1. Двойной эспрессо
Энцо Вальтер
Я не должен был здесь находиться.
Мысль пришла ровно в тот момент, когда я толкнул дверь какой-то кофейни. Колокольчик звякнул — это резануло по нервам, как скальпель.
Пальцы всё ещё помнили тяжесть пистолета. Хотя я оставил его в машине. Глупо таскать оружие туда, где пахнет корицей и крутят джаз.
Час назад я смотрел в глаза человеку, который задолжал триста тысяч, и час назад он понял, что жить ему осталось ровно столько, сколько нужно чтобы поставить подпись на бумаге.
Я не любил убивать.
Я люблю, когда люди понимают, что я могу их убить.
Сейчас мои костяшки были разбиты. Не в кровь, но кожа содрана. Пришлось объяснять правила игры чуть доходчивее, чем планировал. Запекшаяся кровь стягивала кожу, я конечно знал, что выгляжу не как посетитель кофейни, а как участник подпольного боя, забывший принять душ. Но меня это не сильно волновало.
В зале тепло, но не многолюдно. Что было очень хорошо в моем случае.
Несколько студентов с ноутбуками сидели где-то в углу, девушка с коляской и пожилая пара, делящая один круассан на двоих.
Нормальная жизнь.
Та, о которой я ее мог даже мечтать.
Я сел за столик у окна — отсюда было видно вход и часть улицы. Привычка контролировать все происходящее, въевшаяся в кровь за столько лет.
— Что будете заказывать?
Голос низкий. Для девушки — слишком. Спокойный. Без той слащавой любезности, которой меня обычно обслуживают официанты, чующие запах денег или опасности.
Я поднял глаза и забыл, что хотел сказать. Она стояла с блокнотом, но не смотрела в него, а смотрела на меня.
Прямо, без страха, без любопытства, без липкого подобострастия.
Просто смотрела.
Серые глаза были почти прозрачные, как вода в горном ручье. Холодные? нет. Пустые? тоже нет.
Они были спокойные. Абсолютно, пугающе спокойные.
Черные волосы стянуты в низкий хвост, худые плечи под форменной рубашкой, и эта глупая кепка с логотипом — на ней сидела как корона.
— Кофе, — сказал я и мысленно приказал себе: соберись, Вальтер. Ты не мальчик, чтобы так реагировать на смазливую мордашку в дурацкой кепке. Ты глава клана. Ты прошёл огонь, воду и медные трубы. Ты можешь контролировать себя.
— У нас тринадцать видов, — она даже не улыбнулась, ни тени улыбки, просто сказала: будьте конкретнее, и я моргнул, потому что когда в последний раз кто-то просил меня быть конкретнее?
Мои люди замирают по стойке смирно от одного взгляда, итальянские партнеры соглашаются на любые условия, пока я еще рот открываю, а эта девчонка в кепке смотрит так, будто я надоедливый посетитель, отвлекающий ее от важных дел, и ей плевать, кто я такой и сколько у меня денег.
— Эспрессо, — выдохнул я, — двойной.
— Сахар?
— Нет.
Она кивнула и ушла, даже не записала, просто развернулась и ушла, оставив после себя легкий запах ванили и чего-то еще, чего я не мог определить, но что заставило меня смотреть ей вслед дольше, чем следовало бы.
Движения четкие. Она не бегала по залу, как другие официантки, охотящиеся за чаевыми. Она перемещалась. Точно. Быстро. Не отвлекаясь.
Я отвернулся к окну, попытался вспомнить, зачем вообще сюда зашел, кажется убить время перед встречей с итальянцами, или просто не хотел возвращаться в пустой пентхаус, где ждет только виски и стопка отчетов, которые я прочитаю быстрее, чем бухгалтеры их составят, но мысли возвращались к ней, к этим серым глазам и спокойному голосу.
— Ваш эспрессо.
Она поставила передо мной маленькую темную чашку с идеальной пенкой цвета лесного ореха, и рядом поставила стакан воды с долькой лимона, без просьбы, без вопроса, просто поставила, и я посмотрел на нее снова.
— Я не просил воду.
— Я знаю, — она уже развернулась, но задержалась на секунду, и я увидел, как она чуть прикусила губу, будто решая, стоит ли продолжать разговор. — Эспрессо пьют с водой, чтобы очистить рецепторы, иначе не почувствуете вкус.
