20. Навсегда

Энцо Вальтер

Мы подъехали к складу за час до рассвета, когда небо на востоке только начинало светлеть, а в порту было тихо — слишком тихо для места, где держат людей. Четыре машины, двенадцать человек, и я, сжимающий пистолет так сильно, что костяшки белеют

Марко заглушил двигатель в трёхстах метрах от ворот и развернул ко мне планшет.

— Двое у входа, — сказал он тихо. — Внутри не меньше шести, может, восемь. Камеры по периметру, но я вижу слепую зону с левой стороны, там можно пройти.

— План тот же, — ответил я, даже не глядя на экран. — Я иду первым, а остальные за мной.

— Энцо, если их там больше восьми, нам понадобится подкрепление.

— Мне плевать, сколько их, Марко. — Я посмотрел ему в глаза, и он, кажется, увидел там то, что заставило его замолчать. — Она там уже четвёртый день. Я не собираюсь ждать ни минуты.

Он хотел сказать что-то ещё, но передумал. Только кивнул и вышел из машины.

Я вылез следом. Пистолет в правой руке, нож в левой. За спиной — мои люди, молчаливые тени в предрассветных сумерках. Холодный ветер с моря пах солью и ржавчиной. И ещё чем-то тоскливым, от чего хотелось выть.

---

Первый охранник у ворот умер без звука. Я подошёл сзади, зажал рот, провёл лезвием по горлу — и он осел на землю как мешок с песком, даже не дёрнулся. Второй оказался быстрее — услышал шум, повернулся, открыл рот, чтобы крикнуть, но Марко уже был рядом, и удар в челюсть отправил его в темноту без единого звука.

— Чисто, — прошептал Марко, вытирая нож о куртку охранника.

Я кивнул, и мы скользнули внутрь через боковой проход.

Внутри склада было темно и холодно. Пахло сыростью, плесенью и чем-то сладковатым — старым маслом или старой кровью, я не хотел думать о том, что это могло быть. Лампочка под высоким потолком мигала с равномерным интервалом, бросая жёлтые тени на ржавые стены и грязный бетонный пол.

Я шёл первым, ступая бесшумно, как учили много лет назад. За мной Марко и остальные.

В коридоре за углом я услышал голоса — двое, может, трое. Остановился, прижался спиной к холодной стене, выглянул. Двое с автоматами стояли у железной двери в конце коридора, курили и переговаривались на пониженных тонах. Я повернулся к Марко, показал два пальца, потом провёл по горлу. Он кивнул, и мы двинулись одновременно.

Я взял того, что слева — рука на рот, лезвие по горлу, тело на пол. Марко — того, что справа — глухой удар в основание черепа, и готово. Два трупа упали на бетон почти синхронно, и тишина снова заполнила коридор.

Я уже хотел толкнуть дверь, когда из-за угла выскочил третий — тот, кого мы не заметили. Он успел вскинуть автомат, я отшатнулся — пуля ушла в стену в сантиметре от виска, раскрошив бетон. Я выстрелил в ответ — раз, два, три — и он упал, даже не вскрикнув.

— Быстрее, — прошипел Марко. — Сейчас сбегутся все.

Я ударил ногой по двери, и она распахнулась.

Там, в углу, на стуле, привязанная к нему верёвками, сидела она. Я узнал её сразу, даже в полумраке, даже со спины. Худые плечи, спутанные волосы, голова опущена. На руках — засохшая кровь.

Мир сузился до одного звука: её дыхания. Хриплого, слабого, но живого.

— Принцесса — сказал я, и собственный голос показался мне чужим.

Я разрезал верёвки одним движением ножа, и она обмякла — я едва успел подхватить её, чтобы она не упала. Такая лёгкая. Слишком лёгкая.

— Кьяра, — повторил я, осторожно поднимая её лицо за подбородок.

Она открыла глаза. Мутные, невидящие, но в них мелькнуло что-то живое, когда она узнала меня. Зрачки расширились, и я увидел в них страх, боль и... облегчение.

— Энцо, — прошептала она. Губы потрескались, голос хриплый, почти чужой. — Ты пришёл.

— Я здесь, принцесса. — Я прижал её лоб к своему, чувствуя, как она дрожит. — Я здесь. Нужно уходить, пока нас не увидели.

Я подхватил её на руки. Она весила как ребёнок — страшно мало. Холодная, как лёд. Я прижал её крепче, пытаясь передать своё тепло.

В коридоре уже стреляли. Марко и остальные держали оборону, отстреливаясь от людей Кастеллано, которые выбегали из боковых помещений. Пули свистели над головой, крошили бетонные стены, рикошетили от ржавых бочек. Грохот стоял нечеловеческий.

— Уходим! — крикнул Марко. — Я прикрою!

Я бежал, прижимая её к себе, закрывая своим телом. Она не шевелилась — только дышала, тяжело и хрипло, и этот звук был единственным, что я слышал сквозь грохот выстрелов. Я чувствовал, как бьётся её сердце — слабо, но ровно. И молился всем богам, в которых не верил, чтобы оно не остановилось.

