8. Война

Энцо Вальтер

Я сидел в кабинете и смотрел в одну точку.

Передо мной на столе лежали отчёты, контракты, какие-то бумаги, требующие подписи. Дела. Война. Люди, которые ждали решений.

Я не видел ничего.

Перед глазами стояла она.

Утро. Кухня. Она спускается в моей старой футболке, волосы растрёпаны, глаза сонные. Берёт чашку. Садится у окна. Смотрит на сад.

Не на меня.

Но я смотрю на неё.

Каждое утро. Каждую чёртову минуту.

Я думал о том, как она улыбнулась вчера, когда я сказал, что Адель идёт на поправку. Коротко. Чуть-чуть. Краешком губ. Но для меня это было как взрыв.

Я думал о том, как она пахнет. Ванилью и кофе. И чем-то ещё. Тем, что не могу объяснить. Тем, от чего внутри всё переворачивается.

Я думал о том, что впервые за тридцать лет мне есть ради кого просыпаться по утрам.

Я думал о том, что это, наверное, и есть та самая хрень, которую люди называют счастьем.

И я думал о том, что если кто-то посмеет это отнять — я сотру их в порошок. До седьмого колена. До последнего вздоха.

— Идиот, — сказал я вслух. — Ты идиот, Вальтер.

Усмехнулся. Потёр лицо руками.

Мы не говорили о том, что случилось тогда на кухне. О её объятиях. О моих словах, которые я так и не смог закончить. О том, что между нами изменилось.

Но оно изменилось.

Я чувствовал это каждую секунду. В том, как она смотрит на меня теперь — дольше, чем раньше. В том, как её пальцы задерживаются на моей чашке, когда она убирает со стола. В том, как она сказала вчера: «Спокойной ночи, Энцо». Просто слова. Но я не спал до утра.

Глупо. По-детски. Но это было лучшее, что случалось со мной за последние десять лет.

Я улыбнулся.

В дверь постучали.

— Войдите.

Марко вошёл быстро. Слишком быстро.

Я знал его двадцать лет. Мы выросли вместе на одной улице. Вместе воровали еду в супермаркетах, вместе получили первые шрамы, вместе хоронили моих родителей. Он был единственным, кому я доверял. Единственным, кто видел меня разным — слабым, злым, пьяным, убитым горем.

Я видел его в перестрелках, когда пули свистели в миллиметре от головы. Видел в засадах, когда мы сидели по шестнадцать часов в подвалах, ожидая, когда враги уйдут. Видел в моменты, когда смерть дышала в затылок и уже облизывалась.

Я никогда не видел его таким.

Лицо белое. Не бледное — белое. Как мел. Губы сжаты в тонкую линию. Глаза... в глазах было то, от чего у меня внутри всё оборвалось.

Страх.

Не за себя. За меня.

— Что? — спросил я.

Голос сел. Я прокашлялся.

— Энцо. — Он закрыл дверь за спиной. Прислонился к ней спиной. Сделал глубокий вдох. — У нас проблема.

Я встал. Медленно. Очень медленно.

Внутри что-то щёлкнуло. То самое, что всегда включалось перед боем. Холод. Расчёт. Готовность убивать.

— Говори.

— Кастеллано. — Марко подошёл к столу. Руки чуть дрожали. Я заметил. Он не заметил. Или делал вид. — Они знают про неё.

Тишина.

Абсолютная.

Даже кровь перестала стучать в висках.

Я смотрел на Марко и не верил. Не хотел верить.

— Что значит — знают?

— То и значит. — Он достал телефон. Пальцы скользили по экрану. — Смотри.

Он протянул мне телефон.

На экране — фотография.

Кьяра.

Наш дом на фоне. Она выходит из машины. Поправляет волосы. Свет падает на лицо. Она улыбается. Чуть-чуть. Сама себе.

Снято издалека. Профессионально. С хорошей оптикой.

Я смотрел на это фото и чувствовал, как внутри что-то умирает.

И одновременно рождается заново.

Холодное. Чёрное. То, что я прятал много лет.

— Откуда? — Голос чужой. Мёртвый.