— А если я не хочу чувствовать вкус? — спросил я, и это был вызов, я сам не знал зачем я это говорю, просто хотел, чтобы она задержалась еще на минуту, чтобы снова посмотрела на меня этими своими прозрачными глазами. — Мне просто нужен кофеин.
Она посмотрела на меня тем же изучающим взглядом, не оценивающим, а будто я насекомое под стеклом, интересное, но не имеющее к ней отношения, и сказала:
— Тогда зачем вы пришли сюда? Через дорогу сетевая кофейня, там ведро помоев с сиропом за два евро, вам бы подошло.
Я открыл рот, закрыл, открыл снова, потому что она что, серьезно? Она всегда так разговаривает с клиентами? Я Вальтер, мать вашу, люди дрожат при моем имени, а эта девчонка стоит и объясняет мне, куда мне идти за кофе.
— Вы всегда так разговариваете с клиентами?
— Только с теми, кто заказывает эспрессо и говорит, что не хочет чувствовать вкус, — она чуть наклонила голову, и я заметил, как на ее губах мелькнула тень улыбки, чуть заметная, но я увидел. — Это оскорбляет мою профессию.
И ушла.
Я смотрел, как подходит к стойке. Берет новый заказ. Начинает готовить сложный напиток с молоком и карамелью. Руки двигались быстро. Без суеты. Она не улыбнулась следующему клиенту. Просто приняла заказ. Кивнула. Работала.
Взял чашку. Сделал глоток.
И чуть не рассмеялся.
Кофе был идеальным. Горьким. Плотным. С долгим шоколадным послевкусием. Таким, каким должен быть настоящий эспрессо. Таким, какой я пил в Милане много лет назад. Когда ещё был просто наемником. Не хозяином положения.
Допил кофе. Запил водой. Как она велела.
Посидел ещё пять минут. Хотя делать здесь было абсолютно нечего.
Потом встал. Положил на стол купюру — вдвое больше счета. Вышел.
На улице моросил дождь. Февраль в этом городе всегда мокрый и противный. Сел в машину. Включил двигатель. И поймал себя на том, что смотрю не на дорогу. На окна кофейни.
Сквозь запотевшее стекло — она двигалась между столиков. Черный хвост. Тонкие руки. Полное безразличие ко всему происходящему.
Я нажал на газ. Уехал на встречу, которая решит судьбу трех районов и пары десятков людей, не знающих, что их жизнь зависит от моего настроения.
Но всю дорогу думал не о сделке.
Думал о том, как она сказала: «Это оскорбляет мою профессию».
Интересно, что ещё она считает оскорблением?
---
Кьяра Моретти
Я заметила его сразу, как только он вошёл, и не потому что он был красив — хотя, наверное, для кого-то красивым он точно казался, с этими широкими плечами, тяжёлой челюстью и тёмными волосами, небрежно зачёсанными назад, — а потому что он был опасным, и эту опасность я чувствовала носом, как собаки чуют грозу, потому что выросла в районе, где такие вещи не объясняют словами, а впитывают с кожей. Мой отец был опасным человеком, а когда его не стало, я научилась выживать сама, и сейчас, стоя за стойкой кофейни и делая вид, что моя жизнь — это обычная жизнь двадцатитрёхлетней девушки, которая копит на квартиру и мечтает открыть своё дело, я всё равно помнила этот запах — металла и чего-то сладковатого, как перезревшие фрукты, запах власти, а не страха, потому что страх пахнет иначе.
Мужчина за столиком у окна излучал эту власть каждой клеткой своего тела: он сидел неподвижно, но в этой неподвижности чувствовалась пружина, смотрел на улицу, но видел всё, что происходит в зале, контролировал каждый вход, каждый выход, каждое движение за спиной, а на его костяшках была содрана свежая кожа — час, может, два назад, — и он даже не заклеил её, не обработал, будто такая мелочь не заслуживала внимания. Любая нормальная девушка испугалась бы, но я давно перестала быть нормальной после смерти отца, детского дома, четырёх приёмных семей, которые возвращали меня «за сложный характер», и самостоятельной жизни с шестнадцати — всё это убило во мне способность бояться незнакомцев, оставив только один страх: снова оказаться в клетке.