На улице — темнота, холод, запах пороха. Кто-то открыл заднюю дверь одной из машин, я закинул её на сиденье, залез следом.

— Выезжаем! — крикнул Марко, и машина рванула с места.

———

Дома я уложил её на кровать в своей комнате.

Она потеряла сознание ещё в машине — или просто уснула от истощения. Её голова безвольно откинулась на подушку, когда я опустил её на кровать. Я замер на секунду, боясь, что она не дышит.

Нет. Грудная клетка поднималась и опускалась. Медленно. Тяжело. Но поднималась.

Я сел рядом с кроватью и взял её руку.

Я сжал её ладонь. Она была холодной. Пальцы в бинтах — грязных, пропитанных засохшей кровью.

Я прижался губами к её костяшкам.

— Только живи, — прошептал я. — Пожалуйста. Только живи.

Я смотрел на её лицо. На синяки под глазами — тёмные, провалившиеся. На разбитую губу — запёкшаяся кровь, трещина посередине. На ссадину на скуле — вокруг неё расползлась желтоватая гематома.

Внутри меня поднималась такая ярость, что я боялся — если не сдержусь, разнесу полкомнаты.

Кастеллано. Маттео. Все, кто причастен. Каждый заплатит.

Я снова перевёл взгляд на неё. На то, как её ресницы дрожат во сне. Как она хмурится, будто даже в беспамятстве пытается защититься. Как её пальцы — те, что я держал — чуть сжали мою ладонь.

Я замер.

Она знала, что я рядом. Даже в этом состоянии.

Я выдохнул. Впервые за несколько часов.

— Ты в безопасности, — прошептал я. — Я рядом.

Марко заглянул в комнату.

— Врач будет через полчаса. Энцо, ты сам ранен.

— Не сильно, — ответил я, не поднимая головы.

— Рану нужно обработать

— Потом

---

Врач приехал через сорок минут. Пожилой мужчина, который работал на клан много лет. Он осмотрел её, обработал раны, перевязал, послушал лёгкие, проверил зрачки.

— Сильное истощение, — сказал он, складывая инструменты в чемоданчик. — Обезвоживание. Сильный ушиб грудной клетки — рёбра целы, но болеть будет долго. Порезы глубокие, но жизненно важные органы не задеты. Физически поправится через несколько недель.

Он оставил лекарства, инструкции и ушёл.

---

Я не спал всю ночь.

Сидел рядом с кроватью и смотрел на её лицо. Я поправил одеяло, убрал прядь волос с её лица. И прошептал в тишину:

— Ты в безопасности. Я здесь. И никому — слышишь? — никому я не дам тебя больше тронуть.

---

Она спала больше, чем бодрствовала.

Я приносил еду и воду, менял повязки. Марко привозил Адель — они сидели рядом, Кьяра гладила её по голове, улыбалась. Слабо. Но улыбалась.

Я почти не спал. Сидел рядом с её кроватью, смотрел, как она спит. Думал о том, что мог потерять её. О том, что без неё — пустота. Такая, которую ничем не заполнить.

Однажды ночью, когда она, как мне казалось, спала, я наклонился и прошептал:

— Я люблю тебя, Кьяра. Ты меня слышишь? Люблю.

А через минуту заметил, что уголки её губ чуть дрогнули. Она не спала. И слышала всё. Я хотел что-то сказать, но не стал. Только сжал её ладонь чуть сильнее.

---
Однажды утром я услышал шум из своей комнаты — глухой удар, потом тишина. Я замер у двери, прислушался.

Ничего. Потом — тихое, сдавленное: «Чёрт».

Я зашёл.

Она стояла на коленях у моей кровати, вцепившись в край матраса. Лицо белое, зубы сжаты. Рядом — скомканное одеяло, подушка на полу. Она пыталась встать сама. И не смогла.

— Уйди, — сказала она, не глядя на меня.

— Кьяра...

— Уйди, я сказала!

Я остался стоять в дверях.

Она попыталась снова — упёрлась ладонями в матрас, напрягла руки, попробовала подняться. Грудная клетка отозвалась болью — она замерла, закусила губу и выдохнула сквозь зубы. Потом снова опустилась на колени.

— Не могу, — прошептала она. — Я даже встать не могу.

Голос дрожал. Не от боли — от злости. От бессилия.

Я подошёл, присел рядом.

— Дай я помогу.

— Не надо. Я сама.

— Не надо геройствовать.

— А что мне остаётся?! — она подняла на меня глаза, и я увидел в них слёзы. Не те, тихие. Другие. Злые. Отчаянные. — Я ничего не могу. Я не могу встать, я не могу дышать без боли, я не могу даже... — она замолчала, сжала кулаки. — Я ненавижу это.

Я не сказал ничего. Просто взял её за руки, поднял — медленно, осторожно — и посадил на кровать. Она не сопротивлялась. Только отвернулась, чтобы я не видел её лица.

— Ты поправишься, — сказал я.

— А если нет?

— Поправишься.

— Ты не врач.

— Я знаю тебя, — сказал я. — Ты сильнее, чем думаешь.