— Слив. — Марко забрал телефон. — Кто-то из наших.

Я смотрел на него. В голове проносились лица. Люди, которых я кормил. Которым платил. Которым доверял.

— Кто?

— Пока не знаем. Ищем. — Он сглотнул. — Но Кастеллано уже знают. Кто она. Где живёт. Что она для тебя...

Он замолчал.

— Что она для меня? — спросил я тихо.

— Что ты на неё запал, Энцо. — Марко смотрел мне в глаза. Прямо. Без страха. — Что она — твоя слабость.

Слабость.

Я — Вальтер. Глава клана. Человек, чьё имя заставляет дрожать даже тех, кто никогда не произносил его вслух.

И у меня есть слабость.

Маленькая девчонка с серыми глазами, которая варит лучший кофе в мире и смотрит на меня так, будто я пустое место.

Которая за четыре дня без меня чуть не сошла с ума и спросила: «Когда ты вернёшься?»

Которая обняла меня первая.

Моя слабость.

Моя Кьяра.

— Сколько у нас времени? — спросил я.

Голос был чужой. Спокойный. Мёртвый.

— День. Может, два. — Марко подошёл ближе. — Они готовятся. Перегруппировываются. Хотят ударить наверняка.

Я смотрел в окно.

За стеклом — сад. Фонтан. Дорожки. Всё как всегда. Красиво. Дорого. Моё.

А на втором этаже, за одним из этих окон — она.

Моя Кьяра.

Которая сейчас, наверное, читает книгу. Или смотрит в окно. Или думает обо мне. Или злится, что я не пришёл утром.

Которая не знает, что её уже приговорили.

— Что именно они готовят? — спросил я.

— Не знаю пока. — Марко потёр лицо руками. — Но если они решат использовать её...

— Я знаю.

— Они могут похитить. Могут убить. Могут сделать с ней такое, что тебе мало не покажется.

— Я знаю, Марко.

Я закрыл глаза.

В голове — вихрь.

Мысли.

Первая: Я должен был предусмотреть это. Должен был понять, что рано или поздно они узнают. Что в моём мире нет места для счастья. Что любое тепло сжигает дотла.

Вторая: Она. Её лицо. Её улыбка. То, как она смотрела на меня вчера. Если они тронут её — я не просто убью их. Я сотру их имена. Их семьи. Их детей. Всё, что связано с ними. До последнего вздоха.

Третья: Что со мной? Раньше я думал только о деле. О деньгах. О власти. А теперь — только о ней. О том, как пахнут её волосы. О том, как она смеётся. О том, что без неё — пусто.

Четвёртая: Она не знает. Не знает, кто я на самом деле. Не видела меня в деле. Не видела, как я убиваю. А увидит. Скоро увидит. И возненавидит. Или испугается. И то, и другое — смерть.

Пятая: Плевать. Пусть ненавидит. Пусть боится. Главное — чтобы жила. Чтобы дышала. Чтобы утром спускалась на кухню в моей футболке. А остальное — переживём.

Я открыл глаза.

Повернулся к Марко.

— Усиль охрану. Втрое. Никого не подпускать к дому. Она не выходит никуда. Вообще. Даже в сад.

— Понял.

— И найди мне эту крысу. Быстро. Я хочу знать имя. Сегодня.

Марко кивнул.

Выходя, остановился в дверях.

— Энцо. — Голос тихий. — Ты как?

Я посмотрел на него.

— Я в порядке.

— Врёшь.

Я усмехнулся.

— Знаю.

Дверь закрылась.

Я остался один.

Стоял у окна. Смотрел на сад. На солнце. На то, как оно играет на листьях.

Внутри — пустота. Ледяная, вымороженная, знакомая.

Та, что всегда помогала выжить.

Но под ней — другое.

Страх.

Не за себя. За неё.

За её улыбку. За её голос. За то, как она смотрит в окно. За то, как пахнут её волосы. За то, что я только начал понимать, что она для меня значит.

И теперь это могут отнять.

Я сжал кулаки. Ногти впились в ладони. Кровь. Тёплая. Липкая.

— Кастеллано, — сказал я вслух.

