: «Дьявол!»
Руджеро смотрит на меня с новым выражением — не с насмешкой, а с уважением.
— Как тебя зовут? — спрашивает он.
— Энцо.
— Энцо... Вальтер? — он прищуривается. — Сын Давиде?
— Да.
— Я знал твоего отца. — Руджеро достаёт пачку денег, отсчитывает пятьсот евро, протягивает. — Он был ублюдком, но его уважали. Иди, обработай руку. И приходи ещё. Ты мне нравишься, дьявол.
Я беру деньги. Смотрю на них — первые деньги, которые я заработал не беготнёй по поручениям, а своей силой. Прячу в карман джинсов и ухожу, не сказав ни слова.
На улице ночь. Моросит дождь. Фонари горят тускло, брусчатка блестит, воздух пахнет мокрым камнем. Я иду, шатаясь, в кармане пятьсот евро, кровь на лице засохла и стягивает кожу, костяшки горят огнём.
Я почти дохожу до угла, когда замечаю
Девочка. Худенькая, волосы собраны в хвост, глаза огромные и серьёзные — не по годам. Она держит мужчину за руку — высокого, с усталым лицом, в простой куртке. Отец.
Он видит меня первым. Замирает на секунду, оценивает — руки в карманах, походка шаткая, лицо в крови. Потом незаметно загораживает девочку собой. Но она уже вырвалась.
Девочка смотрит на меня. Прямо. Без страха. Смотрит мне в лицо — разбитое, в крови, с запёкшейся бровью. Большинство людей в таких случаях отводят взгляд. А эта — нет.
— Папа, — говорит она негромко. — Почему у дяди лицо в крови?
Мужчина переводит взгляд с меня на дочь. Пауза. Потом берёт её за плечи, мягко, но настойчиво тянет назад.
— Дядя, наверное, упал, — говорит он. — Пойдём. Быстро.
Девочка ещё секунду смотрит на меня. Потом отпускает руку отца, подходит на шаг ближе. Достаёт из кармана куртки платок — белый, с цветочком по краю. Протягивает.
— Вытрите, — говорит она. — А то так некрасиво.
Я смотрю на платок. Потом на девочку. Она стоит передо мной — грязным, в крови — и не боится.
Я должен сказать «не надо». Я никогда не беру от чужих. Но что-то во мне щёлкает. Может, усталость. Может, эти глаза, которые смотрят без страха.
Я беру платок.
— Спасибо, — говорю я. Голос хриплый, почти чужой.
Девочка кивает. Возвращается к отцу. Берёт его за руку.
— Пойдём, папа. Здесь какие-то странные дяди.
Отец усмехается, но напряжённо. Кивает мне — коротко, вежливо, и слишком быстро уводит дочь в сторону Тибра.
Я стою под дождём, сжимаю в руке белый платок с цветочком. Смотрю им вслед, пока они не исчезают за углом. Я не знаю, кто это. Я не запоминаю лица.
Просто думаю: «Никогда таких не видел».
Потом вытираю лицо платком. Кровь остаётся на белой ткани, и я смотрю на это пятно, на цветочек по краю, и почему-то не выбрасываю. Кладу в карман.
---
Аптекарь, старый еврей с дрожащими руками, смотрит на моё лицо, на разбитые костяшки, но ничего не спрашивает. Только достаёт йод, бинты, пластырь. Я плачу пять евро и выхожу.
Идти некуда. Я брожу по ночному Риму до утра, потому что в той комнате меня душат стены. Потом иду обратно. Сплю до обеда.
На следующий день я снова в подвале. И через день. И через неделю.
Так все и началось.
---
Я дрался два-три раза в неделю. Сначала меня били. Потом я учился не падать. Потом — падать и вставать. Потом — бить так, чтобы противник не вставал.
Руджеро повысил ставку до тысячи за бой. Я стал приносить домой не пятьсот, а тысячу, потом две. Сменил комнату — снял крошечную студию на Авентинском холме, с окном на сад. Первое жильё, которое я оплатил сам.
В девятнадцать меня заметил человек по имени Сальваторе — правая рука старого дона из клана, который враждовал с семьёй моего отца. Сальваторе пришёл на бой посмотреть на «дьявола», а потом остался говорить.
— Ты сын Давиде, — сказал он. — Твоя фамилия — ключ. Но ты сам — замок. Хочешь работать на нас? Не беготнёй. По-настоящему.
И я согласился.
---
Я работал на клан. Сначала сборщиком долгов — ходил к должникам, вежливо объяснял, что лучше отдать. Потом «решал проблемы» — те, которые нельзя решить словами. Я не убивал. Тогда ещё нет. Ломал пальцы, рёбра, однажды — челюсть. Но не убивал.
Один раз меня почти взяли. Засада в порту, полиция, наручники уже щёлкали на запястьях. Но адвокат клана вытащил меня за три часа — «ошибка следствия, алиби, господин судья». После этого я понял: если у тебя есть деньги и связи, законы пишутся под тебя, а не против.
Я не сидел ни дня. Но ту ночь запомнил навсегда.
В двадцать три я стал лейтенантом — младшим капитаном. У меня было пять человек, свой район на границе Трастевере и Монтеверде, свой процент с борделей, тотализатора и крыши над тремя ресторанами.
Деньги потекли рекой. Я купил мотоцикл Ducati, потом чёрный Alfa Romeo. Одевался теперь не в куртки с чужого плеча, а в нормальную одежду, сшитую на заказ. Но внутри оставался тем семнадцатилетним, с разбитыми костяшками.
Женщины.
Их было много. Очень. Я не считал. Официантки, проститутки из наших борделей, случайные в клубах. Я брал их грубо, быстро, не запоминая имён.
Но одну я запомнил.
Сильвия. Ей было двадцать, она училась на юриста, пришла в клуб с подругами. Не знала, кто я. Я ухаживал за ней неделю — вёл себя как нормальный парень. Она была умной, смеялась над моими шутками, читала стихи. Через месяц я сказал ей правду о работе. Она ушла в ту же ночь. Сказала: «Ты не злой, Энцо. Ты пустой». Я разбил зеркало в ванной.
---
Клан, который убил моего отца, доживал последние годы. Старый дон умер от инсульта. Власть перешла к его сыну — слабому, жадному. Люди моего отца — старые солдаты, которые ждали двадцать лет — нашли меня.
«Твоя фамилия — ключ, — сказали они. — Пора забирать своё».
Я согласился.
За полтора года я собрал остатки семьи Вальтер, переманил людей с других кланов, открыл три точки по продаже кокаина, два легальных ресторана и один бордель с выездом. К двадцати восьми я контролировал весь восток Рима.
В двадцать девять меня назвали доном — главой клана Вальтер.
---
Я стал тем, кого боялись. У меня было больше сотни человек, оружие, деньги, связи в полиции и мэрии. Я жил в пентхаусе на Виа Венето, спал с дорогими проститутками, ездил на бронированном «Maserati».
Я понял, что всё это время я не строил империю. Я доказывал. Доказывал тому мальчику, что он чего-то стоит. Но он всё равно не верил.