Я подошла к его столику с блокнотом, хотя могла принять заказ и с расстояния, просто хотела посмотреть ближе, понять, ошиблась или нет, и когда он поднял глаза, я чуть не сделала шаг назад, потому что смотрела в глаза человека, который видел настоящую смерть не один раз, и в них была такая глубокая, выжженная пустота, что на секунду показалось, будто я стою над пропастью, но я не отвела взгляд — я научилась не отводить взгляд, когда внутри всё кричит «беги», потому что бежать некуда, бежать всегда некуда.
— Кофе, — сказал он низким, хриплым голосом человека, который много курит и мало спит.
— У нас тринадцать видов, — ответила я ровно, без эмоций. — Будьте конкретнее.
Он моргнул, удивлённый или рассерженный, я не поняла — лицо у него было как маска, но в глазах что-то мелькнуло, интерес или раздражение, — и сказал:
— Эспрессо. Двойной.
— Сахар?
— Нет.
Я кивнула и ушла, не потому что хотела быть грубой, просто не видела смысла задерживаться — клиент сделал заказ, я выполню, всё просто, но пока готовила эспрессо, чувствовала его взгляд, изучающий, и мне это совсем не понравилось.
Когда я отнесла кофе, поставила воду и сказала про рецепторы — это было профессиональное, потому что я правда ненавижу, когда люди заказывают хороший кофе и пьют его как лекарство, не чувствуя вкуса, всё равно что купить картину и повесить в тёмном чулане, — он посмотрел на меня исподлобья и спросил, провоцируя или проверяя:
— А если я не хочу чувствовать вкус? Мне просто нужен кофеин.
— Тогда зачем вы пришли сюда? Через дорогу есть сетевая кофейня, там наливают ведро помоев с сиропом за два евро, вам бы подошло.
Я сказала это и замерла, потому что знала — перебор, могут уволить, но внутри что-то щёлкнуло, тот самый «сложный характер», из-за которого меня возвращали в детдом, а он открыл рот, закрыл, открыл снова, как рыба, выброшенная на берег, и вдруг в его глазах мелькнуло что-то живое — не пустота, не опасность, что-то человеческое.
— Вы всегда так разговариваете с клиентами?
— Только с теми, кто заказывает эспрессо и говорит, что не хочет чувствовать вкус, — ответила я, чуть наклонив голову. — Это оскорбляет мою профессию.
Я ушла, пока он не успел ответить, и сердце колотилось где-то в горле, когда я встала за стойку и мысленно ругала себя — не лезь, не привлекай внимания, особенно таких, особенно тех, у кого на костяшках свежие раны и пустота в глазах, — но краем глаза следила, как он допивает кофе медленно, смакуя каждый глоток, будто правда пытался почувствовать вкус, потом запивает водой, сидит, встаёт, оставляет на столе купюру в сто евро при стоимости эспрессо четыре.
Я подошла убрать посуду, когда он вышел, взяла деньги и хотела догнать, чтобы отдать сдачу, но он уже садился в чёрный внедорожник с тонированными стёклами — такие машины не покупают люди со средней зарплатой — и я сунула купюру в карман фартука, решив сказать хозяину, что это чаевые, хотя он не любит, когда мы берём крупные, говорит, это смущает других клиентов. Но этот клиент уже уехал, и, надеюсь, больше не вернётся.
Надеюсь.
Почему-то эта мысль прозвучала не как уверенность, а как вопрос.
---
Энцо Вальтер
В машине зазвонил телефон, и Марко спросил, где я, потому что итальянцы уже полчаса ждут, на что я ответил, что еду, а когда он поинтересовался, всё ли со мной в порядке, я бросил взгляд в зеркало заднего вида, где кофейня исчезала в дождевой дымке, и сказал, что всё нормально, но он не поверил — голос не в порядке, — и мне пришлось осадить его одним словом, после чего он замолчал, как всегда умный, понимающий всё с первого раза.
Я провёл рукой по лицу, чувствуя, как пальцы пахнут кофе и чем-то ещё, ванилью или тем неуловимым, что осталось от неё, и нажал на газ сильнее, вдавил педаль в пол, потому что всё это было глупо,— через два часа я убью время на переговорах, подпишу бумаги, может быть, пристрелю кого-нибудь для острастки, вернусь в свой пустой пентхаус, напьюсь виски и лягу спать, а утром проснусь и забуду про серые глаза и голос, сказавший, что я оскорбляю её профессию.
Забуду. Обязательно.