И улыбнулся.

Холодно. Мёртво.

Они хотели войны?

Они её получат.

Такую, какую не видели даже в самых страшных снах.

Я подошёл к столу. Налил виски. Выпил залпом. Обжигает. Хорошо.

Телефон зазвонил.

— Слушаю.

— Энцо, — голос одного из людей на точке прослушки. — Они движутся. Что-то готовят.

— Следите. Докладывать каждый час.

Сбросил.

Посмотрел на свои руки.

На них нет крови.

Пока.

Будет.

Много.

Я стоял у окна и смотрел, как солнце медленно опускается за горизонт.

Вечер. Скоро она спустится к ужину. Будет молча есть, глядя в тарелку. Изредка поднимать на меня глаза. И снова отводить.

Я знал этот ритуал. Каждый день одно и то же.

Но сегодня всё будет по-другому.

Сегодня я скажу ей.

Скажу, что её жизнь под угрозой. Что враги знают о ней. Что она — моя слабость.

Слабость.

Какое странное слово. Всю жизнь я избавлялся от слабостей. Уничтожал их. Выжигал калёным железом. Не позволял себе привязываться к людям, местам, вещам. Потому что в моём мире слабость убивает.

А теперь у меня есть она.

И я не хочу от неё избавляться.

Я хочу её защищать. Хранить. Держать рядом. Смотреть, как она спит. Слушать, как она дышит. Чувствовать, как она двигается по дому.

Я хочу, чтобы она жила.

Даже если для этого придётся убить всех.

Телефон завибрировал в кармане. Я достал, посмотрел на экран. Марко.

— Слушаю.

— Энцо, есть новости. — Голос напряжённый. — Мы нашли, откуда утечка.

— Говори.

— Джулио. Твой водитель.

Я закрыл глаза.

Джулио. Десять лет. Он возил меня, моих людей, мои деньги. Он знал маршруты, знал дом, знал охрану. Он видел Кьяру. Несколько раз. Когда подвозил продукты. Когда открывал ей дверь.

Он знал.

— Откуда информация?

— Перехватили его звонок. Торговался с Кастеллано. Просил двести тысяч за неё. За адрес, расписание, слабые места охраны.

— Где он сейчас?

— У меня. В подвале.

Я молчал.

Смотрел на свои руки.

— Энцо? — голос Марко осторожный. — Ты как?

— Еду.

Я сбросил вызов. Надел куртку. Вышел в коридор.

В гостиной горел свет. Она сидела на диване с книгой. Услышала шаги, подняла голову.

— Ты уходишь? — спросила тихо.

Я остановился.

Смотрел на неё. На свет, падающий на её волосы. На то, как пальцы перебирают страницы. На то, как она кусает губу, когда думает, что я не вижу.

— Надо, — сказал я. — Ненадолго.

— Ты вернёшься?

Этот вопрос. Она задаёт его каждый раз. И каждый раз у меня внутри что-то сжимается.

— Всегда.

Она кивнула. Опустила глаза в книгу.

Я вышел.

В машине было тихо. Только двигатель гудел. Я сжимал руль так, что костяшки побелели.

Думал о Джулио.

Десять лет. Мы вместе начинали. Он был молодым, глупым, но преданным. Я доверял ему свою жизнь. Спал на заднем сиденье, пока он вёз меня через пол-Италии. Знал его жену, его детей. Покупал подарки на рождество.

И он продал меня за двести тысяч.

Продал её.

Я нажал на газ. Машина рванула в темноту.

---

Подвал. Склад на окраине Рима.

Там пахло сыростью, ржавчиной и кровью. Старый знакомый запах. Я входил сюда много раз. Всегда выходил с чувством выполненного долга.

Сегодня будет по-другому.

Джулио висел на крюке. Руки связаны за спиной, ноги едва касаются пола. Лицо разбито. Марко поработал на совесть.

Увидел меня — дёрнулся. Глаза забегали.

— Энцо... — Голос хриплый, сломанный. — Энцо, пожалуйста...

Я подошёл ближе. Остановился в метре.

Смотрел на него. На человека, которого считал своим.

— Почему?