Она долго молчала. Потом вытерла глаза ладонью — той, что была в бинтах

Я осторожно обнял ее. Она уткнулась лицом мне в плечо и замерла. Я чувствовал, как она дрожит.

— Я ненавижу быть слабой, — прошептала она.

— Ты не слабая, — ответил я. — Ты жива, а это другое.

———

Я вернулся с утренней пробежки и увидел её на кухне. Она сидела за столом, обхватив кружку с кофе обеими руками, и смотрела в окно на сад.

— Кто разрешил вставать? — спросил я, останавливаясь в дверях.

— Я сама себе разрешила, — ответила она, не оборачиваясь.

Я подошёл, сел напротив. Посмотрел на её руки — шрамы уже затянулись, но останутся навсегда. Тонкие розовые линии на бледной коже.

— Болят? — спросил я.

— Немного. Но уже не так, как в первые дни.

— Дай посмотрю.

Я взял её ладонь, осторожно развернул, провёл пальцем по рубцам. Она не отдёрнула руку.

— Будешь ненавидеть меня за это? — спросил я.

— За что? За то, что спас?

— За то, что не уберёг.

Она посмотрела мне в глаза.

— Ты пришёл, Энцо. Ты вытащил меня оттуда. Ты рисковал собой и своими людьми. За что я должна тебя ненавидеть?

— Я не знаю.

— Вот и я не знаю, поэтому давай не будем придумывать того, чего нет.

Мы пили кофе молча, и это молчание было не тяжёлым. Оно было — нашим. Между нами осталось что-то недосказанное — то, что должно переболеть само.

Я смотрел, как она смотрит в сад, и думал: не сейчас. Но когда-нибудь придётся.

———

Я вернулся поздно. Почти в два часа ночи.

Это был первый день за последнюю неделю, когда я наконец выехал из дома. Всё это время я сидел рядом с ней — менял повязки, откладывал дела, которые не требовали моего присутствия. Марко крутился один, но сегодня без меня было никак. Пришлось ехать.

Совещание затянулось — доклад о передвижениях людей Кастеллано, решение по спорной территории, потом бумаги, потом разговор с адвокатом. Голова гудела, в висках стучало. Я поднялся в свою комнату, мечтая только об одном — скорее бы оказаться рядом с ней.

Она не спала. Сидела на подоконнике, поджав колени к груди, и смотрела в окно на сад. Луна висела низко, огромная и бледная, и в её свете волосы Кьяры казались серебряными.

Она даже не обернулась, когда я вошёл.

— Энцо, — сказала она тихо.

— М?

— Помнишь ты тогда сказал, что любишь меня?

Я закрыл дверь и подошёл к окну. Встал рядом, прислонившись плечом к стене.

— Помню, — сказал я.

— А почему больше не говоришь?

Я помолчал.

— Ты не ответила, — сказал я. — Тебе нужно время

— А если я отвечу сейчас? — Она посмотрела на меня.

— Что ты ответишь?

Она спустила ноги с подоконника. Медленно, осторожно. Встала. Шагнула ко мне. Взяла меня за руку.

— Я тоже люблю тебя, Энцо. Я поняла это там, на складе.

Она сглотнула.

— Когда меня били. Я думала не о боли. Я думала: вот я умру сейчас, а ты так и не узнаешь. Не узнаешь, как сильно ты мне нужен.

Я молчал. Просто смотрел на неё.

— Ты пришёл, — продолжила она. — Ты вытащил меня. Ты был рядом все эти недели. Я слышала, как ты говорил, что любишь меня, когда думал, что я сплю. Я знала, что ты держишь меня за руку, даже когда не могла открыть глаза.

Она замолчала. В лунном свете её глаза блестели. Она поднялась на цыпочки, опираясь ладонями о мою грудь, и потянулась ко мне.

Её губы коснулись моих — робко, почти невесомо, будто она всё ещё боялась поверить. Я замер, давая ей время. Давая ей выбор.

А потом она прижалась сильнее.

И меня понесло.

Я сжал её в объятиях — крепко, жадно, будто пытаясь вжать в себя, сделать частью собственного тела. Столько недель я касался её только чтобы сменить повязки, поправить одеяло, помочь встать. Столько недель я держал себя в узде. А теперь — всё.

Моя ладонь легла на её затылок, запуталась в волосах. Она выдохнула мне в губы — прерывисто, горячо — и ответила с той же силой. Её пальцы впились в мои плечи, ногти царапнули кожу. В этом не было нежности. В этом был голод. Долгий, сдерживаемый, рвущийся наружу.

Я целовал её так, будто хотел забрать всю боль, что ей пришлось пережить. Будто мог стереть эти недели одним движением губ. Будто если буду держать достаточно крепко — она никогда больше не исчезнет.

Она отстранилась первой. Дыхание сбито, губы припухшие, глаза горят. Но на лице — была улыбка.

— Я хочу остаться с тобой, — сказала она. — Навсегда.

Я прижал её к себе снова. Уткнулся лицом в её волосы. Они пахли домом.

Навсегда.