— Энцо, я... у меня долги. Карточные. Они сказали, что убьют семью, если я не...

— Они? — перебил я. — Кто — они?

— Кастеллано. — Он всхлипнул. — Они вышли на меня месяц назад. Сказали, что заплатят. Много. Я думал... я думал, что ты не узнаешь.

— Ты думал, что я не узнаю, что ты продал мою жену?

Он замолчал. Опустил голову.

Я ждал.

— Энцо, прости. — Шёпот. — Прости, я не хотел. Я не думал, что они реально... я думал, просто информация. Просто адрес. Они не тронут, сказали. Просто наблюдать.

— Просто наблюдать.

Я повторил эти слова. Вкусил их. Они были горькими.

— Джулио. — Я наклонился ближе. — Ты знаешь, кто я?

— Да.

— Ты знаешь, что я делаю с теми, кто предаёт?

— Да. — Голос дрожит. — Энцо, умоляю...

— Не надо.

Я выпрямился.

Подошёл к столу, где Марко разложил инструменты. Провёл пальцами по металлу. Холодный. Гладкий.

— Сколько тебе обещали?

— Двести тысяч.

Я кивнул.

— За двести тысяч ты продал её жизнь.

— Энцо, они сказали, что не тронут...

— Они соврали.

Он заплакал. Взрослый мужик, отец двоих детей, плакал как ребёнок.

Я смотрел на него и не чувствовал ничего.

Пустота.

Абсолютная.

Раньше я думал, что это сила. Что умение отключать эмоции — дар. Теперь я понял: это проклятие.

Потому что единственный человек, который мог бы заполнить эту пустоту, сейчас там. Дома. Одна. Без защиты.

Из-за него.

— Марко, — сказал я тихо. — Выйди.

— Энцо...

— Выйди.

Он вышел.

Дверь закрылась.

Мы остались вдвоём.

— Энцо, — забормотал Джулио. — Энцо, я всё отработаю. Я всё сделаю. Я убью любого, кого скажешь. Я...

— Ты уже убил. — Я подошёл вплотную. — Ты убил моё доверие. Ты убил покой. Ты убил надежду на то, что у меня может быть нормальная жизнь.

— Энцо...

— Она спросила меня сегодня: «Ты вернёшься?» — Я смотрел ему в глаза. — Она боится. Каждый день. Каждую ночь. А я не могу ей сказать, что всё будет хорошо, потому что такие, как ты, продают её за двести тысяч.

— Прости.

— Поздно.

Я взял нож.

Он закричал.

Я не слушал крик. Я слушал другое. Голос в голове. Её голос. «Ты вернёшься?» Она спрашивает меня каждый раз. Каждый раз, когда я ухожу. И каждый раз я обещаю вернуться.

А он хотел сделать так, чтобы я не вернулся.

Чтобы её забрали.

Чтобы с ней сделали то, после чего я бы не смог жить.

Первый удар — в плечо. Неглубоко. Чтобы не умел сразу.

Он заорал громче. Цепи загремели. Дёрнулся, пытаясь уйти, но некуда. Только стена за спиной.

— За что? — хрипел он. — Энцо, за что?

— За неё.

Второй удар — в бедро. Кровь брызнула на пол. Тёмная. Густая. Он захлёбывался криком.

Я смотрел на него и видел другое. Видел, как они врываются в дом. Как хватают её. Как она кричит. Как зовёт меня. А я не слышу.

Третий удар. В руку. Чтобы не мог больше держать оружие. Если бы он был там.

Четвёртый.

Пятый.

Я перестал считать.

Он уже не кричал. Только хрипел, всхлипывал, бормотал что-то невнятное. Про детей. Про жену. Про то, что не хотел.

Я вытер нож о его рубашку. Подошёл к столу. Взял пистолет.

Он увидел. Задёргался.

— Нет... Энцо, нет... пожалуйста...

— Она тоже будет просить.

Я поднял пистолет.

— Пожалуйста...

Выстрел.

Один.

Тишина.

Он обмяк на цепях. Голова упала на грудь. Кровь капала на пол. Кап. Кап. Кап.

Я смотрел на него. На человека, который десять лет был рядом. Который ел мой хлеб. Который смеялся моим шуткам. Который предал.

Пустота.

Ничего.

Я положил пистолет на стол. Посмотрел на свои руки. Они были в крови.

— Марко, — позвал я негромко.

Дверь открылась сразу. Он ждал. Всегда ждёт.

— Убери.

— Понял.

Я вышел из подвала. Ночь встретила меня холодом и тишиной. Сел в машину. Посмотрел на свои руки.

Дрожали.

Впервые за много лет.

Я нажал на газ.

Домой.

К ней.

---

Кьяра Моретти

Я не спала.

Сидела на кровати, обхватив колени руками, и смотрела на дверь.

Три часа ночи. Его нет.

Телефон молчал. Ни звонков, ни сообщений.

Я думала о нём. О том, куда он ушёл. О том, что случилось. О том, что он сказал про Кастеллано. Про войну. Про то, что я — его слабость.

Слабость.

Я никогда не была ничьей слабостью. Я была обузой. Проблемой. Лишним ртом. Той, кого возвращают.

А для него я — слабость.

Это пугало.

И согревало.

В полчетвёртого я услышала шаги.

Тяжёлые. Медленные. Не такие, как всегда.

Я вскочила. Подбежала к двери. Замерла.

Он шёл по коридору. Остановился у моей двери.

Я слышала его дыхание. Тяжёлое. Рваное.

— Энцо? — позвала я тихо.

Тишина.

Потом голос. Хриплый. Чужой.

— Ты не спишь?

— Нет.

Пауза.

— Открой.

Я открыла.

Он стоял в коридоре. Свет из моей комнаты падал на его лицо.

Оно было белым. Глаза — пустыми. На руках... на руках я увидела кровь. Засохшая. Тёмная. Под ногтями. На запястьях.

Я замерла.

— Энцо...

— Не бойся. — Он смотрел на меня. — Это не моя.

Я смотрела на него. На этого человека. Который час назад убивал. Который сейчас стоял передо мной с кровью на руках.

Я должна была испугаться. Закричать. Закрыть дверь.

Вместо этого я шагнула вперёд.

— Иди в ванную, — сказала я тихо. — Я помогу.

Он смотрел на меня. В глазах — что-то такое, от чего сердце разрывалось.

— Кьяра...

— Молчи. Иди.

Я взяла его за руку.

Холодная. Ледяная.

И повела в ванную.

---

Энцо Вальтер

Я стоял в ванной и смотрел, как она льёт воду на мои руки.

Тёплая. Она лила тёплую воду. Смывала кровь.

Молча.

Не спрашивала. Не боялась. Просто делала.

— Кьяра, — сказал я.

— Молчи.

— Я убил человека.

— Я знаю.

— Он продал тебя. Кастеллано. Хотел отдать им твой адрес.

Она подняла голову. Посмотрела мне в глаза.

— Ты поэтому уезжал?

— Да.

— Ты поэтому такой?

— Какой?

— Мёртвый.

Я молчал.

Она выключила воду. Взяла полотенце. Начала вытирать мои руки. Медленно. Осторожно. Как будто я был ранен.

— Кьяра.

— Что?

— Ты должна меня бояться.

Она посмотрела на меня. Долго.

— Я боюсь, — сказала тихо. — Но не за себя.

— А за кого?

— За тебя.

У меня внутри всё оборвалось.

— Зачем?

— Затем, что ты... — Она замолчала. Отвела взгляд. — Затем, что ты мне нужен.

Я смотрел на неё. Не верил.

— Повтори.

Она подняла глаза.

— Ты мне нужен, Энцо. И это самое страшное, что со мной было.

Я шагнул вперёд. Обнял её. Прижал к себе так сильно, что она пискнула.

— Прости, — шепнул я. — Прости, что втянул тебя в это. Прости, что не уберёг. Прости...

— Замолчи. — Она обняла меня в ответ. — Замолчи, придурок.

Мы стояли так долго.

А за окном начинался рассвет.

Новый день.

Новая война.

Но мы были вместе.

И это было важнее всего.